# Предсказание П. Н. Дурново

Марк Александрович Алданов

## Марк Алданов. Предсказание П. Н. Дурново


Петр Николаевич Дурново (1835--1915)


## I


Нет более печального чтения, чем чтение передовых статей в старых газетах. Почти ни одна из них не обходится без "предсказаний", и разве только одно из тысячи таких предсказаний сбывается. И в этом смысле был прав Клемансо, невозмутимо учивший молодых журналистов: "Предсказывать нужно только то, что уже было". Впрочем, люди, не следующие совету старого циника, могут утешаться тем, что старых газет почти никто никогда не читает.

Великим писателям, великим политическим деятелям тоже очень много раз случалось делать предсказания, о которых им самим и их поклонникам впоследствии было очень неловко вспоминать. Гораздо реже случаи обратные: такие предсказания, какими их авторам можно было бы с полным правом гордиться. Однако -- они бывали. Граф Мирабо довольно верно предсказывал ход событий Французской революции. Германский поэт Шиллер, восторгавшийся идеями 1789 года, очень скоро признал, что осуществление этих идей досталось на долю поколения, к ним не подготовленного, и что поэтому французская революция приведет к деспотизму талантливого победоносного солдата: иными словами, он предсказывал Наполеона за несколько лет до появления последнего. Много верного и "пророческого" было в мыслях Бисмарка, хотя ему не менее часто случалось в своих предсказаниях и ошибаться (процентное соотношение 50:50 верных предсказаний к неверным я считаю необычайно выгодным, лестным и редким для государственного деятеля). Томас Джефферсон, мало занимавшийся конкретными предсказаниями, очень верно, с большой глубиной и проницательностью, понял, в направлении каких идей пойдет общее политическое развитие XIX века (и, будем надеяться, XX). Я не могу, наконец, отрицать и того, что Ленин проявил большую политическую проницательность в оценке положения, созданного в России после свержения императора Николая II: тотчас после своего возвращения из-за границы 4 апреля 1917 года, затем в особой работе, написанной им летом того же года, он доказывал, что большевики неизбежно захватят власть и сумеют удержать ее за собою. Так тогда кроме него не думал почти никто [Это не помешало ему в дальнейшем часто и даже постоянно ошибаться в расценке положения в Западной Европе. Еще более жестоко ошибался Троцкий...].

Однако самое замечательное из всех известных мне предсказаний было сделано человеком не знаменитым и теперь забытым, да и никогда не пользовавшимся ни славой, ни даже добрым именем. Я имею в виду записку, поданную в феврале 1914 года Николаю II отставным русским сановником Петром Николаевичем Дурново. Этот замечательный документ мало известен и в России. В Америке и в Западной Европе он, я думаю, не известен почти никому.

Для начала приведу, не останавливаясь пока на его личности, лишь краткую биографию или, точнее, послужной список автора этой записки. Петр Дурново родился в 1844 году. Он принадлежал к старой дворянской семье одного корня с Толстыми [Василий Юльевич Толстой имел прозвище "Дурной". От его сына Викулы пошли дворяне Дурново. Один из них, Константин, участвовал в избрании на царство Романовых], однако к семье небогатой и не влиятельной. Он учился в Морском корпусе, по окончании его провел девять лет в дальних плаваньях, затем окончил военно-юридическую академию, поступил на службу в ведомство юстиции и занимал должности товарища прокурора в разных русских округах. В 1881 году Дурново перешел в ведомство внутренних дел и через три года стал директором Департамента полиции. На этом посту, связанном тогда фактически с огромной властью, он оставался девять лет. Затем с ним произошла неприятная история, о которой я скажу ниже. Он был уволен в силу весьма резкой резолюции о нем императора Александра III. Вернуться на службу ему удалось лишь через семь лет, уже в царствованье Николая П. С 1900 по 1905 год Дурново был товарищем министра последовательно при Сипягине, Плеве, Святополке-Мирском и Булыгине. Витте, вопреки очень сильной оппозиции, пригласил его министром внутренних дел в свой кабинет. Вместе с кабинетом Витте, Дурново и ушел в отставку в 1906 году, перед открытием первой Государственной Думы, и был заменен Столыпиным. Он был назначен в Государственный совет, был одним из лидеров правой группы и к власти больше никогда не возвращался. Свою записку, повторяю, подал за полгода до начала мировой войны. Она не произвела на царя никакого впечатления (по крайней мере, нам ничего о впечатлении неизвестно, а последствий не было никаких). В следующем 1915 году Дурново умер естественной смертью. Последнее обстоятельство было не так уж обычно для человека, так долго занимавшего в России посты директора департамента полиции, товарища министра внутренних дел и министра внутренних дел. Партия социалистов-революционеров "приговорила его к смертной казни", но убить его ей не удалось.

