# Предисловие к книге Ивана Бунина "О Чехове"

Марк Александрович Алданов

## М. Алданов. Предисловие к книге Ивана Бунина "О Чехове"


----------------------------------------------------------


OCR - Nina & Leon Dotan (03.2003) ldnleon@yandex.ru

ldn-knigi.narod.ru (ldn-knigi.russiantext.com).

----------------------------------------------------------


И. А. Бунин. О Чехове. Издательство имени Чехова, Нью-Йорк, 1955.


В их пути к славе было немало общего. Литературная судьба обоих была

на редкость счастлива.

Чехов был внуком крепостного крестьянина, родился в бедности, в глухой

провинции, в мало образованной семье. Это могло предвещать трудную,

медленную дорогу к успеху. Вышло как раз обратное. Тяжело жилось лишь в

первые годы. Скоро открылись перед ним лучшие журналы России. Ему еще не

было двадцати восьми лет, когда была поставлена его театральная пьеса

"Иванов". В том же возрасте он получил Пушкинскую премию; сорока лет отроду

стал академиком. Литературный заработок дал ему возможность очень недурно

жить, содержать большую семью, купить имение, потом дачу в Крыму,

путешествовать по Европе и Азии, подолгу жить в Ницце. Маркс приобрел

собрание его сочинений за семьдесят пять тысяч золотых рублей. В западной

Европе почти не было - да и теперь почти нет - писателей, которые проделали

бы столь блестящую карьеру. Перед кем, например, из французских писателей

так рано открывался доступ в Академию, в Comedie Francaise, кому из них

издатели платили такие деньги?

Правда, мировая слава пришла лишь после его смерти. При жизни он был

заграницей мало известен. В одном из своих писем он отмечает - очевидно,

как "событие", - что его перевели на датский язык, и забавно добавляет:

"Теперь я спокоен за Данию". Помню, я мальчиком, на заграничном курорте,

узнал о кончине Чехова из немецкой газеты: в Баденвейлере от чахотки

скончался русский писатель Антон Чехов... Заметка была коротенькая, в

пять-шесть строк, и вполне равнодушная (в России, напротив, было то, что

можно было бы назвать - и называлось - взрывом национального горя).

Когда именно его открыли заграницей? Алексей Толстой уверял меня, что

это было в начале первой войны: "Тогда союзникам спешно понадобилась

русская душа". Это неверно. Уже в 1909 году Арнольд Беннет писал в своем

"Дневнике" (запись от 26-го февраля): "Все больше меня поражает Чехов, все

больше склоняюсь к тому, чтобы писать много рассказов той же техники" ("in

the same technique"). (Позднее, переезжая на другую квартиру, он

записывает:

"Купил другой экземпляр полного собрания Чехова. Не мог бы обойтись

без него дольше"). В настоящее время в англосаксонских странах Чехов

признан мировым классиком. "Ничей актив не расценивается теперь так высоко

лучшими критиками, как актив Чехова", - говорит Сомерсет Мохэм в

предисловии к "Altogether", - "Восхищаться им это признак хорошего вкуса...

Не любить его значит объявить себя филистером".

Бунин принадлежал к старой разорившейся дворянской семье. В ранней

молодости и он был очень беден, но у него тоже период нужды длился недолго.

Первые же его рассказы были замечены знатоками (Письмо Д. В. Григоровича к

молодому Чехову всем известно. Меньше знают то, что 24-летнему Бунину Н. К.

Михайловский написал чрезвычайно лестное письмо, - предсказывал, что из

него выйдет большой писатель.).


Рано пришли Пушкинская премия, избрание в Академию, слава после

"Деревни" и "Господина из Сан-Франциско". В отличие от Чехова он был

признан миром при жизни, - в 1933 году получил Нобелевскую? премию. Прожил

ее - и опять пришла тяжелая нужда: в конце жизни как в ее начале. Чехов, к

счастью для него, эмигрантом не был (а наверное стал бы им, если бы

дожил до 1918-го года, и его замалчивали или громили бы в СССР те самые

люди, которые теперь его там превозносят).

