# О положении эмигрантской литературы

Марк Александрович Алданов

## Марк Алданов. О положении эмигрантской литературы


-------------------------------------------------------------------------

Первая публикация: Современные записки, 1936, No 61.

Оригинал здесь: mochola.org

-------------------------------------------------------------------------


Неприятно подходить к сложному явлению "грубо". Мне приходится это

сделать в настоящей краткой заметке о том, отчего не гибнет, конечно, но

тяжко страдает эмигрантская литература. Она прежде всего и больше всего

страдает от бедности - не в каком-либо фигуральном, духовном смысле слова,

а в житейском, самом обыкновенном и очень страшном.

Разумеется, я отнюдь не хочу сказать, что нет других причин ее

бедственного положения. Их немало, и в указании на любую из них найдется

доля правды; но доля эта не во всех указаниях одинакова.

"Оторванность от родной почвы"? Да, конечно, есть правда и в ссылках

на нее. Один из новейших французских литературных историков говорит, что

четыре наиболее своеобразные (он употребляет слово "inattendus") книги

конца 18-го и начала 19-го века написаны французскими эмигрантами. За

границей же - и тоже главным образом эмигрантами - созданы знаменитейшие

произведения польской классической литературы. Владислав Мицкевич в книге о

своем отце, цитируя стихи Ксавье де Местра: "Je sais се qu'il en coute a

ceux que leur genie - Destine aux grands travaux, - De voir couler leurs

jours, perdus pour la patrie - Dans un obscur repos...", пишет: "Этот отдых

в безвестности должен был стать особенно тяжким мучением для

военачальников, для государственных людей, для поэтов, низвергнутых с

высоты радужных надежд в пучину горечи, перешедших от

напряженно-лихорадочной деятельности к угрюмому бездействию, оторванных от

родной почвы, разбросанных среди чужих народов, ежедневно себя

спрашивавших, да не кошмар ли эта зловещая действительность... Естественно,

послышались резкие упреки, сказалось болезненное нетерпение, раздались

страстные жалобы"... В польских мемуарах того времени можно найти почти все

то, что видим и слышим мы, русские эмигранты. Немало было и насмешек с

разных сторон, - в том числе и со стороны эмигрантов же. Теперь о насмешках

не слышно. "За время выходства, - говорит Спасович, - было свободно и

беспрепятственно довершено умственное и литературное возрождение нации,

потерявшей политическую самобытность. Появилось вдруг несколько

перворазрядных поэтических гениев; утвердилось сознание национальной

умственной и культурной своеобразности, продолжающей существовать и после

отречения от надежд на государственную самобытность". Так обстоит дело с

точки зрения историка, писавшего в 1900 году. За полстолетия до него

современникам, самим эмигрантам, все казалось хаосом: безотрадный быт,

нелепые мысли, смешные люди, "оторванная от родной почвы" литература...

я не делаю из этого никаких выводов, ни политических, ни иных.

"Перворазрядные гении", о которых говорит Спасович, всегда и везде очень

редкая случайность. Не каждый день рождаются Мицкевичи и Словацкие. Не

надо, однако, делать и чрезмерных выводов из "оторванности от родной

почвы". Мицкевич мог, конечно, и не уехать за границу, но если б он не

уехал, то ни "Пана Тадеуша", ни третьей части "Дедов" в польской литературе

не существовало бы: напечатать их было бы невозможно, а какие же поэты

пишут для того, чтобы отложить рукопись в ящик, лет на пятьдесят или на

сто, для потомства?

Если бы какой-либо французский или английский писатель на очень долгое

время покинул родину, потеряв с ней связь, то это без сомнения тяжело

отразилось бы на его творчестве: он очень многое потерял бы и не выиграл бы

решительно ничего. Мы в ином положении. Для нас, кроме огромного минуса,

есть еще более огромный плюс: мы выиграли - свободу. Самые восторженные

поклонники советской литературы не станут все-таки серьезно утверждать, что

она свободна. Мы же пишем, что хотим, как хотим и о чем хотим. я не отрицаю

значения морального давления среды, - оно есть в эмиграции, как есть везде,

в любой обстановке, во всем мире. Но только несерьезный или

недобросовестный человек может сравнить этот вид давления с тем, какой

существует в сов. России (к тому же "среда" в эмиграции разная, и те из

зарубежных писателей, которые желали бы угождать зарубежным читателям,

отлично знают, что на всех не угодишь). Социальный заказ для эмигрантской

литературы существует лишь в весьма фигуральном смысле слова, в степени

незначительной и нестрашной. Социального же гнета нет никакого, как нет

цензуры и санкций.