Записка Дурново исходит из следующего положения: в близком будущем в Европе начнется война, главной причиной которой окажется англо-германское экономическое соперничество. В этом предсказании, конечно, еще нет ничего замечательного: тогда "война носилась в воздухе", и об ее возможности говорили и писали разные люди -- одни с ужасом, другие с радостью. Дурново об этой возможности (в его записке, однако, это больше, чем простая возможность) говорит объективно и деловито: с точки зрения разумности и выгоды дела. Он признавал войну бессмысленной и крайне невыгодной для России.

С самого начала Дурною указывает и конфигурацию главных держав в войне. На одной стороне будут Германия и Австрия, на другой Россия, Англия и Франция. Это тоже само по себе не было доказательством особой проницательности автора записки, так как это была самая вероятная конфигурация. Правда, в Германии еще в промежуток времени между 1 августа 1914 года и 4 августа 1914 года многие государственные деятели надеялись, что Англия останется нейтральной и что война будет идти между Россией и Францией с одной стороны и Германией, Австро-Венгрией и Италией -- с другой. Но этот расчет был довольно наивен. Для Дурново тут и вопроса никакого быть не могло, поскольку он считал, что коренная причина войны заключается в англо-германском соперничестве. При таких условиях Англия, разумеется, не могла сохранить нейтралитет.

Замечательная проницательность Дурною начинает сказываться в анализе позиции других держав. Без малейшего колебания, с самого начала он заявляет, что Турция выступит на стороне германской коалиции. Как известно, это тогда отнюдь не было общепризнанным мнением дипломатов: англичане и французы очень надеялись удержать Турцию в традиционной для нее англо-французской орбите.

Точно так же, с полной уверенностью и безоговорочно Дурново совершенно правильно предопределил роль малых славянских стран: Сербии, Черногории и Болгарии (Польша и Чехословакия, как известно, еще не были самостоятельными государствами). Он пишет царю, что на стороне России выступят в войне Сербия и Черногория, а против нее пойдет Болгария. Последнее предсказание было еретическим: уже в пору войны до последней минуты в Петербурге не верили, что Болгария решится на войну с освободившей ее Россией.

Но гораздо более замечательным должно, по-моему, считать прогноз, относящийся к Японии. Дурново пишет, что вообще японские вожделения направлены в сторону Филиппинских островов, Индокитая, Явы, Суматры и Борнео. Тем не менее он полагает, что Япония не решится в нынешней ориентации выступить против англо-русской коалиции. Напротив, не исключена возможность, что она выступит против Германии. В этом предсказании Дурново мы находим прогноз уже не на полгода или на год вперед, а на двадцать пять лет: о желании Японии овладеть Филиппинами, Индокитаем, Явой, Суматрой и Борнео тогда ни один крупный европейский политический деятель не говорил и не думал. Тем более смело и блистательно было это мысленное расчленение общей и временной ориентации Японии. И то, и другое оказалось угаданным совершенно правильно.

Не менее замечательно предсказание, касающееся Италии. Дурною утверждал, что на стороне Германии Италия не выступит. Это ей невыгодно. Гораздо более вероятно ее выступление на стороне англо-французско-русской коалиции. Но, во всяком случае, она сначала будет выжидать. Смысл слов Дурново тот, что Италия будет торговаться (хотя он этого слова не употребляет) и выступит (на стороне союзников), выговорив себе наиболее выгодные условия участия в будущем дележе. Приблизительно такова же будет, говорил он в записке, позиция Румынии. Она останется нейтральной до поры до времени, а затем бросится на помощь победителю.

Эти предсказания были бы все же не полны, если бы в записке Дурново не был поставлен вопрос о Соединенных Штатах. Дурново этот вопрос поставил едва ж не первый и единственный среди политиков того времени. Он высказал предположение, что и Соединенные Штаты будут воевать против Германии на стороне союзников, причем подчеркнул и существенную разницу между ними и, например, Японией: Соединенные Штаты враждебны Германии по существу, тогда как Япония им враждебна в определенной конъюнктуре, а никак не по существу.