Очень они, как люди, были непохожи друг на друга. И все-таки что-то

общее было, помимо огромного таланта. Оба были необыкновенно умны, оба

обладали редким почти безошибочным вкусом; ценили они в литературе одно и

то же, восторгались одним и тем же, не любили одно и то же. Оба боготворили

Толстого и холодно (Иван Алексеевич и просто враждебно) относились к

Достоевскому. Оба презирали то, что многие критики начала нашего столетия

называли "декадентщиной", они сами "фокусничеством", а Толстой -

"пересоленной карикатурой на глупость".

Об их "credo" говорить трудно, - не любили они пышных слов. Оба не

очень интересовались философскими и религиозными вопросами и говорили о них

редко (между собой, вероятно, не говорили никогда). Обоим были чужды люди

такого умственного и душевного склада, как, например, Владимир Соловьев или

С. Н. Трубецкой. Представить себе Чехова или Бунина на кафедре какого-либо

философско-религиозного общества просто невозможно. Часто цитируют слова

Чехова: "Мое святое святых это человеческое тело, здоровье, ум, талант,

вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода". Не очень ясно, - не поймешь

например, что такое "абсолютнейшая свобода", но, если это - "credo", то,

пожалуй, Бунин к нему присоединился бы. Он ни к чему не "звал" и не "вел"

(Гиппиус в статье о Н. Чайковском в "Живых лицах" говорит: "Не надо

возвращаться к старикам. Не надо повторять их путь. Но "от них взять" -

надо; взять и идти дальше, вперед". - Иван Алексеевич подчеркнул последнее

слово и написал на полях: "Куда это, сударыня?").

Тем не менее о политике порою говорил ярко и страстно, особенно

когда дело шло о том, что он ненавидел. О Гитлере, о Сталине даже в пору их

триумфов говорил открыто с совершенным презрением - и до конца своих дней

необычайно восторгался Черчиллем.

Его поведение в пору германской оккупации было выше похвал. Он укрывал

у себя людей, которым грозила опасность, не напечатал за пять лет в

порабощенных странах ни одной строчки, писал письма по тем временам по

меньшей мере неосторожные. Я уверен, что так вел бы себя и Чехов, если б

дожил. Его тоже часто попрекали в отсутствии политических убеждений. Однако

чуть ли не единственное чрезвычайно резкое, если не просто грубое, письмо

Чехова (с разрывом "даже обыкновенного шапочного знакомства") было им

написано В. М. Лаврову, говорившему в "Русской мысли" об его

"беспринципности" (См. Б. К. Зайцев. Чехов. Литературная биография.

Издательство имени Чехова. 1954 год, стр. 93.). Отмечу в настоящей книге

слова Бунина: "Такого, как Чехов, писателя еще никогда не было! Поездка на

Сахалин, книга о нем, работа во время голода и во время холеры, врачебная

практика, постройка школ, устройство таганрогской библиотеки, заботы о

постановке памятника Петру в родном городе - и все это в течение семи лет

при развивающейся смертельной болезни!

А его упрекали в беспринципности! Ибо он не принадлежал ни к какой

партии и превыше всего ставил творческую свободу, что ему не прощалось, не

прощалось долго".

Оба были чрезвычайно независимые люди. Они и в искусстве шли обычно

"против течения". Предположение, что хоть одна их страница могла быть

написана по "соцзаказу", не вызывает даже улыбки. Но так же мало считались

они и с тем, что можно было бы до революции назвать заказом общественного

мнения. "Скучная история", "В овраге", "Деревня" были скорее вызовом

убеждениям наиболее влиятельных критиков.

О литературе они друг с другом говорили постоянно. "Выдумывание

художественных подробностей и сближало нас, может быть, больше всего, -

вспоминает Иван Алексеевич. - Он был жаден до них необыкновенно, он мог

два-три дня подряд повторять с восхищением художественную черту, и уже по

одному этому не забуду я его никогда, всегда буду чувствовать боль, что его

нет". Иногда Бунин читал вслух Чехову не свои, а его рассказы. Сам Чехов

читать вслух не любил и не умел, у него была и плохая дикция, легкий дефект

речи. Бунинское чтение его восхищало. Я не знал такого чтеца, как Иван

Алексеевич, ни среди писателей, ни тем менее среди актеров. Иногда -

особенно в небольшой аудитории - он производил впечатление необычайное.

Знаю, что людям свойственно в таких случаях преувеличивать свой восторг.