Люди, очень много говорящие о нашей "оторванности от родной почвы",

должны были бы подумать и о том, что эту оторванность все-таки до известной

степени компенсируют. Во всяком случае, многие из нас, несмотря на всю

тяжесть, все моральные и материальные невзгоды эмиграции, не сожалели, не

сожалеют и, вероятно, так до конца и не будут сожалеть, что уехали из

большевистской России. Эмиграция - большое зло, но рабство - зло еще

гораздо худшее.

Недавно молодой, талантливый писатель-эмигрант Г.И. Газданов, начавший

писать в эмиграции, оцененный эмигрантской критикой, принятый эмигрантскими

изданиями и издательствами, напечатал статью о молодой (впрочем, не только

о молодой) эмигрантской литературе. Статья была написана с не совсем

понятным задором. Мнения, высказанные г. Газдановым, находят, как слышно,

сочувствие в молодом зарубежном поколении (боюсь, впрочем, сбиться в счете

поколений: молодыми у нас, кажется, признаются, писатели, не достигшие

50-летнего возраста по паспорту и 25-летнего по литературному цензу, -

теперь, если не ошибаюсь, против этого поколения выступает следующее, одним

из признаков которого надо считать резкое осуждение эмиграции и восхищение

успехами СССР). Как бы то ни было, в заметке - даже очень краткой - о

положении эмигрантской литературы надо принять во внимание и этот пока еще

слабый, но понемногу крепнущий "звук колокола".

"Если предположить, - пишет г. Газданов, - что за границей были бы

люди, способные стать гениальными писателями, то следовало бы... прийти к

выводу, что им нечего было бы сказать; им помешала бы писать "честность с

самим собой". Толстовское требование "правильного морального отношения",

менее абсолютное, чем необходимость "религиозно-целостного" мировоззрения,

сейчас невыполнимо". я нисколько не думаю, что это требование невыполнимо;

но если б это было и так, то невыполнимость его не имела бы никакого

отношения к факту эмиграции: она была бы связана с апокалипсическими

событиями, произошедшими во всем мире, и в частности в России. Сам г.

Газданов говорит: "Страшные события, которых нынешние литературные

поколения были свидетелями или участниками - разрушили все те гармонические

схемы, которые были так важны, все эти "мировоззрения", "миросозерцания",

"мироощущения" и нанесли им непоправимый удар. И то, в чем были уверены

предыдущие поколения и что не могло вызывать никаких сомнений, - сметено

как будто бы окончательно. У нас нет нынче тех социально-психологических

устоев, которые были в свое время у любого сотрудника какой-нибудь

вологодской либеральной газеты (если таковая существовала); и с этой точки

зрения, он, этот сотрудник, был богаче и счастливее его потомков, живущих в

культурном - сравнительно - Париже". Итак, факт указывается общий, мировой

или по крайней мере общерусский; но жертвами его признаются лишь те потомки

сотрудника вологодской либеральной газеты, которые попали в Париж, иными

словами, эмигрантские писатели. На всех остальных разрушение "гармонических

схем", очевидно, не должно было отразиться, и им "честность с самим собой"

нисколько не мешает писать.

Кстати об этих гармонических схемах. Положение трудное: нет схем, -

очень плохо; есть схемы, - они вологодские, т. е. смешные. Это -

"мировоззрения", "миросозерцания", "мироощущения" в кавычках. Может быть,

социально-психологические устои сотрудника вологодской либеральной газеты

были и не так уж смешны и глупы, как кажется многим и советским, и

зарубежным молодым писателям, - монополии у этих устоев, собственно, не

было, наряду с ними всегда были всякие другие. Но вопрос не в этом. Для

художественного творчества общепринятые Дгармонические схемыФ и в старой

России отнюдь не были обязательным условием - это, к счастью, мифология. Не

буду напоминать: "Les bons sentiments font de la mauvaise litterature".

