# Статьи из газеты "Русь"

Иван Сергеевич Аксаков

<О рассказе Л. Н. Толстого "Чем люди живы">.

<О кончине И. С. Тургенева>.

<Тургенев и молодые поэты>.

Аксаков Иван Сергеевич


<Статьи из газеты "Русь">


----------------------------------------------------------------------------

Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика / Сост., вступит,

статья и коммент. А. С. Курилова. - М.: Современник, 1981. (Б-ка "Любителям

российской словесности").

OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru

----------------------------------------------------------------------------


<О рассказе Л. Н. Толстого "Чем люди живы">


Какая прелесть - этот рассказ графа Л. Н. Толстого, помещенный в

декабрьской книжке "Детского отдыха" - "Чем люди живы" (более подробный

отчет о котором помещен ниже, в отделе критики и библиографии)! Что за

эпическая простота, какой художественный реализм при самом идеалистическом

содержании! Мы давно, по поводу одной сцены в романе "Война и мир" (встреча,

взаимное прощение двух смертельно раненных соперников и чувство христианской

любви, внезапно их осенившее), тогда еще высказали мнение {1}, что если граф

Толстой и реалист, то в нем несомненно кроется способность выразить в строго

реалистической форме самые неуловимые, тончайшие, самые возвышенные, именно

христианские движения души, дать им, так сказать, художественную, такую же

тонкую плоть и воздействовать ими на душу читателя. Много было толков о

новом, якобы мистическом направлении автора, о том, что он уже погиб для

искусства... {2} Напечатанный рассказ свидетельствует о противном.

Художник-реалист не погиб в нем, но только стал художником внутренно

просветленным, для которого освятилось искусство, раскрылся целый новый мир

художественного творчества и нравственного служения. Говорят, что за этим

рассказом последуют и еще два рассказа в том же прекрасном детском журнале.

Гр. Толстой может успокоиться: его художественная деятельность вполне

благотворна, - пусть только он сам не хоронит в себе божьего дара.


<О кончине И. С. Тургенева>


22 августа скончался в Буживале (поместье близ Парижа) Иван Сергеевич

Тургенев. Кончина нашего знаменитого писателя не была неожиданностью. Более

четверти века постоянным его местопребыванием были чужие края, и в Россию он

являлся только гостем; едва ли бы даже можно было ожидать от него новых

блестящих произведений, раскрывающих нашему общественному сознанию

какую-нибудь новую сторону русской _общественной_ жизни, внутренний смысл

возникающих в ней явлений и направлений (как, например, в "Рудине",

"Дворянском гнезде", "Отцах и детях" и т. д.). И тем не менее смерть его

образует пустоту, которую заместить некем и нечем, вызывает, - по крайней

мере в литературно-общественной среде, - скорбное чувство обеднения и

сиротства. Старые крупные мастера сходят в могилу или с поприща; на смену им

не является или, вернее сказать, не настала еще пора явиться новым...

Тургеневым замыкается целый период нашей художественной литературы и

общественного развития, запечатленный особенным _типом_ - идеализмом

сороковых годов, несомненно возвышенным и гуманным, но более или менее

неопределенным, малосодержательным, почти беспочвенным, более эстетическим,

чем нравственно-доблестным; почти систематически чуждавшимся русского

народного и исторического духа или, по крайней мере, сильно

космополитическим, ощущавшим себя на Западе Европы несравненно более дома,

чем в родной стране. В родной стране, впрочем, этот идеализм (нередко в

литературе называемый "западничеством") обрел себе одно определенное,

реальное явление жизни, к борьбе с которым, хотя бы лишь во имя "гуманности"

и "общеевропейских культурных" начал, и приложил он с полною искренностью

возможные для него усилия - в общем союзе с людьми так называемого народного

направления: мы разумеем здесь _крепостное право_, уничтожение которого

поэт-художник Тургенев поставил, по его словам, главною задачею своей жизни.

И действительно, своими "Записками охотника" - едва ли не самым лучшим из

его созданий - сослужил он своему отечеству и народу поистине добрую службу,

после которой, однако, т<о> е<сть> после освобождения крестьян, именно в

1861 г. и променял Россию на постоянное жительство за границей {1}. Тем не

менее Тургенев, как истинный художник, а по природе своей, наперекор своему

воспитанию и так называемым "убеждениям", и вполне русский человек (и какой

благодушный, мягкосердечный, симпатичный человек!), сам из русского же

дворянского гнезда, умел воспроизводить не одни только отрицательные, но

иногда, с невольным сочувствием, и некоторые положительные черты русской

народной жизни. Но тонкий и умный наблюдатель, он не останавливался на этих

чертах, потому что уже не в силах был высвободить свою мысль из плена,

которому отдал ее смолоду - "_в послушание вере_", т<о> е<сть> своей

слепой безусловной вере в "западноевропейскую цивилизацию" и "прогресс"...