Сохранился, например, рассказ Погодина о том, как молодой Пушкин в Москве

читал свою "Комедию о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве": "Ожиданный нами

величавый жрец высокого искусства - это был среднего роста, почти низенький

человечек, вертлявый, с длинными, несколько курчавыми по концам волосами;

без всяких притязаний; с живыми, быстрыми глазами, с тихим приятным

голосом; в черном сюртуке, в черном жилете, застегнутом наглухо, в небрежно

повязанном галстухе. Вместо высокопарного языка богов, мы услышали простую,

ясную, обыкновенную и между тем пиитическую, увлекательную речь!.. Мы

просто все как будто обеспамятели. Кого бросало в жар, кого в озноб. Волосы

поднимались дыбом. Не стало сил воздерживаться. Кто вдруг вскочит с места,

кто вскрикнет"("Русская старина", т. XXVII, 1880 год, стр. 136.) и т. д.

Однако скажу, что навсегда в моей памяти осталось одно чтение

Ивана Алексеевича, случайное, в его столовой, за чаем. Слушатель был, кроме

меня, один: покойный писатель Нилус. "Никогда в жизни такого чтения не

слышал, это верх совершенства!" - совершенно справедливо сказал он.

Чехов, думаю, не оказал большого художественного влияния на Бунина (уж

скорее Тургенев "Поездки в Полесье" и, конечно, Толстой). Любили же они

друг друга и как писатели чрезвычайно. "У меня ни с кем из писателей не

было таких отношений, как с Чеховым, - пишет Бунин, - за всё время ни разу

ни малейшей неприязни. Он был неизменно со мной сдержанно нежен, приветлив,

заботился как старший, - я почти на одиннадцать лет моложе его, - но в то

же время никогда не давал чувствовать свое превосходство и всегда любил мое

общество, - теперь я могу это сказать, так как это подтверждается его

письмами к близким: "Бунин уехал, и я один". - То же самое и я не раз

слышал от Ивана Алексеевича, он говорил об этом с радостью, лицо его

светлело. Вспоминает и Станиславский: "В одном углу литературный спор, в

саду, как школьники, занимались тем, кто дальше бросит камень, в третьей

кучке И. А. Бунин с необыкновенным талантом представляет что-то, а там, где

Бунин, непременно стоит и Антон Павлович и хохочет, помирая от смеха.

Никто не умел смешить Антона Павловича, как И. А. Бунин, когда он был

в хорошем настроении".

Не всегда они виделись на людях, и не всегда Иван Алексеевич бывал в

хорошем настроении (бывал часто блистателен и тогда, когда настроение было

плохое). В общем, жизнерадостность у него почти до конца была редкая. О

Чехове принято говорить обратное. Он решительно это отрицал: "Какой я

нытик? Какой я "хмурый человек", какая я "холодная кровь", - как называют

меня критики? Какой я "пессимист"?.. "Вот вы говорите, что плакали на моих

пьесах... Да и не вы один. А ведь я не для этого их написал, это их

Алексеев сделал такими плаксивыми. Я хотел только честно сказать людям:

"Посмотрите, как вы все плохо и скучно живете!"

Тут спорить трудно. Шестов называл Чехова беспощадным писателем. Бунин

в разговорах высказывался еще много решительнее. М. Курдюмов в своей книге

"Сердце смятенное" излагает содержание одного мрачного рассказа Чехова.

Иван Алексеевич на полях пишет: "Да, везде (подчеркнуто им. М. А.) у него

мерзость и ужас". Быть может, сам почувствовал несправедливость своей

записи (ведь не "везде", конечно): читая в той же книге о "предельном

внутреннем тупике" у Чехова, Бунин написал: "Преувеличение ужасное!" - Не

любил всю жизнь преувеличений. Автора "Скучной истории" будто бы мучила

участь человека, - И. А. раздраженно подчеркивает слово "мучила" и на той

же странице приписывает:

