# Тьма

Марк Александрович Алданов

## Марк Александрович Алданов


## Тьма


Этот ресторан существовал несколько сот лет. Так, по крайней мере, утверждали путеводители: он значился во всех путеводителях как историческая и гастрономическая достопримечательность Парижа. Случайные туристы редко посещали ресторан, расположенный в далекой от центра, вышедшей давно из моды части города. Прежде в нем преимущественно бывали знатоки из парижан, богатые, титулованные люди или подделывавшиеся под богатых и титулованных. Наиболее известным своим завсегдатаям ресторан иногда выдавал посмертное отличие: их именем называлось то или иное сложное блюдо, будто бы ими изобретенное. Гостей из года в год встречал старик метрдотель, которого завсегдатаи называли по имени: Альбер. Он показывал стоящим внимания новичкам автографы под портретами на стенах, "золотую книгу", "исторические столы", когда-то созданные его вдохновением или вдохновением его предшественников. Впрочем, он и сам давно верил, что Наполеон часто здесь обедал, притом всегда за большим круглым столом в правом углу. "Стол Наполеона" предполагалось даже было отгородить цепью, но правление акционерного общества, которому принадлежал ресторан, отклонило это убыточное предложение.

Цены в ресторане и в прежние времена были таковы, что люди, достаточно богатые для откровенности, порою пожимали плечами, просматривая счет. Теперь пожимали плечами решительно все: этого требовал новый хороший тон. Недавно компания немецких офицеров, ценителей всего "Echt Pariser", хотела было даже поднять историю из-за цены "Homard à l'Armoricaine" (старый спор гастрономов между обозначениями "à l'Armoricaine" и "à l'Américaine" ["Омар по-арморикански"... "по-арморикански"... "по-американски" (фр.)] был решен в пользу первого больше по соображениям о том, что новые хозяева города не любят Америку; впрочем, они были выше этого: в печатной карте одно знаменитое вино сохраняло имя еврейского владельца виноградника -- они сносили даже это). Из истории ничего не вышло: очень большое лицо -- как говорили, "сам Геринг" -- велело оставить ресторан в покое. Лицо нередко удостаивало ресторан посещением, и тогда вокруг стола Наполеона занимали места неприятного вида штатские люди, на которых искоса поглядывали лакеи и посетители, обмениваясь замечаниями шепотом. Вело себя лицо в высшей степени корректно и либерально: восхищалось винами, в том числе и еврейским, снисходительно признавало красоту Парижа и на ужасном французском языке рассказывало парижские анекдоты -- "das kann man nicht Deutsch erzählen" ["Это нельзя передать по-немецки" (нем.)], -- вызывая всеобщее восхищение свиты.

Немецкие офицеры появлялись в ресторане нередко, хотя он был очень дорог и при установленном курсе марки. Среди них уже были и завсегдатаи, называвшие старого метрдотеля по имени. Но большую часть посетителей составляли новые штатские господа, которых мосье Альбер прежде никогда не встречал. И как старательно они ни пожимали плечами, расплачиваясь, как ни говорили возмущенно "Non, tout de même!"["Однако!"], старый метрдотель отлично понимал, что для них цены блюд и вин не имеют ни малейшего значения: все они ежедневно загребали десятки и сотни тысяч на разных сделках с немцами. Мосье Альбер был с ними очень почтителен, но совершенно их презирал, несмотря на то что они оставляли на чай много щедрее, чем прежние посетители. Прежние заходили редко, и с ними он обменивался вздохами и грустными усмешками. Прежние изумленно глядели на жарту: "Господи! Как же вы теперь достаете все это?" Метрдотель печально улыбался и разводил руками, показывая, что этого не может сказать даже им.

