# Несколько слов о поэме Гоголя: Похождения Чичикова, или мертвые души

Константин Сергеевич Аксаков

Константин Сергеевич Аксаков


Несколько слов о поэме Гоголя: Похождения Чичикова, или мертвые души


----------------------------------------------------------------------------


Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика / Сост., вступит,


статья и коммент. А. С. Курилова. - М.: Современник, 1981. (Б-ка "Любителям


российской словесности").


----------------------------------------------------------------------------


Мы нисколько не берем на себя важного труда отдать отчет в этом новом


великом произведении Гоголя, уже ставшего высоко предыдущими созданиями; мы


считаем нужным сказать несколько слов, чтобы указать на точку зрения, с


какой, нам кажется, надобно смотреть на его поэму.


Многим, если почти не всякому, должна показаться странною его поэма;


явление ее так важно, так глубоко и вместе так неожиданно, что она не может


быть доступною с первого раза. Эстетическое чувство давно уже не испытывало


такого рода впечатления, мир искусства давно не видал такого создания, - и


недоумение должно было быть у многих, если не у всех, первым, хотя и


минутным, ощущением: мы говорим о людях, более или менее одаренных чувством


изящного.


Так, глубоко значение, являющееся нам в "Мертвых душах" Гоголя! Пред


нами возникает новый характер создания является оправдание целой сферы


поэзии, сферы, давно унижаемой; древний эпос восстает пред нами. Объяснимся.


Древний эпос, основанный на глубоком простом созерцании, обнимал собою


целый определенный мир во всей неразрывной связи его явлений; и в нем, при


этом созерцании все обхватывающем, столь зорком и все видящем,


представляются все образы природы и человека, заключенные в созерцаемом


мире, и, - соединенные чудно, глубоко и истинно, шумят волны, несется


корабль, враждуют и действуют люди; ни одно явление не выпадает и всякое


занимает свое место; на все устремлен художнический, ровный и спокойный,


бесстрастный взор, переносящий в область искусства всякий предмет с его


правами и, чудным творчеством, переносящий его туда, каждый, с полною тайною


его жизни: будь это человек великий, или море, или шум дождя, бьющего по


листьям. Всемирно-исторический интерес, великое событие, эпоха становится


содержанием эпоса; единство духа - та внутренняя связь, которая связует все


его явления. (Мы говорим здесь про этот элемент эпоса, про необходимый


объективный его характер, не входя подробно в разбор его; дальнейшему


развитию не противоречат слова наши.) Этот древний эпос, перенесенный из


Греции на Запад, мелел постепенно; созерцание изменялось и перешло в


описание и вместе в украшение; мало-помалу бледнели фальшивые краски, более


и более выдвигалось то, что и без помощи их, и само по себе имеет интерес -


голое событие, которое в таком виде (т<о> е<сть> как голое событие) или,


будучи историческим, должно быть отнесено к истории или, будучи частным,


сделаться анекдотом про себя. История укрыла наконец свои великие события от


недостойного уже взора, столько раз их оскорблявшего; людям самим стало


смешно, и они отошли от истории: название поэмы сделалось


укорительно-насмешливым именем. Все более и более выдвигалось происшествие,


уже мелкое и мелеющее с каждым шагом, и наконец сосредоточило на себе все


внимание, весь интерес устремился на происшествие, на анекдот, который


становился хитрее, замысловатее, занимал любопытство, заменившее


эстетическое наслаждение; так снизошел эпос до романов и, наконец, до


крайней степени своего унижения, до французской повести. Мы потеряли, мы


забыли эпическое наслаждение; наш интерес сделался интересом интриги,


завязки: чем кончится, как объяснится такая-то запутанность, что из этого


выйдет? Загадка, шарада стала наконец нашим интересом, содержанием эпической


сферы, повестей и романов, унизивших и унижающих, за исключением светлых


мест, древний эпический характер {Мы не вдаемся в подробности, не упоминаем


о произведениях, в которых есть достоинство и мелькают части или бледные


оттенки эпического созерцания, но это только отрывки: само же эпическое


созерцание с своей целостью, столь важным условием, ибо сама целость его


есть вместе ручательство за него, было потеряно и унижено, - романы и


повести имеют свое значение, свое место в истории искусства поэзии; но


пределы нашей статьи не позволяют нам распространиться об этом предмете и


объяснить их необходимое явление и вместе их смысл и степень их достоинства


в области поэзии, при ее историческом развитии.}.