Однако, если речь идет о "людях, способных стать гениальными писателями",

то уж им-то гармонические схемы установленного образца, и вологодские, и

самые столичные, всегда были совершенно чужды. То "внутреннее моральное

знание", которое имел в виду Толстой, у него было не то, что у

Достоевского, а у Достоевского не то, что у Пушкина, и у каждого из них

было свое. Думаю также, что если, например, у Шатобриана, у Гейне, у

Мицкевича, у Герцена это внутреннее моральное знание было (а у двух

последних оно было наверное), то эмиграция его у них не отняла.

Оставим же очень больших писателей в стороне - они, повторяю,

счастливая случайность, не связанная ни с эмиграцией, ни с модными

гармоническими схемами. Но мы вправе думать, что вся русская эмигрантская

литература от отсутствия внутреннего морального знания должна страдать и в

действительности страдает ненамного больше, чем какая бы то ни было другая

из современных литератур. Можно было бы даже утверждать, что ей, в виду

нынешнего положения России, было бы легче и естественнее иметь общую

"гармоническую схему", чем литературе счастливых стран. Ёто, однако, другой

вопрос, и я никак не собираюсь навязывать молодым писателям Дэмигрантскую

миссиюФ или "факел". Вот в СССР есть намеченная и разработанная начальством

гармоническая схема, пользующаяся исключительным авторитетом. В совершенное

отличие от старой, либеральной, вологодской, она даже пользуется некоторой

защитой и покровительством со стороны начальства. Искренно ли или нет, ее

признает большинство советских писателей, а многие с большим или меньшим

рвением (дело характера, такта и степени житейской необходимости) проводят

ее и в книгах. Нельзя сказать, чтобы это уж так выгодно отражалось на их

творчестве.

"Русская эмигрантская литература, - говорится в той же статье, - с

самого начала была поставлена в условия исключительно неблагоприятные;

первое из них - ничтожное количество читателей, о культурных требованиях и

количестве которых нам сообщали данные, совершенно не соответствующие

действительности. Можно сказать, что нам навязывали обязательное

представление о культурной массе русских читателей за границей, ни в

малейшей степени не похожее на вещи реальные... Если даже считать

доказанным то - весьма спорное - положение, что большинство людей,

выехавших шестнадцать лет тому назад за границу, принадлежало к

интеллигенции, то за эти годы заграничная жизнь этих людей, в частности

необходимость чаще всего физического труда, произвела их несомненное

культурное снижение. Неверно то, что бывшие адвокаты, прокуроры, доктора,

инженеры, журналисты и т. д., став рабочими или шоферами такси, сохранили

связь с тем соответствующим культурным слоем, к которому они раньше

принадлежали. Наоборот, они по своей психологии, "запросам" и взглядам

приблизились почти вплотную к тому классу, к которому нынче принадлежат и

от которого их, в смысле их теперешнего культурного уровня, отделяет только

разница языка. И мы не имеем права предъявлять к ним какие бы то ни было

требования. Их исчезновением - к сожалению, безвозвратным - частично

объясняется то трагическое положение русской литературы за границей, в

котором она находится".

Из этого как будто следует, что кто-то ввел эмигрантских писателей в

невыгодную сделку. "Нам сообщали данные"... "Нам навязывали обязательное

представление"... Кто, когда и зачем сообщал? Кто, когда и зачем навязывал

представление - да еще "обязательное"? Нет, эмигрантская читательская масса

никого не приглашала заниматься литературой. Люди становились писателями за

рубежом совершенно так же, как в России и во всем мире. Никаких обещаний им

никто не давал и не мог давать. По частной инициативе создавались и

журналы, и газеты, и издательства, - в эмигрантской столице, в Париже, это

происходило на наших глазах.

Согласно произведенному в 1925 году подсчету, за границей существовало

364 периодических издания на русском языке. Не знаю, сколько их осталось

теперь (меньше, вероятно, но тоже немало). С полной готовностью признаю,

что все эти журналы и газеты в очень многих отношениях отстают, например,

от "Тайме" или от "Русских ведомостей". Но если они могут кое- как

существовать и так или иначе делать свое дело, то все же главным образом

благодаря эмигрантским читателям, нынешний культурный уровень которых г-н

Газданов ставит так невысоко (полагает ли он, что читатели лучших

европейских изданий принадлежат к цвету интеллигенции?). Я не думаю, что

бывший адвокат или врач, переходя на физический труд, становится

некультурным человеком. При очень большом напряжении воли можно - по

крайней мере, в течение некоторого времени - быть рабочим или шофером,

оставаясь талантливым писателем или ученым, - нам такие случаи известны.