В этот вечер в ресторане не было немцев (без них, несмотря на привычку к ним, посетители чувствовали себя гораздо лучше). Столы были заняты не все. Для ранней осени день был сумрачный и холодный" К обеду уже начало темнеть, и ровно в 7 часов 30 минут мосье Альбер приступил к совершенно ненужной, но обязательной ночной декорации. Синяя бумага и белые накрест бумажные ленты оставались на окнах с начала войны. Густо замазано было синей краской окно слабо освещенной передней. Свет не прокрадывался на улицу ни из окон, ни из-под двери. Надо было только опустить и тщательно пригнать шторы и портьеры на окнах главной комнаты. Мосье Альбер это проделывал каждый вечер не без удовольствия, и так же теперь это встречала публика ресторана, точно военные предосторожности облагораживали всеобщую, полную и несомненную безопасность. Компания спекулянтов, занимавшая большой стол у правого окна, с полной готовностью пошла на жертву родине -- поднялась с мест, облегчая работу мосье Альберу. Обмениваясь с ними подобающими шутками, он проделал то, что полагалось, затем потревожил господина, пришедшего уже довольно давно, еще до семи, и читавшего в одиночестве газету за столом у другого окна. Этого господина с желтоватым измученным лицом, с траурной повязкой на рукаве пиджака мосье Альбер не относил ни к прежним, ни к новым. В былые времена он в ресторане не появлялся; но и на новых совершенно не походил. Заказывал он обычно лишь какую-нибудь котлету, бутылку минеральной воды и чашку кофе. Метрдотель предполагал, что господин болен желудочной болезнью и нуждается в хорошем диетическом столе, который теперь можно получить только в первоклассном ресторане. И хотя ради котлеты и бутылки минеральной воды не занимают стола в таком месте, мосье Альбер этого посетителя, ставшего в последнее время завсегдатаем, встречал вполне учтиво -- из-за траурной ли повязки, или из-за того, что господин с явным отвращением смотрел на всю публику ресторана" Как большая часть посетителей, он теперь приезжал на велосипеде. Его новеньким, лучшей фабрики, велосипедом неизметнно восхищался в передней мальчик в синей курточке с золотыми пуговицами.

Вошла еще компания с веселым "Ah!" и "Oh", невольно вырывавшимися у каждого при переходе из темноты в ярко освещенную уютную комнату, при виде столов с белоснежными скатертями, бутылок с золочеными воротничками в ведерках. Мосье Альбер заботливо их рассаживал, высказывая печальные соображения о погоде (он говорил так, будто и погода теперь была не та, что в прежние времена). Затем - было 7 часов 55 -- в передней послышалось что-то вроде "звяканья шпор" или даже "бряцания оружия". Мальчик в синей куртке широко распахнул дверь. Вошли два германских офицера. Высокий, плечистый, на диво выбритый полковник, тоже новый завсегдатай, раза два приезжавший в свите большого лица, прямо направился к столу Наполеона в сопровождении мосье Альбера. Метрдотель не различал немецких погонов и обычно всех пожилых офицеров называл: "Votre Excellence" ["Ваше Превосходительство" (фр.)], что с их стороны никогда возражений не вызывало. Он, впрочем, знал, что этот завсегдатай имеет лишь чин полковника; но называть немца "Mon colonel" ["Мой полковник"] было ему неприятно.

Другой офицер мало отличался от первого по возрасту и по наружности: оба были крепкие, крупные, краснолицые люди с квадратным, украшенным снизу складками затылком, с тем общим в выправке, даже в выражении лица, что испокон веков облегчало работу враждебных Германии карикатуристов И что во всех странах, без всяких войн, всегда вызывало недоброжелательство к немцам. Только второй офицер носил усики, не имел на левой бледно-пухлой руке двух пальцев, да еще лицо у него было благодушнее, и погоны не совсем такие. "Должно быть, подполковник", -- подумал метрдотель, достойно-почтительно подвигая вошедшим стулья, и мысленно пожелал рака желудка и полковнику и подполковнику.

Полковник заказал обед, не взглянув ни на карту, ни на метрдотеля; у него вид был такой" точно он произносил тронную речь. Подполковник, напротив, погрузился в перечень блюд. От профессионального взгляда мосье Альбера не ускользнуло, что смотрит он больше на правую сторону листа.