И вдруг среди этого времени возникает древний эпос с своею глубиною и


простым величием - является поэма Гоголя. Тот же глубокопроникающий и


всевидящий эпический взор, тоже всеобъемлющее эпическое созерцание. Как


понятно, что мы, избалованные в нашем эстетическом чувстве в продолжении


веков, мы с недоумением, не понимая, смотрим сначала на это явление, мы


ищем: в чем же дело, перебираем листы, желая видеть анекдот, спешим


добраться до нити завязки, романа, увидеть уже знакомого незнакомца,


таинственную, часто понятную, загадку, думаем, нет ли здесь, в этом большом,


сочинении, какой-нибудь интриги помудреннее; - но на это на все молчит его


поэма; она представляет нам целую сферу жизни, целый мир, где опять, как у


Гомера, свободно шумят и блещут воды, всходит солнце, красуется вся природа


и живет человек, - мир, являющий нам глубокое целое, глубокое, внутри


лежащее содержание общей жизни, связующий единым духом все свои явления. Но


нам не того надо: нам нужно внешнего содержания, анекдота, шарады, - и


дичится давно избалованное эстетическое чувство, как ребенок, которого


сажают за дело. В поэме Гоголя является нам тот прежний, гомеровский эпос; в


ней возникает вновь, его важный характер, его достоинство и широкообъемлющий


размер. Мы знаем, как дико зазвучат во многих ушах имена Гомера и Гоголя,


поставленные рядом; но пусть принимают, как хотят, сказанное нами теперь


твердым голосом; впрочем, мы хотим предупредить здесь одно недоразумение:


только неблагонамеренные люди могут сказать, что мы "Мертвые души" называем


"Илиадой"; мы не то говорим: мы видим разницу в содержании поэм; в "Илиаде"


является Греция со своим миром, со своею эпохою и, следовательно, содержание


само уже кладет здесь разницу {Кто знает, впрочем, как раскроется содержание


"Мертвых душ".}; конечно, "Илиада" именно, эпос, так исключительно некогда


обнявший все, не может повториться; но эпическое созерцание, это говорим мы


прямо, эпическое созерцание Гоголя - древнее, истинное, то же, какое и у


Гомера; и только у одного Гоголя видим мы это созерцание, только он обладает


им, только с Гоголем, у него, из-под его творческой руки восстает, наконец,


древний, истинный эпос, надолго оставлявший мир, - самобытный, полный вечно


свежей, спокойной жизни, без всякого излишества. Чудное, чудное явление! К


новому художественному наслаждению призывает оно нас, новое глубокое чувство


изящного современно будит оно в нас, и невольно открывается впереди


прекрасная даль.


Такое-то явление видим мы в поэме Гоголя "Мертвые души". Вот точка


зрения, с которой должны мы смотреть на Гоголево произведение, как нам


кажется. Пред нами, в этом произведении, предстает, как мы уже сказали,


чистый истинный, древний эпос, чудным образом возникший в России; предстает


он пред нами, затемненными целым бесчисленным множеством романов и повестей,


давно отвыкшими от эпического наслаждения. Какие новые струны наслаждения


искусством разбудил в нас он! Разумеется, этот эпос, эпос древности,


являющийся в поэме Гоголя "Мертвые души", есть в то же время явление в


высшей степени свободное и современное. Полнейшее объяснение, как, каким


образом мог он возникнуть именно у нас и что знаменует, какое значение имеет


его явление вообще и в целом мире искусства; это, разумеется, длинное


объяснение - до другого раза, а теперь прибавим несколько замечаний, которые


будут служить подтверждением нами сказанного.