Таким образом, вся конфигурация держав в предстоящей войне была им предсказана с совершенной абсолютной точностью. Все сбылось как по писаному!

В дальнейшем Дурново переходит к вопросу о том, как будет идти война. Здесь он говорит почти исключительно о России.

Дурново указывает, что степень готовности Германии к войне превзойдет все ожидания. Он был чрезвычайно высокого мнения о военном могуществе этой страны. Готова ли, спрашивает он, к войне Россия? Ответ им дается отрицательный. В этом, пожалуй, было гражданское мужество. Записка Дурново предназначалась только для царя и, быть может, двух -- трех важнейших членов правительства. Он не мог не понимать, что ни царю, ни членам правительства эта часть его записки уж во всяком случае не понравится. Если Россия к войне не готова, то кто же в этом виноват, как не они? Тем не менее он слов не боится и говорит все то, что думает и что впоследствии оказалось горькой правдой. Россия к войне не готова. У нее, говорит Дурново, недостаточно развитая промышленность, недостаточно густая сеть железных дорог, слишком мало тяжелой артиллерии, слишком мало пулеметов, слишком мало крепостных укреплений. К тому же "всякая война неизменно сопровождалась доселе новым словом в области военной техники", а техническая отсталость является для такого "нового слова" неблагоприятным условием. Между тем главная тяжесть войны падет на Россию, так как у Англии нет армии, а во Франции недостаточно велика цифра населения.

Что же произойдет на русском фронте? Пойдут военные неудачи. Ответственность, как всегда бывает, будет возложена на правительство, на царский строй. В стране начнется глухое брожение, почва для которого в России чрезвычайно благоприятна. Начнется подготовка революционного взрыва. Вдобавок в боях с немцами, конечно, погибнет большая часть кадрового офицерства, составляющего главную опору русского государственного строя. Без него на армию, состоящую из солдат-крестьян, инстинктивно рвущихся к аграрной реформе, и из офицеров-интеллигентов, полагаться нельзя. Дурново прямо говорит, что война почти неизбежно приведет Россию к революции.

Мало того, он предсказывает и ход этой революции. Эту часть его предсказания я считаю самой замечательной именно потому, что так, как он, в ту пору не думал в России решительно никто (за исключением, быть может, Ленина). Дурново утверждал, что либеральные и вообще умеренные партии в России не имеют никакой опоры в массах, за ними не пойдут ни крестьяне, ни рабочие. "За нашей оппозицией нет никого, у нее нет поддержки в народе, не видящем никакой разницы между правительственным чиновником и интеллигентом". Поэтому умеренные партии будут сметены в начале революции, так же, как царское правительство, которое они свергнут. Что же произойдет? Армия будет охвачена стихийным крестьянским движением к земле. "Законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентские партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предположениям".

О других странах он почти не говорит -- за исключением Германии. И, несмотря на свое высокое мнение о военном могуществе империи Вильгельма II, он в ее отношении является не меньшим пессимистом, чем в отношении России. По его мнению, война должна повлечь за собой революцию и в Германии, где для революции тоже есть почва, хотя и не такая, как в империи Николая II. Дурново в заключительной части своей записки неизменно говорит о поражении Германии в войне с союзной коалицией. Мотивировки он не дает. Мне известно не из его записки, что он по-своему смотрел на войну вообще. Клемансо приписываются слова: "Война слишком серьезное дело для того, чтобы предоставить ее военным". По-видимому, Дурново, получивший военное образование и прослуживший девять лет в военном флоте, думал точно так же. Это отчасти видно из приведенных мною выше его слов о том, что всякая война сопровождается новым словом в области военной техники и что техническая отсталость для этого нового слова неблагоприятна. Это замечание, которое оправдалось в 1916 -- 18 годах на примере танков, свидетельствует, что он военный успех ставил преимущественно в зависимость от промышленного потенциала страны. Мои сведения об его взглядах всецело это подтверждают. Дурною чрезвычайно высоко ставил промышленный потенциал Англии и Соединенных Штатов. Он не был ни в какой мере англофилом или американофилом, но решающую роль английской и американской промышленности предвидел и отчасти ею руководился.

Вывод записки был прост. Россия потеряет в войне все. Будет военное поражение, которое повлечет за собой гибель монархической системы правления и капиталистического строя. Произойдет социальная революция, исход которой не поддается учету. Ненамного лучше будет исход войны и для Германии. Между тем эти две страны являются в мире главным оплотом политического и социального консерватизма и монархической идеи. Поэтому им и в частности России ни в коем случае не следует воевать. Они должны жить между собой дружно.