Подполковник лишь накануне приехал в Париж с далекого участка фронта; его сюда после ранения назначили для отдыха; работы у него было немного, и он второй день изучал город с путеводителем старого издания. В знаменитый ресторан он пришел по приглашению своего сослуживца; но характер приглашения был ему не совсем ясен: "Eingeladen" или "Aufgefordert"[ Первое слово означает настоящее приглашение; второе в Германии употребляется тогда, когда одно лицо предлагает другому пойти куда-либо вместе, но с тем, что каждый будет платить за себя]? Между тем о ресторане этом в путеводителе говорилось: "Sehr vornehm. Entsprechende Preise" ["Высокого ранга. Соответственные цены"]. Несколько выше в той же книге было сообщено: "Die Pariser Küche gilt für die erste der Welt. In den Restaurants ersten Ranges pflegen die Portionen sehr groß zu sein. Darum ist es ratsam, hier zu dreien oder mindestens zu zweien zu speisen: Suppe für je zwei eine Portion, drei Personen zwei Beefsteaks und von allen weiteren Gerichten nur eine Portion fur drei Personen. Es läßt sich auf diese Art eine Mannigfaltigkeit ohne Überladung erzielen, Feinschmecke speisen selten allein"["Парижская кухня считается лучшей в мире. В ресторанах первого разряда порции обычно очень велики. Рекомендуется поэтому обедать там втроем или, по крайней мере, вдвоем: одна порция супа заказывается на двоих, два бифштекса -- на троих, а из остальных блюд на троих достаточно одной порции. Таким образом достигается разнообразие без перегружения. Гастрономы редко обедают в одиночестве (нем.)]. Однако обедавший с ним Feinschmecker ["Гурман"] не предложил делить порцию на двоих. Увидев среди замысловатых, со звучными названиями французских блюд застенчиво затесавшуюся, с более скромной ценой "Choucroute garnie", подполковник обрадовался и с бодрой улыбкой старательно выговорил:

--- Choucroute garnie. Pas te fin avec choucroute garnie. Te la piere [Шукрут с гарниром. Не надо вина в шукрут... Пива (искаж. фр.)].

Мальчик вошел из передней и что-то шепнул метрдотелю, чуть повернув голову в сторону полковника. Мосье Альбер, неслышно ступая по мягкому ковру, снова поспешно подошел к столу Наполеона.

--- Автомобиль Вашего Превосходительства при был. Шофер спрашивает, ждать ли ему? -- сказал он значительным тоном, словно сообщал государственную тайну, и с неудовольствием оглянулся на красноносого sommelier [Служащий ресторана, ведающий спиртными напитками], который с презрением принес полковнику пиво на серебряном подносе. Этого напитка в ресторане прежде и не подавали.

Полковник, не отвечая, смотрел в пространство под углом в 70 градусов к полу.

-- Das nennen die Leute Bier! [Это люди называют пивом! (нем.)] -- горестно сказал подполковник, отхлебнув из стакана. В его благодарной желудочной памяти на мгновение засиял настоящий Pschorrbräu, которым он в Мюнхене запивал лейтмотивы Нибелунгов, и разные Bockwurst-ы, Blutwurst-ы, Rothwufst-ы, Weisswürst-ы, Knackwurst-ы и Leberwurst-ы. Угол между полом и направлением взгляда полковника уменьшился до 60 градусов. Мосье Альбер все так же ждал ответа, достойно-почтительно наклонив голову.

-- Пусть ждет! -- не сказал, а бросил полковник. Он эту манеру бросания слов разучил недавно: в прежнее время, в приемных веймарских министров, умел разговаривать совершенно иначе.

-- Пусть ждет, -- поспешно, как эхо, но с исправленным акцентом повторил мальчику мосье Альбер и взглянул на часы. Было две минуты девятого. Он с Достойно-почтительной улыбкой оглянулся на немецких офицеров, на других гостей и повернул ручку радиоаппарата. Это было новшество. В ресторане за все вежа его существования не было никакой музыки. Радиоаппарат поставили в начале войны. Через полминуты нечеловеческий, как бы из далекой бездны всплывший на полуфразе голос стал говорить слова, в которых не было ни одного звука правды. Все насторожились и стерли улыбки с лиц.