Некоторым может показаться странным, что лица у Гоголя сменяются без


особенной причины: это им скучно; но основание упрека лежит опять в


избалованности эстетического чувства, у кого оно есть. Именно эпическое


созерцание допускает это спокойное появление одного лица за другим, без


внешней связи, тогда как один мир объемлет их, связуя их глубоко и


неразрывно единством внутренним мы понимаем, что интрига со всею путаницей


менее заставляет двигнуться всем внутренним силам человека, менее,


несравненно менее глубоко заставляет его, если только он может,


почувствовать, принять впечатление; интрига, анекдот занимают любопытство и


до такой степени унизили эпос в романах и повестях, что не нужно


эстетического чувства, чтоб понимать их, интересоваться ими: это может


всякий любопытный недурак; а охотнее человек принимается за то, что легче,


что не требует большого напряжения внутренних его сил. Какая же интрига


между тем, какая завязка в "Илиаде"? происшествие все в двух словах и


открыто; какая завязка, интрига в божием мире, полном жизни и единства? {Нам


скажут, может быть, что есть повести, в которых нет почтя содержания. Точно,


такие есть: зато в них одни описания; это только показывает, что они, при


отсутствии эпической силы, не имеют и анекдотического интереса.} В поэме


Гоголя явления идут одни за другими, спокойно сменяя друг друга, объемлемые


великим эпическим созерцанием, открывающим целый мир, стройно предстающий со


своим внутренним содержанием и единством, со своею тайною жизни. Одним


словом, как мы уже сказали и повторяем: древний, важный эпос является в


своем величавом течении.


И точно, созерцание Гоголя таково (не говоря вообще о его характере),


что предмет является у него, не теряя нисколько ни одного из прав своих,


является с тайною своей жизни, одному Гоголю доступною; его рука переносит в


мир искусства предмет, не измяв его нисколько; нет, свободно живет он там,


еще выше поставленный; не видать на нем следов его перенесшей руки, и


поэтому узнаешь ее. Всякая вещь, которая существует, уже по этому самому


имеет жизнь, интерес жизни, как бы мелка она ни была, но постижение этого


доступно только такому художнику, как Гоголь; и в самом деле: все, и муха,


надоедающая Чичикову, и собаки, и дождь, и лошади от заседателя до чубарого,


и даже бричка - все это, со всею своею тайною жизни, им постигнуто и


перенесено в мир искусства (разумеется, творчески, создано, а не описано,


боже сохрани; всякое описание скользит только по поверхности предмета); и


опять, только у Гомера можно найти такое творчество.


Интерес, разумеется, есть; но не интерес анекдота, занимающий в романах


и повестях; интерес эпоса, поэмы. Я думаю, ясно, какой это интерес после


того, что мы говорили о самом эпосе. Прочтя первую часть, чувствуешь


необходимость второй, чувствуешь живой интерес, но совсем не потому, чтобы


узнать, как разгадается такая-то загадка, как распутается такая-то интрига;


занимает не то, как разрешится такое-то? происшествие, но то, как разрешится


самый эпос, как явится и предстанет полное все создание, как разовьется мир,


пред нами являющийся, мир, носящий в себе глубокое содержание, тем более


что, по словам Гоголя, раздвинуться должна широкая повесть.


Какой смысл получает теперь, после всего, нами сказанного, название


поэмы, стоящее в заглавии книги! Да, это поэма, и это название вам


доказывает, что автор понимал, что производил; понимал всю великость и


важность своего дела.