"Любил завтраки, обеды, ужины, колбасу Белова". Это кстати мог бы

написать и сам Чехов; ему замечание верно понравилось бы. Со всем тем,

разница между беспощадностью и "посмотрите, как вы все плохо и скучно

живете" не так велика, ее и установить трудно, и мало было выдающихся

писателей, которые не подвергались бы упреку в "беспощадности", в "черной

краске", в "поисках дурного в жизни и в человеческой природе". Правильно

говорил Бунин в письме к С. А. Венгерову, напечатанном в начале первого

тома его собрания сочинений: "В угоду традициям и благодаря незнанию

народной жизни, некоторые неизменно прибавляли, говоря о моих

произведениях, касавшихся народа: "а все-таки это не так" - и, никогда

не приводя никаких доказательств, отделывались "отрадными" частностями,

ссылками на Достоевского, Тютчева или Гл. Успенского и Чехова, хотя

Успенского тоже упрекали в "хмуром и желчном пессимизме" и "полном незнании

народа", хотя, укоряя меня Чеховым, почти слово в слово повторяли то самое,

что говорили Чехову, укоряя его предшественниками его. Всё это, конечно, в

порядке вещей. О "Мертвых душах" и о "Ревизоре" кричали: "это клевета, это

невозможность". Гончарову пришлось выслушать, что он "совершенно не

понимает и не знает русского народа". "Преступление и наказание" называли

(и не где-нибудь, а в "Современнике") "клеветой на молодое поколение",

"дребеденью", "глупым и позорным измышлением, произведением самым жалким".

- Забавно тут то, что в молодости, после первых его рассказов, критики

говорили о Бунине противоположное: нет писателя "более тишайшего, человека

более умиротворенного".

"Тишайшим" и "умиротворенным" Иван Алексеевич никак не был. Не был и

Чехов. Если б были возможны и, главное, нужны способы какого-то

статистического подсчета добра и зла в жизни, изображенной и не в самых

безотрадных их произведениях (о "Палате ╧ 6" или о "Петлистых ушах" не

приходится и говорить), он дал бы верно результаты неожиданные, не столь уж

отличающиеся от тех, какие дал бы такой же анализ, например, для Гоголя. Не

стоит об этом и говорить. Россия поняла, оценила, превознесла Чехова и

Бунина, назвала их последними классиками, Что именно оценил по достоинству

Запад?

У Чехова - большая публика преимущественно театральные пьесы, хотя они

хуже его рассказов. Такие же подлинные шедевры, как "Палата ╧ 6", "Скучная

история", "Архиерей", "Степь", "Душечка", "Именины" едва ли могли быть

поняты широкими массами западных читателей: слишком им чужды быт этих

рассказов и даже, в меньшей все же степени, их дух. Не говорю тут о

знатоках. Сомерсет Мохэм справедливо называет рассказ "Архиерей" "one of

the most beautiful and touching of his stories". Так же справедливо Беннет

говорит, что "Палата ╧ 6" - одно из самых необыкновенных и страшных

произведений, когда-либо кем-либо написанных.

Однако и он был поражен в этом рассказе преимущественно его

обличительной стороной (уж очень слово "обличение" не приложимо к Чехову).

Действительно в Англии верно нет таких больниц, как описанная Чеховым;

может быть, не было и в Чеховское время. Но ведь и в старой России не

каждый день врачи попадали в те дома умалишенных, где прежде сами лечили. У

Бунина на западе оценили лучшее, но, кажется, не все лучшее. "Господин из

Сан-Франциско" включен во многие антологии мировой литературы. А "Жизнь

Арсеньева", одна из самых замечательных книг в русской литературе,

переводилась на иностранные языки гораздо меньше.


Разное бывает и мировое признание и не всегда оно прочно. Чехов

наверное своей славы на западе и не предвидел. Но он знал себе цену.

"Однажды, читая газеты, он поднял лицо и, не спеша, без интонации, сказал:

"Все время так: Короленко и Чехов, Потапенко и Чехов, Горький и Чехов", -

рассказывает Бунин в этой книге. Да, именно, "Горький и Чехов". На западе,

при его жизни, даже неизмеримо больше Горький, чем Чехов. В 1904 году, за

несколько месяцев до его кончины, вышла книжка в двести страниц:

"Жизнь и сочинения Максима Горького в оценке западноевропейской

критики", перевод с английского А. М. Беловой". Мне она попалась совершенно

случайно. Зачем она была напечатана, - трудно понять. А просмотреть ее не

слишком нервному, ко всему привычному человеку стоит. В ней, конечно,

говорится и о русской литературе вообще, упоминаются, как полагается,

Толстой, Тургенев, Достоевский. О Чехове нет ни слова. Все о Горьком и чего

только нет! Тринадцать глав, с заглавиями, по разделам. Последняя

называется, например, "Этика Горького", - просто Кант или Декарт! Много и

биографических сведений; некоторые новы (по крайней мере для меня):

"Дед мальчика (Горького) со стороны отца был армейским офицером, но

при Николае I был разжалован за жестокое обращение с солдатами. Даже и для

того безжалостного и жестокого века он являлся зверем". Все обстоятельно.