Оставаться культурным читателем неизмеримо легче.

Почти все писатели, покинувшие Россию после большевистского

переворота, в эмиграции работают как умеют, - исключения не составляет даже

90-летний В. И. Немирович-Данченко. Сюжеты их относятся к дореволюционной

России, к первым годам революции, к далекому прошлому, к истории, к

легенде, к жизни эмиграции, к жизни иностранцев. Советской жизни последнего

десятилетия никто не описывал, - ее, кажется, никто из писателей-эмигрантов

не видел. Не многих соблазнили и темы гражданской войны. Но без тем не

остался никто. Это естественно. На наших глазах то же происходит с

писателями немецкой эмиграции (некоторые из них даже слишком отважно начали

писать о чужом прошлом, имея о нем лишь весьма недостаточные познания). Так

или иначе, препятствие "беспочвенности" русскими зарубежными писателями

преодолено.

Г. В. Адамович писал несколько лет тому назад в "Современных записках":

"Некоторые молодые писатели чувствуют здесь "неблагополучие" своего

положения очень остро, - только до сих пор эти настроения, со всеми

неизбежными из них следствиями, выводами и догадками, редко и скупо

отражаются в печати. Это больше предмет нескончаемых эмигрантских

литературных разговоров, как бы компенсирующих здесь скудость иной

гласности... "Утешитель", - друг и в каком-то смысле истолкователь всего,

что произошло, - нужен многим, если не всем. В эмигрантской литературе его

нет, в ней вообще нет утешений. "Дети" предоставлены самим себе: они с

отцами несравненно вежливее, чем были предыдущие поколения, но они не

знают, о чем с ними говорить. Миры рушатся, - а те все описывают природу

как ни в чем не бывало или рассказывают о былом житье-бытье. У Жида или у

Пруста можно все-таки найти кое-что другое.

Еще больше можно было бы найти в России, вернее, у нее. Но России нет.

Иногда в таких разговорах произносится даже забытое слово: "катакомбы".

Слова эти значительны. Но, быть может, мысли о катакомбах в молодой

литературной среде Парижа придается и несколько иной, менее утонченный,

более простой смысл. Каждому из нас много раз приходилось слышать упреки: в

эмиграции нет литературного общения, литературной жизни, литературной

среды. Это указание верно, если применять мерило абсолютное. Но подходить к

нему можно и должно лишь с мерилом относительным. Я имел возможность

наблюдать то, что называется литературной жизнью, в прежнем Петербурге, в

Париже, в меньшей степени в Москве, в Берлине веймарского времени.

Нигде она не "била ключом". Везде и всегда были кружки, которые весьма

часто не имели друг с другом никакого соприкосновения. Что общего было,

например, у кружка "Русского богатства" с кружком "Бродячей собаки"? И в

том, и в другом были настоящие писатели, но я не уверен, что они знали друг

друга хотя бы в лицо. Так обстоит дело во всем мире. Недавно газеты

сообщали, что два знаменитых французских писателя, проживши всю жизнь в

Париже, не были между собой знакомы - и не потому, что их разделяли

какие-либо личные, политические или литературные разногласия: просто не

довелось познакомиться. У нас это случай более редкий. Однако Достоевский

никогда в жизни не видал Толстого.

Было бы, во всяком случае, несправедливо ставить этот вопрос в связь с

обычной рознью между отцами и детьми. Среди "отцов" литературное общение

так же слабо или еще слабее, чем среди детей; а уж если необходим

"утешитель", то именно одинаково всем.

"Истолкователь всего, что произошло"? Это легко сказать. Единого,

общего толкования нет и быть не может: толкований всегда много. И в чем

гарантия, что толкование было бы утешительным? Не надо писателям заведомо

ставить себе задачей утешение; это даже и не целесообразно. Пока Толстой не

"примирился с миром", книги его так и дышали радостью жизни; а когда он

примирился, то утешил человечество "Крейцеровой сонатой" и "Смертью Ивана

Ильича".