Если сказать несколько слов о самом произведении, то первый вопрос,


который нам бы сделали, будет: какое содержание? Мы сказали, что здесь


нечего искать содержания романов и повестей; это поэма, и, разумеется, в ней


лежит содержание поэмы. Итак, нас могут спросить, что же в ней заключается,


что, какой мир объемлет собою поэма? Хотя это только первая часть, хотя это


еще начало реки, дальнейшее течение которой бог знает куда приведет нас и


какие явления представит, - но мы, по крайней мере, можем, имеем даже право


думать, что в этой поэме обхватывается широко Русь, и уж не тайна ли русской


жизни лежит заключенная в ней, не выговорится ли она здесь художественно? -


Не входя подробно в раскрытие первой части, в которой во всей, разумеется,


лежит одно содержание, мы можем указать, по крайней мере, на ее окончание,


так чудно, так естественно вытекающее. Чичиков едет в бричке, на тройке;


тройка понеслась шибко, и кто бы ни был Чичиков, хоть он и плутоватый


человек, и хоть многие и совершенно будут против него, но он был русский, он


любил скорую езду, - и здесь тотчас это общее народное чувство, возникнув,


связало его с целым народом, скрыло его, так сказать; здесь Чичиков, тоже


русский, исчезает, поглощается, сливаясь с народом в этом общем всему ему


чувстве. Пыль от дороги поднялась и скрыла его; не видать, кто скачет, -


видна одна несущаяся тройка. И когда здесь, в конце первой части, коснулся


Гоголь общего субстанциального чувства русского, то вся сущность


(субстанция) русского народа, тронутая им, поднялась колоссально, сохраняя


свою связь с образом, ее возбудившим. Здесь проникает наружу и видится Русь,


лежащая, думаем мы, тайным содержанием всей его поэмы. И какие эти строки,


что дышит в них! и как, несмотря на мелочность предыдущих лиц и отношений на


Руси, - как могущественно выразилось то, что лежит в глубине, то сильное,


субстанциальное, вечное, не исключаемое нисколько предыдущим. Это дивное


окончание, повершающее первую часть, так глубоко связанное со всем


предыдущим и которое многим покажется противоречием, - каким чудным звуком


наполняет оно грудь, как глубоко возбуждаются все силы жизни, которую


чувствуешь в себе разлитою вдохновенно по всему существу.


Указывать ли на места? Но без полного созерцания это значит вырывать


их. Все, от начала до конца, - полно одной неослабной, неустающей, живой


жизни, той жизни, которою живет предмет, перенесенный весь и свободно без


малейшей утраты в область искусства; и потому медленно надо читать Гоголя;


содержание предлагается в каждом слове, каждая глава много, много наполнит


человека, и изящное его чувство много, много насладится; нечего бояться


потерять из виду внешнюю связь происшествия: здесь нечего сшивать в памяти,


как бы ниткою, обстоятельства, как мы делаем это во многих повестях и


романах, где часто разыгрываем роль судей, посланных на следствие; но здесь


не то, здесь нечего бояться за память, нечего бояться потерять единство: оно


не внешнее, оно всегда тут; связует не наружно, но внутренне все предметы


между собою; все оживлено одним духом, глубоко лежащим внутри и являющимся в


гармоническом разнообразии, как в божием мире. Мы не можем не сказать, что


есть места, наиболее открывающие сущность вещи и дух самого автора; кто


читал их, верно, помнит эти вдохновенные, торжественные места; мы же не


хотели и не станем входить в подробности, ограничивая статью нашу только


несколькими словами, общим взглядом и отдельными замечаниями {Такие тесные


пределы не позволяют нам сказать о многом, развить многое и дать заранее


полные объяснения на недоумения и вопросы, могущие возникнуть при чтении


нашей статьи. Но надеемся, что они разрешатся сами собою.}.