-- Счет, -- отрывисто сказал господин с траурной повязкой. На него оглянулись с соседних столиков. Он допил кофе, расплатился, вышел в переднюю и, поставив ногу на стул, стал завязывать тесемки на брюках, что теперь здесь удивления не вызывало. Руки у него, как заметил мальчик, с завистью подавший ему велосипед, немного тряслись. Мальчик погасил лампочку в передней, зажег, с неизменным удовольствием, свой карманный фонарик нового образца -- с синим стеклом -- и отворил дверь. Господин дал ему на чай и вышел.

-- До завтра, мосье, -- сказал мальчик, гася фонарик (батареи были почти недоступны).

-- Что?.. Да, до завтра, -- ответил господин с черной повязкой.

У входа стоял только один автомобиль, зеленовато-серый, довольно потрепанный, с буквами "W.M." и с номером, с черной свастикой на красном флажке, с затемненным, однако довольно ярким фонарем. Дальше, уже шагах в десяти, ничего не было видно. Господин с траурной повязкой бегло взглянул на автомобиль, вывел велосипед из освещенной полосы тротуара и неприятно-медленно, как теперь по вечерам все велосипедисты, покатил по набережной. На углу у другого фонаря старушка в платье, сшитом из занавески, рылась в пустоватой корзине с отбросами. Местность стала совершенно безлюдной. В изъятие из правил, некоторые фонари в городе все же горели, обычно у зданий, над которыми развевался флаг со свастикой и у дверей которых неподвижно, как каменные идолы, стояли германские часовые в касках. Таких зданий в этой части Парижа было меньше, чем в других, но и тут они попадались нередко. Непривычную, непроглядную, непостижимую, бесшумную, бесконечную, беспросветную тьму изредка, на мгновение, тотчас снова в нее погружаясь, прорезывали автомобили с флажком. Больше почти ничего не было ни видно, ни даже слышно -- только изредка четко и торопливо стучали по тротуару деревянные башмаки редких прохожих. Вдруг, выделившись светом, гулом, гоготом, грохотом, прошел газогенный автокар с немецкой молодежью, запоздало возвращавшейся с развлекательно-образовательной поездки по достопримечательностям Парижа, от Notre-Dame до Монмартра. Он остановился у маленькой, древней из древних, церковки; что-то на автокаре повелительно прозвенело, хохот мгновенно умолк, и полнокровный, точно насыщенный пивом, начальственный голос начал что-то говорить, видимо длинное: "Das ist eine der ältesten" ["Это одна из старейших..." (нем.)]. Дверь церковки приотворилась, сверкнул бледный свет" на пороге появился, сгорбившись, испуганно приложив руку ко лбу, священник. "Должно быть, служит messe votive [Заупокойная месса (фр.)], -- подумал господин с черной повязкой. -- ...Quare tristis es anima mea ? Et quare conturbas me ?" ["...Зачем грустишь, душа моя? Зачем смущаешь меня?" (лат.)] Когда-то была в Испании messe роur la mort des ennemis [Панихида по врагу (фр.)], ее потом отменили в Риме, но ее надо бы восстановить теперь -- к концу той тысячелетней цивилизации, которая так упорно, без всякого основания, хочет перейти в историю под псевдонимом христианской... "Dante Alighieri -- 1265--1321 -- der grosse Dichter, auf den die Italiener, unsere tapferen Verbündeten... (послышался гогот, и тотчас на автокаре опять что-то прозвенело, на этот раз отрывисто-гневно) ...mit Recht so stolz sind, soll in dieser Kirche..." ["Данте Алигьери (1265 -- 1321) -- великий поэт, которым справедливо гордятся наши храбрые союзники итальянцы... в этой церкви..." (нем.)]...Да, лучшие слова в этой книге: "Moriatur anima mea cum Philistinis" ["Пусть моя душа умрет с филистимлянами" (лат.)]. Вот это и верно, и кратко, и так необыкновенно хорошо"... Он немного ускорил ход велосипеда. Впереди, шагах в пятидесяти, вырезались рядом и стали приближаться два тусклых огонька, к ним чуть повыше присоединился третий, на велосипедах медленно проехали два французских полицейских. Один из них, нагнувшись, держа в протянутой руке фонарь, подозрительно окинул взглядом господина с повязкой. Еще дальше, как раз за тем домом, где был проходной двор с выходом на параллельную улицу, внезапно кто-то в трех шагах, впрочем без всякой злобы, скорее радостно-грубо, выругался по-немецки. Визгливый женский голос повторил ругательство в более кратком французском варианте. Господин затормозил и поднял левой рукой фонарик. Солдат в каске перед самым велосипедом перевел через улицу женщину. "...Non, mais des fois ! T'es soШl ! Alors quoi ! J't'en foutrais !.." [Брань] -- кричала проститутка, видимо, показывая спутнику, что здесь она знает, как говорить. "Saukerl! Schweinehund!" -- рычал солдат.