Есть и безумство храбрых, и непроходимые леса России, и русская душа, и

Прометеев огонь. В художественных оценках, разумеется, преобладает восторг:

"Имя Максима Горького было занесено в золотую книгу великих людей

России"... "Россия имела бы в нем законного наследника знаменитого автора

Анны Карениной", если б, - не все ли равно, какое "если б"? Спасибо и на

нем. Впрочем, есть и другое: кое-кто из англичан находил, что "сенсация,

вызванная его (Горького) произведеньями, совсем не пропорциональна

достоинству его сочинений". - Неужели!

В. Н. Бунина ниже сообщает о материалах этой книги, выходящей

посмертным изданием. Особое место в ней занимают письма Л. А. Авиловой.

Читатели с волнением прочтут историю любви к ней Чехова. Письма Л. А. к

Ивану Алексеевичу, его суждения незаменимы для биографов и критиков. Еще

более важно все другое. Надо ли говорить, как драгоценно каждое замечание о

Чехове Бунина. Немало восторженных отзывов о нем было и в письмах Ивана

Алексеевича ко мне. Из этих писем большая часть (сотни!) погибла в Париже

летом 1940 года. Все позднейшие, разумеется, сохранились. Скажу без

колебания, что письма Бунина, страстные, часто гневные, полные резких

отзывов о нелюбимых им людях, вообще интереснее Чеховских, - в них нет

"канталупочек" и "собачек" в обращениях, нет "аутского мещанина" или "Царя

Мидийского" в подписи, в них гораздо меньше шутливости, несколько

раздражающей при чрезмерном обилии. В письмах ко мне 1940-1953 гг. есть,

кажется, только одно упоминание об Антоне Павловиче - и, в виде исключения,

не восторженное: "Я только что прочел книгу В. Ермилова. (В. Ермилов.

Чехов. Молодая Гвардия. 1946). Очень способный и ловкий (опускаю одно

слово. M. A.) - так обработал Ч., столько сделал выписок из его

произведений и писем, что Ч. оказался совершеннейший большевик и даже

"буревестник", не хуже Горького, только другого склада...

Пьесы его (Чехова) мне всегда были почти ненавистны. Ах, Толстой,

Толстой! В феврале 1897 года он был в Птб. и сказал Суворину ("Дневник

Суворина"): - "Чайка" Чехова вздор, ничего не стоящий... "Чайка" очень

плоха... Лучшее в ней - монолог писателя, это автобиографические черты, но

в драме они ни к селу, ни к городу. В "Моей жизни" Чехова герой читает

столяру Островского и столяр говорит: "Все может быть, все может быть". -

За столяра Чехову ставлю 5 с плюсом, Толстому за все эти слова - 50 с

плюсом; ведь даже это заметил и вспомнил: "Все может быть, все может быть"

(письмо от 31 июля - 1 августа 1947 года). Тут Иван Алексеевич, конечно,

"заострил" свою мысль, как и Толстой (Лев Николаевич сказал, что при чтении

Чехова порою испытывает нечто вроде "профессиональной зависти". Кажется, он

ни об одном другом писателе такого никогда не говорил.). В этой книге он

высказался о "Чайке" лестно. Но Чеховских пьес вообще не любил, как и

Толстой, хотя по другой причине: он говорил, что автор "Вишневого сада" не

знал жизни в помещичьих усадьбах. Едва ли это верно: Чехов жил в них

подолгу, не один раз (например, в Бабкине, у Киселевых), да и в этом

необходимости не было. Он во всяком случае знал много больше русских

помещиков, чем Иван Алексеевич - американских миллионеров из Сан-Франциско

или убийц-садистов вроде Соколовича из "Петлистых ушей" (а оба рассказа

принадлежат у Бунина к самым замечательным). Толстому же драмы Чехова не

нравились собственно потому, что в них, по его мнению, не было действия.