Вероятно, некоторые станут нападать на слог, но, тут будет совершенная


ошибка; слог Гоголя не образцовый, и слава Богу; это был бы недостаток. Нет,


слог у Гоголя составляет часть его создания; он подлежит тому же акту


творчества, той же образующей руке, которая вместе дает и ему формы, и


самому произведению, и потому слога нельзя у него отделить от его создания,


и он в высшей степени хорош (мы не говорим о частностях и безделицах). Это


наша вина, если мы не вдруг его постигаем; если можно не вдруг понять


красоту произведения, то также не вдруг понять и слог и оборот, вполне


выражающий, что надо; пора перестать смотреть на слог, как на какое-то


платье, сшитое известным и общим для всех образом, в которое всякий должен


точно рядить свои мысли; напротив, слог не красная, не шитая вещь, не


платье; он жив, в нем играет жизнь языка его, и не заученные формулы и


приемы, а только дух сливает его с мыслью; тем более слог языка русского,


имеющего в себе неиссякаемые источники сил, бездну едва уловимых оттенков и


совершенно свободный, но не произвольный, синтаксис. Надобно только постичь


дух и законы языка, и Гоголь постиг это своим творческим гением.


В "Мертвых душах" мы находим одну особенность, о которой мы не можем


умолчать, которая невольно выдается и невольно приводит нам на мысль


"Илиаду". Это тогда, когда встречаются сравнения; сравнивая, Гоголь


совершенно предается предмету, с которым сравнивает, оставляя на время тот,


который навел его на сравнение; он говорит, пока не исчерпает весь предмет,


приведенный ему в голову. Всякий, кто читал "Илиаду", верно, вспомнит


Гомера, читая сравнения Гоголя; вспомнит, как Гомер, тоже оставляя


сравниваемый предмет, предается тому, с которым сравнивает; и это нас всегда


невольно останавливало даже и у Гомера: потому, что мы далеко отодвинуты от


полного эпического созерцания; но этот характер сравнения необходим при


всеобъемлющем эпическом взгляде; у поэта-эпика не может быть намеков, он не


может просто указать на предмет и yдoвoльcтвoвaтьcя; нет, взор его видит его


вполне, со всею его жизнью, в которой находит сродство с жизнию


повествуемого предмета, и взгляд его объемлет его вполне, и он вполне,


независимо, самобытно, не утрачивая сколько-нибудь своей жизни, потому что


он взят как сравнение, предстает перед читателем. Если мы останавливаемся


при таких местах и смущаемся, то ошибаемся мы; не просветлело еще наше


эстетическое чувство, не вполне раскрылось оно, чтобы обнять создание.


Общий характер лиц Гоголя тот, что ни одно из них не имеет ни тени


односторонности, ни тени отвлеченности, и какой бы характер в нем ни


высказывался это всегда полное, живое лицо, а не отвлеченное качество (как


бывает у других, так что над одним напиши: _скупость_, над другим:


_вероломство_, над третьим: _верность_ и т. д.); нет, все стороны, все


движения души, какие могут быть у какого бы то ни было лица, все не


пропущены его взором, видящим полноту жизни; он не лишает лицо, отмеченное


мелкостью, низостью, ни одного человеческого движения; все изображены в


полноте жизни; на какой бы низкой степени не стояло лицо у Гоголя, вы всегда


признаете в нем человека, своего брата, созданного по образу и подобию


божию. Это видишь во всех его сочинениях. Вспомним Ивана Федоровича Шпоньку:


человек, кажется пустой в высшей степени, дурачок, большею частию лежащий!


на кровати, скинувши мундир; вспомним, как он, приехавши в свою деревню,


выехал на сенокос: на него действует природа, он соединен с нею, тут он


чувствует, но чувство выказалось в нем столько, сколько должно и могло


выказаться. Говорить ли о "Старосветских помещиках", в которых столько


глубоко человеческое значение открыл взор Гоголя, там, где другие увидели бы


только пошлость и животность; он открыл и проложил путь сочувствию


человеческому и к этим людям и к этой жизни. В "Мертвых душах" видим то же.