Судьба этого прогресса в России, в среде подрастающих поколений, постоянно

привлекала его внимание и на чужбине, - и с свойственною ему чуткостью он

угадал и возвел в типы многие болезненные явления нашего развития; при этом

правда художника, вопреки его собственному желанию, брала верх над неправдой

мыслителя... Но не как мыслителя и гражданина, а как великого русского

художника, одного из двигателей нашего общественного самосознания, как

великого мастера русского слова будет поминать его вечно, с признательностью

и любовью, Россия.


<Тургенев и молодые поэты>


Лет пять или шесть назад, в один из своих приездов в Москву, Тургенев

рассказал нам следующее (речь шла о современной русской поэзии): "Получаю я

однажды в Париже, при письме, толстую тетрадь - вернее, целый рукописный

том, русских стихотворений под общим заглавием: "Из-за решетки". Заглавие

уже само давало уразуметь, от какой категории или направления молодых людей

был этот том прислан: не то чтоб они все сидели за решеткой, но могли бы

сидеть иди, по крайней мере, числили себя в разряде гонимых. Но не в том

дело. Письмом пояснено, что стихи принадлежат действительно разным молодым

авторам, которым бы желалось знать мое мнение; мне сообщен был и адрес -

кому и куда прислать ответ. Один вид этой рукописи уже сильно порадовал

меня: я знал антиэстетические тенденции молодого поколения, - ну а ведь тут,

очевидно, сказалась в них потребность художественной формы для выражения

мысля!.. Можете себе представить, с какою жадностью принялся я за чтение...

и вообразите мой ужас: не только никакого проблеска замечательного

дарования, но совершенное невежество - в смысле художественном. Точно будто

никаких у нас великих мастеров поэтического слова и не бывало, точно мы

сызнова начинаем лепетать стихами, проделываем первые робкие опыты в русской

поэзии!.. Стихотворения были разного, не одного только гражданского

содержания... Я перечел еще раз и пришел к убеждению, что юные авторы,

наверное, никогда не читали ни Пушкина, ни Лермонтова, не говоря уже о

Баратынском, Тютчеве и других поэтах, кроме разве некоторых пьес Некрасова.

Возвращая рукопись, я написал им письмо, в котором, конечно, постарался не

оскорблять юного авторского самолюбия, однако же в самой мягкой форме

спросил-таки их, читали ли они такое-то и такое-то стихотворение Пушкина

(или же иного поэта)? На подобный вопрос - пояснял я - наводит меня то

соображение, что едва ли бы автор, например, вот этой стихотворной пьесы

решился коснуться своей темы, если бы знал, что эту тему уже разработал

Пушкин, да и как еще разработал! И так далее, я перебрал несколько пьес... И

что же? Через несколько времени я получил ответ, что ведь это действительно

так! Молодые авторы сознавались сами, что им лично не привелось никогда

читать нм Пушкина, ни других поэтов, кроме разве стихов, помещенных в

хрестоматиях!..."

Одним словом, оказалось, что целое молодое поколение (а может быть, и

несколько их), попав под полосу писаревского влияния, под видом "прогресса"

попятилось назад и осталось, по крайней мере в области литературного

развития, духовно искалеченным и круглым невеждой. Можно ли было

предположить, что журнальные бредни юноши Писарева, который безостановочно

тискал все, что, бывало, взбредет ему в голову, и который однажды, на упрек

в противоречии собственным же его словам, сказанным за год назад,

простодушно отвечал: "Я развиваюсь" {1}, - можно ли было думать, что весь

этот, казалось бы, невинный бред способен будет отозваться в учащемся

юношестве такими печальными явлениями? Стало быть, не встретил он и

противодействия со стороны педагогов, или же слишком уже бессильны явились

они против всесокрушающего авторитета такой "силы", как Писарев?! Да и как

не быть им бессильными, когда они сами воспитывали юношей в суеверном

благоговении к "последнему слову науки и жизни", сами веровали твердо, что в

"последнем слове" именно и сидит "прогресс"? Молодежь и ловила жадно всякое

наипоследнее слово, не желая и знать слов предшествовавших, ни старых

образцов, ни исторических опытов. Все это однако ж приводит к заключению,

что журнальная болтовня вовсе не остается так, без всякого воздействия на

развитие нашего юношества, тем более что журналы почти вытеснили у нас и

чтение и даже издание книг, - и что не мешало бы нашим журнальным

публицистам подобросовестнее относиться к слову да думать иногда о

последствиях, с каким может привести молодых читателей всякая

легкомысленная, с плеча написанная и тиснутая речь...