Этот упрек не раз делали и Бунину. В связи с упреками приведу (к

сожалению, с сокращеньем) отрывок из другого его письма ко мне (от 2

сентября 1947 года): "Будущий критик удивится, прочтя мое письмо к Вам,

почему Бунин "точно огорчался от вопроса, писано ли им хоть что-нибудь с

натуры"? Удивится не удивится, но это так: огорчаюсь. В молодости я очень

огорчался слабости своей выдумывать темы рассказов, писал больше из того,

что видел, или же был так лиричен, что часто начинал какой-нибудь рассказ,

а дальше не знал, во что именно включить свою лирику, сюжета не мог

выдумать или выдумывал плохонький... А потом случилось нечто удивительное:

воображение у меня стало развиваться "не по дням, а по часам", как

говорится, выдумка стала необыкновенно легка, один Бог знает, откуда она

бралась, когда я брался за перо, очень, очень часто еще совсем не зная, что

выйдет из начатого рассказа, чем он кончится (а он очень часто кончался

совершенно неожиданно для меня самого, каким-нибудь ловким выстрелом,

какого я и не чаял) : как же мне после этого, после такой моей радости и

гордости не огорчаться, когда все думают, что я пишу с такой реальностью и

убедительностью только потому, что обладаю "необыкновенной памятью", что я

все пишу "с натуры", то, что со мной самим было, или то, что я знал,

видел!" - По моему эти строки Бунина чрезвычайно важны для суждения об его

творчестве, да и о творчестве вообще. Достоевский не видел, как студент

убивает старуху-процентщицу. А Марсель Пруст, несмотря на свой гений, даром

"выдумки" не обладал.

Чехов не дожил до лучших произведений Ивана Алексеевича. Тем больше

ему чести - что так рано заметил и по достоинству оценил своего младшего

годами собрата. В 1900 году (Бунину было тридцать лет) Антон Павлович

подарил ему свой портрет с надписью: "Ивану Алексеевичу Бунину с восторгом

и благоговением". А вот что пишет Н. Д. Телешов в своих воспоминаниях:

"Я уже знал, что Чехов очень болен, - вернее, очень плох, и решил

занести ему только прощальную записку, чтобы не тревожить его. Но он велел

догнать меня и воротил уже с лестницы.

"Хотя я был подготовлен к тому, что увижу, но то, что увидел,

превосходило мои ожидания, самые мрачные. На диване, обложенный подушками,

не то в пальто, не то в халате, с пледом на ногах, сидел тоненький, как

будто маленький человек с узкими плечами, с узким бескровным лицом - до

того был худ, изнурен и неузнаваем Антон Павлович. Никогда не поверил бы,

что возможно так измениться.

"А он протягивает слабую восковую руку, на которую страшно взглянуть,

смотрит своими ласковыми, но уже не улыбающимися глазами и говорит:

"- Завтра уезжаю. Прощайте. Еду умирать".

"- Умирать еду, - настоятельно говорил он. - Поклонитесь от меня

товарищам вашим по "Среде". Скажите им, что я их помню и некоторых очень

люблю... Пожелайте им от меня счастья и успехов. Больше мы не встретимся.

"- А Бунину передайте, чтобы писал и писал. Из него большой

писатель выйдет. Так и скажите ему от меня. Не забудьте".


Такой же ужасный вид был и у Ивана Алексеевича, когда я его видел в

последний раз (вечером 4 ноября 1953 года, за три дня до его кончины). Он

тоже умирал долго и мучительно. Очень сложна была - особенно в конце -

духовная жизнь этого необыкновенного человека, и было в ней многое, разное.

Писал мне: "А чем я живу теперь "в высшем смысле слова" - об этом очень

трудно говорить.


Больше всего, кажется, чувствами и мыслями о том, чему как-то ни за

что не верится, что кажется чудовищно-неправдоподобным, изумительным,

невозможным, а между тем дьявольски-непреложным, - о том, что я живу как

какой-нибудь тот, к которому вот-вот войдут в 4 ч. 45 м. утра и скажут:

"Мужайтесь, час ваш настал..."