Например, Манилов, при всей своей пустоте и приторной сладости имеющий свою


ограниченную, маленькую жизнь, но все же жизнь, - и без всякой досады, без


всякого смеха, даже с участием, смотришь, как он стоит на крыльце, куря свою


трубку, а в голове его и бог знает что воображается, и это тянется до самого


вечера. Или Плюшкин, скупец, но за которым лежат иначе проведенные годы,


который естественно и необходимо развился до своей скупости; вспомните то


место, когда прежняя жизнь проснулась в нем, тронутая воспоминанием, и на


его старом, безжизненном лице мелькнуло выражение чувства. Одним словом;


везде у Гоголя такое совершенное отсутствие всякой отвлеченности, такая


всесторонность, истина и вместе такая полнота жизни, не теряющей малейшей


частицы своей от явлений природы: мухи, дождя, листьев и пр. до человека, -


какая составляет тайну искусства, открывающуюся очень, очень немногим.


В самом деле, у кого встретим мы такую полноту, такую конкретность


создания (отчего не употребить этого слова)? Скажем здесь, не обинуясь, наше


мнение. Да, очень у немногих: только у Гомера и Шекспира встречаем мы то же;


только Гомер, Шекспир и Гоголь обладают этою тайною искусства. Опять


неблагонамеренные люди скажут, что мы ставим Гоголя совершенно рядом с


Гомером и Шекспиром; но мы опять устраним недоразумение: Гоголь не сделал


того теперь (кто знает, что будет вперед?), что сделали Гомер и Шекспир, и


потому, в отношении к объему творческой деятельности, к содержанию ее, мы не


говорим, что Гоголь то же самое, что Гомер и Шекспир; но в отношении к акту


творчества, в отношении к полноте самого создания - Гомера и Шекспира, и


только Гомера и Шекспира, ставим мы рядом с Гоголем. Мы далеки от того,


чтобы унижать колоссальность других поэтов, но, в отношении к акту создания,


они ниже Гоголя. Разве не может быть так, например: поэт, обладающий


полнотою творчества, может создать, положим, цветок, но во всем его


совершенстве, во всей свободе его жизни; другой создаст великого человека,


взявши большее содержание, но только наметит его общими чертами; велико


будет дело последнего, но оно будет ниже в отношении к той полноте и


живости, какую дает поэт, обладающий тайною творчества. Итак, этим


сравнением (хотя вообще сравнения объясняют неполно, но чтобы не писать


длинной статьи) надеемся мы пояснить наши слова: _в отношении к акту


творчества_. Но боже нас сохрани, чтобы миниатюрное сравнение с цветком было


в наших глазах мерилом для великих созданий Гоголя: мы хотим только сказать,


что он обладает тою же тайною, какою обладали Шекспир и Гомер, и только они:


что он совершит еще, имея ее, после того, что он уже сделал, - будущее


покажет; но он уже много сделал, и уже наконец является великая поэма, так


много нам с собой принесшая.


Итак, повторим наши слова, как бы они странны ни казались: только, у


Гомера и Шекспира можем мы встретить такую полноту созданий, как у Гоголя;


только Гомер, Шекспир и Гоголь обладают великою, одною и тою же тайною


искусства. И потому велико всякое создание Гоголя, и мы с наслаждением


смотрим на его творческую деятельность, так могущественно идущую вперед и


уже так много нам давшую. Кроме его художественных повестей, которые так


знакомы всякому образованному русскому, кроме всего остального, он дал нам


комедию, истинную комедию, какой нигде нет; он дает нам поэму; он может дать


нам трагедию.


Мы знаем, многим покажутся странными слова наши; но мы просим в них


вникнуть. Что касается до мнения петербургских журналов, очень известно, что


они подумают (впрочем, исключая, может быть, "О<течественные> з<аписки>",


которые хвалят Гоголя {1}); но не о петербургских журналистах говорим мы;


напротив, мы о них и не говорим; разве в Петербурге может существовать круг


их деятельности!..