Не должна быть преувеличиваема и роль "литературного общения". Тут

сама собой просится на бумагу вечная ходячая цитата, - "кружок ин дер штадт

Москау". Тургеневский герой, конечно, хватил: "кружок - да это гибель

всякого самобытного развития", и т. д. Но, вероятно, в цитате отразилось

подлинное личное раздражение Тургенева. С точки зрения искусства, кружки,

особенно такие, как цех поэтов, нужны; чтение вслух может быть писателю

полезно и интересно. В России было литературное общение - менее

напряженное, чем теперь кажется многим старым людям, но "живительное и

бодрящее". Насколько мне известно, есть такое литературное общение и в

отдельных кружках эмиграции. Можно было бы назвать несколько литературных

кружков, обычно группирующихся вокруг отдельных писателей, - недавно

появился и еще один, так и названный, точно назло тургеневскому герою,

"Круг". Думаю, что всякий зарубежный писатель, который пожелал бы прочесть

товарищам по профессии свое новое произведение, легко может это сделать, -

я говорю только о русском Париже (как обстоит дело в "провинции", мне

неизвестно). В эмиграции иные вопросы, иные бытовые формы, меньше размеры

групп, - хоть не так уж многолюдны были кружки и в дореволюционной России,

- но в общем почти то же, что было. Нет, слабость литературного общения у

нас нельзя рассматривать как катастрофу.

Катастрофа в другом. Во Франции, одной из трех богатейших стран мира,

живущей в совершенно нормальных условиях, перед писателями недавно встал

вопрос о "втором ремесле".

Вернее, стоял он всегда, но в последнее время французская печать

почему-то уделяла ему особенное внимание. Газеты сообщили, что очень многие

писатели, не имея возможности существовать на свой заработок, должны были

избрать дополнительную профессию.

Назывались имена весьма известные. В пользу одного писателя с большим

именем была устроена общественная подписка: с ним ничего не случилось, ни

болезни, ни несчастья, ни потеря трудоспособности, - просто оказалось, что

он, со всей своей известностью, дальше существовать не может (по крайней

мере во французском смысле этих слов).

Перед русскими зарубежными писателями вопрос о втором ремесле не

ставится, так как у них нет и первого: в эмиграции литература, можно

сказать, не ремесло.

Большинству писателей, особенно молодым, она не приносит ничего.

Меньшинству приносит очень немного, и то почти исключительно в виде

гонорара от газет. Некоторые старшие писатели имеют доход от иностранных

переводов. У молодых нет и этого.

Тут вдобавок странное явление, о котором стоит, быть может, вкратце

упомянуть, хоть это вопрос профессиональный и публике мало интересный. Один

знаменитый немецкий писатель еще недавно, по заслугам ли или нет, имел

очень большой успех за границей и очень большой доход от иностранных

изданий своих книг. С приходом к власти Гитлера он покинул родину и сразу

обеднел. Он лишился заработка в Германии, - это понятно. Гораздо менее

понятно то, что заработок его в других странах, отнюдь Гитлеру не

сочувствующих, сразу упал, как говорил мне осведомленный в практических

литературных делах иностранец, в три или четыре раза. X. не стал писать

хуже, он по-прежнему выпускает книги, он даже еще не вышел из моды

(неизбежная участь всякого писателя). Но "рыночная цена" его теперь

совершенно не та: X. - эмигрант! Не думаю, чтобы американский, английский

или французский рынок учитывал: "X. теперь никуда деться не может, надо,

значит, его сократить, все равно он должен будет согласиться на то, что ему

предложат". Нет, издатели не так коварны, да и не так осведомлены в

эмигрантских делах. Просто к X. теперь гораздо меньше интереса. Прежде,

когда он гастролировал в иностранных столицах, на выступлениях его

председательствовал германский посол, а в зале бывал "весь Париж" или "весь

Буэнос-Айрес". Теперь германский посол - новый или тот же самый - его к

себе на порог не пустит, а "весь Париж" останется дома, хоть людей,

изгнавших X., он отнюдь не любит. Два писателя получили недавно Нобелевскую

литературную премию: эмигрант и неэмигрант. Второго из них прямо замучили

официальными, официозными и частнымн чествованиями во всех столицах мира;

ему пожаловали главные европейские ордена, все в степенях немалых. Первого

чествовали только в стране Нобелевской премии (в некоторые другие страны

ему не дали даже визы), никаких орденов он не получил. Злая воля? Едва ли.

Но он - эмигрант...