Ввиду необычайной печали, охватившей, по случаю кончины Тургенева, с

такою гремучею страстностью русское общество и особенно наши юные поколения,

можно бы предположить, что у нас действительно происходит реакция

благоприятная для истинного _искусства_ и что волны эстетических вожделений,

поднявшись со дна, грозят смыть все то грубое, грязное,

противохудожественное, что в последнее время было _по принципу_ напущено в

нашу "изящную" литературу. Нельзя же объяснить себе этот хмель, это почти

опьянение скорби только тем, что Тургенев, по выражению "Русского курьера",

"гений, пред которым преклонилась _вся Европа_" {2}, или же сочувствием к

тургеневским тенденциям и героям! К чести нашего знаменитого писателя можно

сказать, что тенденциозность его была чрезвычайно бледна, почему именно и не

вредила высшим условиям искусства. Что касается до героев, то никто,

конечно, лучше его не воспроизвел, в ярких образах, всю духовную

бескостность и дряблость или озлобленную несостоятельность российского

культурного беспочвенного человека... Если же все эти демонстрации и

манифестации в Петербурге в самом деле происходят из свободного,

самостоятельного признания нами самими его _художественных_ достоинств, из

сочувствия к Тургеневу именно как _к художнику_, то можно бы только

радоваться такому выражению скорби, несмотря на избыток фальши и

театральности. Есть чему поучиться у Тургенева нашим молодым писателям,

именно - строгому отношению его к искусству, взыскательности автора к своим

собственным творениям, его изяществу и также - _опрятности_: последнему

качеству тем более, что нечистоплотность все гуще и гуще завладевает нашей

беллетристикой. Сочувствие к Тургеневу-писателю немыслимо без одновременного

глубокого презрения и отвращения к так называемой _порнографии_, которая,

изгоняемая законом из Франции, переселяется теперь к нам, грозя совсем

захватить литературное поле {3} и, по свойственной нам неудержимой

склонности к крайнему пределу прогресса, перерождается, под авторитетным

пером автора "Торжествующей свиньи" {4}, просто в русское свинство.


ПРИМЕЧАНИЯ


<О рассказе Л. Н. Толстого "Чем люди живы">


"Русь", 1881, 19 декабря. Заглавие дано редактором Собр. соч. И. С.

Аксакова (см.: Сочинения И. С. Аксакова, т. 7. М., 1887, с. 627).

1 Где это было высказано И. Аксаковым, установить пока не удалось.

2 Имеются в виду философско-религиозные искания Л. Толстого в 1878-1880

гг., связанные с переводом и комментированием им Евангелия.


<О кончине И. С. Тургенева>


"Русь", 1883, 1 сентября. Озаглавлено нами.

1 Фактически Тургенев живет за границей начиная с июля 1856 г.; в 1863

г. он покупает в Баден-Бадене участок и строит там дом, но почти каждое лето

проводит на родине в своем имении Спасское-Лутовиново; периодически,

наездами, бывает он в Москве и Петербурге, встречается с писателями,

издателями, редакторами журналов, литературной общественностью, студенческой

молодежью.


<Тургенев и молодые поэты>


"Русь", 1883, 1 октября. Озаглавлено нами.

1 См. статью Д. И. Писарева "Посмотрим!"

2 Имеются в виду, по-видимому, слова: "...скончался человек,

признававшийся величайшим гением поэзии во всей европейской литературе со

времени Гете..." - "Русский курьер", 1883, 30 авг., с. 1.

3 И. Аксаков имеет в виду французский натурализм, представленный прежде

всего творчеством Э. Золя и его русских последователей (П. Д. Боборыкин и

др.).

4 Автором памфлета "Торжествующая свинья, или Разговор свиньи с

правдою" был М. Е. Салтыков-Щедрин (включен в гл. 6 его книги "За рубежом").

Выпад И. Аксакова объясняется, с одной стороны, несогласием с той высокой

оценкой, какую дал Салтыков-Щедрин творчеству Э. Золя ("...я признаю эту

деятельность весьма замечательною...". - См. в кн.: Салтыков-Щедрин М. Е.

Собр. соч. в 20-ти т., т. 14, М., 1972, с. 155), а с другой - вызван

направленностью памфлета, в частности, против позиции, занятой редактируемой

И. Аксаковым газеты "Русь" в первые недели после убийства народовольцами 1

марта 1881 г. Александра II.