Еще одно важное обстоятельство сопряжено с явлением Гоголя: он из


Малороссии {2}. Глубоко в ней лежащий художественный ее характер


высказывается в ее многочисленных, мягких звуками песнях, живых и нежных,


округленных в своих размерах; не таков характер великорусской песни. Но


Малороссия - живая часть России, созданной могущественным великорусским


духом; под его сению может она явить свой характер и войти, как живой


элемент, в общую жизнь Руси, объемлющей равно все свои составы и не


называющейся Великоруссиею (так бы она удержалась в своей односторонности, и


прочие части относились бы к ней, как побежденные к победителю), но уже


Россиею. Разумеется, единство вытекло из великорусского элемента; им дан


общий характер; за ним честь создания; при широком его размере свободно


может развиться все, всякая сторона, - и он сохранил свое законное


господство, как законно господство головы в живом человеческом теле; но все


тело носит название человека, а не головы; так и Россия зовется Россией, а


не Великоруссией. Разумеется, только пишучи по-русски (т<о> е<сть>


по-великорусски), может явиться поэт из Малороссии; только русским может и


должен явиться он, будучи таким же гражданином общей всем России, с собою


принося ей свой собственный элемент и новую жизнь вливая в ее члены. Теперь,


с Гоголем, обозначился художественный характер Малороссии из ее прекрасных


малороссийских песен, ее прекрасного художественного начала, возник,


наконец, уже русский гений, когда общая жизнь государства обняла все свои


члены и дала ему обнаружиться в колоссальном объеме; новый элемент искусства


втек широко в жизнь искусства в России. Гоголь, принесший нам этот новый


элемент, который возник из страны, важнейшей составной части


многообъемлющего отечества, и следовательно, так много выразивший,


оправдавший (не в смысле: извинивший, но объяснивший) эту страну, Гоголь -


русский, вполне русский, и это наиболее видно в его поэме, где содержание


Руси, всей Руси занимает его, и вся она, как одно исполинское целое,


колоссально является ему. Итак, важно это явление малороссийского элемента


уже русским, живым элементом общерусской жизни, при законном преимуществе


великорусского. Вместе с тем элемент мало российского языка прекрасно внесен


Гоголем в наш русский.


А великорусская песня! песня русская, как называется она, и


справедливо: ибо стало это племя не имеет односторонности, когда могло


создать все государство и слить во живое едино все, с первого взгляда


разнородные, враждующие члены; имя: "Русский" осталось за ним и вместе за


Россией. Когда хотят говорить отдельно о действиях других племен, то придают


им их племенное имя, потому что, отдельно взятые, они представляют, каждое,


односторонность, от которой освобождаются, становясь русскими, с помощью


великорусского элемента. А великорусское племя, следовательно, не имело этой


односторонности или уничтожило ее самобытно, в своей собственной жизни,


когда создало целое государство и дало в нем развиться свободно всем частям.


Итак, имя "русский" слилось с этим племенем, духом которого живет и движется


государство; название: русская песня, осталось преимущественно, и по праву,


за песнею великорусскою. А русская песня, которую так часто вспоминает


Гоголь в своей поэме, русская песня! Что лежит в ней? Как широк напев ее!


Кажется, дух и образ великого, могучего пространства, о котором так


прекрасно говорит Гоголь, лежит в ней. Нет ей конца, бесконечная песня, как


называет её он же. В самом деле, нельзя сказать, что русская песня


оканчивается; она не оканчивается, но уносится. Когда слушаешь, как широкие


волны звуков раздаются слабее и слабее и наконец затихают так, что слух едва


ловит последние звуки русской песни - нет, она не кончилась, она унеслась,


удалилась только и где-то поется, вечно поется.


Москва,


июня 16


1842


ПРИМЕЧАНИЯ


Отдельной брошюрой, М., 1842.


1 Имеются в виду статьи и рецензии В. Г. Белинского, который начал


сотрудничать в "Отечественных записках" с августа 1839 года.

2 Так в те годы называли Украину.