Это наименее понятная сторона тяжелого материального положения

эмигрантской литературы. Все остальное совершенно понятно. Беда не в том,

что бывшие адвокаты, прокуроры, инженеры стали рабочими. Но их вообще очень

мало, их становится все меньше, и им самим жить с каждым днем все труднее.

Сколько есть на свете русских эмигрантов, мы, к стыду нашему, до сих пор

точно не знаем. Из расчета, недавно напечатанного в "Последних новостях",

можно как будто сделать вывод, что в Европе их не более 200-300 тысяч. Если

это верно, то на что, собственно, может рассчитывать зарубежная литература,

даже независимо от ненормального положения эмиграции?

Напомню, что "Воскресение" Толстого в России до революции разошлось

более миллиона экземпляров. Это, конечно, случай единственный, - пожалуй,

до сих пор единственный и во всем мире, если не считать (всякие приходится

делать сравнения) романов Ремарка и "Моей борьбы" Гитлера. Но тираж в

пятьдесят тысяч для имевшей успех книги известного писателя в последнее

пятилетие перед войной у нас исключения не составлял. Теперь, за рубежом,

он в 50 или 100 раз меньше. Результаты налицо. За самыми редкими

исключениями, эмигрантские писатели на свой литературный заработок не могут

существовать даже самым скромным образом. В несколько лучшем положении -

пока - находится небольшое число профессиональных журналистов. Но боюсь,

что их положение очень скоро изменится. Возможно даже, что последние

события во Франции окажутся сильным снижающим толчком. От того, что рабочий

у Ашетта или в типографии будет получать несколько больше (на что он имеет,

разумеется, все права), русский или немецкий эмигрантский журналист будет

зарабатывать несколько меньше - или не будет зарабатывать ничего. Такова

"динамика капиталистического строя", даже тогда - или особенно тогда, -

когда к власти приходят социалисты.

О старших писателях говорить не приходится. Они, по крайней мере,

видели лучшие дни; имя у них давно есть; их выбор сделан 30-40-50 лет тому

назад, - как ни мудри, они ничего другого, кроме своего дела, делать не

могут, не умеют и не будут. Молодых жаль чрезвычайно, и посоветовать им

нечего. Мы могли бы в лучшем случае сказать начинающему писателю-эмигранту,

России не помнящему или не видевшему, что он преодолеет препятствия порядка

литературного, что он ни с чьей стороны не встретит недоброжелательства,

что он найдет "литературную среду", т. е. внимательных читателей,

слушателей, критиков из писательских кругов. Можно даже с большой

вероятностью предположить, что он так или иначе "пристроит" свой роман или

рассказ. Но жить литературным заработком ему наверное не удастся; едва ли

даже этот заработок будет для него сколько-нибудь существенным материальным

подспорьем.

Что же ему остается? "Второе ремесло"? Хорошо французскому известному

писателю, по непонятной случайности не имеющему ни наследственного

состояния, ни "сбережений", ни имения в Нормандии - или такое маленькое! -

проводить часть дня в Министерстве иностранных дел, где им гордятся и, при

всем формализме, вероятно, не слишком утомляют его работой. Он об этом

министерстве еще и роман напишет. Для молодого русского писателя "второе

ремесло" - это служба на заводе, в конторе, шоферская работа или что-либо в

таком роде.

Трудно, очень трудно тут заниматься успешно литературой. Знаю, что

некоторые из наших младших товарищей именно так живут и все-таки пишут, -

это истинный подвиг, мало кому заметный и тем большего уважения

заслуживающий. Им говорят: "живите как жили солдаты Вердена". Слова

красивые, но реального смысла не имеющие и в психологическом смысле a la

longue довольно безнадежные. В условиях Вердена можно жить месяцы, но не

годы, - и потом, какой же это Верден! Тут каторжная проза всевозможных

heures de presence, и contraventions, физическая и умственная усталость,

сознание бесплодной нерадостной работы и даром уходящего времени...

Выходом из положения могло бы быть создание большого, меценатского,

заведомо убыточного и очень убыточного издательского дела за границей. Но

это, разумеется, "нереально".

Эмигрантские deux cents families - сомнительные регенты и пайщики

сомнительных эмигрантских дел - давно исчерпали свой скромный запас

интереса к искусству и вдобавок очень утомлены: они уже на прошлой неделе

пожертвовали сто франков на что-то касающееся литературы.