Заговорил комментатор. Это не было так важно. Мосье Альбер опять вопросительно оглянулся сначала на стол Наполеона, затем на стол у окна и закрыл аппарат. Речь оборвалась с тем же кряканьем. Послышалась музыка: легкая, очень легкая. С лиц спекулянтов сошло патриотическое тревожное внимание. Красноносый sommelier принес к их столу поднос с ликерами. Мосье Альбер скользнул ему на помощь, взял у него бутылку и сам налил коньяку в низкий цветкообразный стакан того спекулянта, который в этой компании обычно платил по счету: они общую сумму всегда делили поровну, отвечая великодушными восклицаниями "а великодушные протесты тех, кто заказывал больше других: "Voyons" voyons)" ["Полноте, полноте" (фр.)]. "...Музыка сейчас для меня единственное спасение! Я до поздней ночи слушаю Берлиоза или... да, Берлиоза. Не спится, ничего не поделаешь", -- с патриотической горечью говорил старший спекулянт. Мосье Альбер сочувственно-почтительно улыбнулся и пожелал и ему рака желудка.

За столом Наполеона обед тоже кончался. Оказалось: не "Aufgefordert", а именно "Eingeladen": это стало подполковнику ясно после того, как полковник, не спрашивая его, заказал бутылку, целую бутылку, шампанского. Вино было замечательное, и вкусовое наслаждение от него еще усиливалось от сознания, что пьешь не какой-нибудь Хенкель, а самое настоящее французское шампанское -- лучше не бывает. "Право, он хороший человек... Кто распускает о нем вранье, будто он свирепое животное и все такое?" -- думал подполковник. Он думал также, что сберег немало денег: если исходить из стоимости Choucroute, пива и из доли в "на чай", то экономия была весьма существенна; но даже если считать просто по стоимости обеда в среднем ресторане?.. Можно купить духи жене: духи еще не все раскуплены. Потом эти мысли были у подполковника отравлены другой: собственно, следовало бы реваншироваться -- позвать на обед и полковника. Но эта мысль у него только промелькнула, и даже тогда, когда она мелькала, он твердо знал, что ни на какой обед полковника не позовет: "Сюда я не могу, это было бы глупо и смешно, и он отлично знает мои средства. А звать его в дешевый ресторан мне не подобает, и это все-таки не был бы реванш, и даже было бы не по-светски тотчас отвечать приглашением на приглашение... Когда-нибудь, при случае..."

За шампанским полковник заговорил о своих успехах по службе, о своей близости к верхам власти, и настроение у подполковника стало несколько менее благодушным. Они когда-то служили вместе в небольшом городке, но не виделись лет восемь, по рождению принадлежали к разным кругам и, в сущности, никогда близки не были. "Может быть, он и пригласил меня для того, чтобы показать, как далеко ушел по сравнению со мной... Со всем тем он любезный человек. И щедрый..." Полковник как раз бросал взгляд на счет. Немного задержавшись все же на счете глазами, он ничего не сказал и оставил на чай восемь процентов (в Берлине оставлял десять, но здесь ему теперь почет был обеспечен все равно). Мосье Альбер почтительно поблагодарил и подумал, что рак печени, быть может, лучше рака желудка. Взглянув на часы, полковник ахнул. Оказалось, что его ждут у высокопоставленного лица: так, просто, разговоры и бридж.

-- ...Он без меня не садится за стол... Разумеется, я вас подвезу.

-- О нет! Это, кажется, не по дороге и совершенно не нужно, -- говорил конфузливо подполковник. Ему очень хотелось бы, чтобы его подвезли: он еще плохо разбирался в подземной дороге.

-- Тогда вот что: я подвезу вас до той станции метро, что у моего дома. Оттуда к вам прямая линия, без пересадок. А для меня это крюка не составляет. Мы будем там через семь минут.

-- Какая точность! Через семь минут!

-- Я каждый день езжу отсюда домой. Только сегодня этот несчастный бридж. Мы все же допьем бутылку.

-- Unsre Väter tranken immer noch einen vor dem letzten [Наши предки всегда выпивали перед последним еще один], -- сказал классическую прибаутку подполковник.

В автомобиле полковник продолжал рассказывать о своих служебных успехах и административных идеях. Благодарно-любезная улыбка стала сползать с лица подполковника. "Да, это обычная история: он штабной администратор, я боевой офицер. Ему награды, мне раны... Хорошо еще, что отделался двумя пальцами!" (Кисть левой руки у него тотчас заныла сильнее.) "Может быть, и есть доля правды в том, что о нем говорят", -- думал подполковник все более хмуро. Однако он поддерживал разговор, задавая преимущественно такие вопросы, которые не давали бы его спутнику возможности говорить о своих успехах. Когда автомобиль остановился у синего фонаря, подполковник сказал: "Надеюсь, скоро", но мысленного многоточия не уточнил и только гостеприимно улыбнулся, повторив, что ему было очень, очень приятно: "Очаровательный вечер"... Он крепко пожал руку полковнику и вышел из автомобиля" держась осторожно за дверцы, чтобы не оступиться и не ушибить раненой руки.

Автомобиль отошел, оставив подполковника на площади. В нескольких шагах от места, на котором он стоял, все было погружено в ту же кромешную тьму, которая действовала и на него, хоть он еще совсем недавно находился на далеком фронте, в селах, где никаких вообще фонарей, верно, не было с сотворения мира. Подполковник вспомнил, что Париж называют "городом-светочем", и усмехнулся. "Все-таки они перестарались: никакие англичане и не думают нас здесь бомбардировать. Это теперь, пожалуй, единственное место в мире, где еще чувствуешь себя в безопасности, даже скучно... Вон там, должно быть, метро. Но там нельзя курить. Еще одну, так и быть, последнюю". Он достал портсигар, морщась от боли в руке, и, повернувшись спиной к ветру, оттопырив губы с папиросой, стал ее раскуривать. В конце площади сверкнул крошечный синеватый огонек. "Слава Богу, хоть один живой человек!" У подполковника не было зажигалки -- надо подавать пример экономии бензина, -- он имел на такой случай свою систему: свести в полоску три спички так, чтобы одна головка выступала, если она начнет задуваться, от нее успеют зажечься другие.

"Будем надеяться, что английские летчики не воспользуются ни моими спичками, ни его фонариком... Что это он так быстро едет? Хочет сломать себе голову?" Синяя точка мчалась прямо на него -- и вдруг стала странно замедляться. Что-то сразу точно полоснуло подполковника. "В чем дело?! Что за человек?! Чего ему надо?! Да это..." Загремели выстрелы. Вторая и третья спички вспыхнули, осветив нижнюю часть лица, оттопыренные губы, седоватые усы. По лицу велосипедиста промелькнул ужас" он опустил руку и понесся дальше, мгновенно потонув во тьме. Подполковник зажал во рту папиросу, выронил ее, сделал несколько кривых шагов, пошатнулся и тяжело повалился грудью на мостовую, ударившись головой о фонарный столб.