Вывод этот совершенно не интересен. Он так же элементарен и плосок, как сложен, замечателен и тонок политический прогноз Дурново. Сказать "Не воюйте" значило почти ничего не сказать. Уж тогда надо было объяснить, что делать с германской военной партией, с безмерным честолюбием Вильгельма II, с вековыми агрессивными течениями в немецкой политической литературе, наконец, с тем, что тогда называлось "экономической экспансией" Германии. Замечу, что в своем прогнозе, точнее, в методах своего прогноза и еще больше в анализе причин войны Дурново чуть только не пользуется марксистским методом [Тайная симпатия к марксистскому мышлению забавным образом сказывалась и у некоторых других реакционных сановников старого строя. Еще в 80-х годах весьма реакционный министр граф Дмитрий Толстой говорил служившему тогда в германском посольстве в Петербурге Бюлову (впоследствии канцлеру), что если в России падет монархия, то будет коммунизм]. Он -- по-своему -- "экономический материалист". Но в его выводах нет и следа этого. Он просто советует одному монарху потолковать и сговориться с другим монархом. И тогда будет все в порядке.

Однако по блеску прогноза я не знаю в литературе ни одного документа, который мог бы сравниться с этим. Вся записка Дурново состоит из предсказаний, и все эти предсказания сбылись с изумительной точностью. Исходили же они от человека, который никогда внешней политикой не занимался: простого полицейского чиновника, посвятившего почти всю свою жизнь полицейскому делу.

Он предвидел то, чего не предвидели величайшие умы и знаменитейшие государственные деятели!


## II


Записка Дурново была найдена большевиками в бумагах императора Николая II и опубликована в советских изданиях, сначала в извлечениях под редакцией профессора Тарле [Тарле Е. Германская ориентация и П. Н. Дурново в 1814 г. //Былое. -- 1922. -- Т. 19], затем в полном виде под редакцией М. Павлович [Красная новь. -- 1922. -- 10]. Оба редактора во вводных статьях с большой похвалой отозвались об уме и проницательности автора записки.

Когда я впервые прочел этот документ, у меня, не скрываю, возникло сомнение: уж не апокриф ли это? Правда, большевики, когда дело не касается их собственной партии и, в частности, ролей Троцкого и Сталина в истории русской революции и гражданской войны, обычно публикуют исторические документы честно, то есть без фальсификации. Кроме того, и главное, большевики не могли ни в малейшей степени быть заинтересованы в том, чтобы ложным образом приписывать замечательные политические предсказания реакционному сановнику старого строя. И тем не менее некоторое сомнение у меня возникло: уж слишком удачны были все предсказания Дурново -- повторяю, я не знаю другого такого верного предсказания в истории. Ввиду этого я обратился к некоторым жившим в эмиграции старым сановникам, которые по своему служебному положению в 1914 году или по личным связям должны были бы знать о записках, подававшихся императору Николаю И. Я получил подтверждение, что записка Дурново не апокриф: она действительно была подана в оригинале царю в феврале 1914 года, а в копиях двум или, быть может, трем виднейшим министрам того времени. Один из сановников, по случайности живший в 1914 году в том же доме, что и Дурново, и часто с ним видевшийся (хотя по службе и по взглядам они не были близки друг другу), сообщил мне также, что взгляды, изложенные в записке, Дурново излагал ему в беседах еще в 1813 году, если не раньше. Таким образом, никаких сомнений в подлинности записки быть не может.

Заодно я расспрашивал бывших сановников о личности П. Н. Дурново: никакой литературы о нем не существует, есть отдельные указания в разных воспоминаниях -- и больше ничего. В русской новейшей историографии это совершенно неосвещенная фигура. Я расспрашивал о Дурново и некоторых революционеров-эмигрантов, которые, по своей революционной деятельности в былые времена, имели с ним дело как с директором департамента полиции, товарищем министра и министром внутренних дел.

В общем, и те, и другие сходились в оценке личности Дурною. "Это был умный человек", -- говорил мне бывший председатель совета министров (при старом строе) граф В. Н. Коковцов. "Это был умница", -- слышал я от человека, который в свое время если не сам подумывал об убийстве Дурново, то сочувствовал людям, подумывавшим об его убийстве. Насчет большого практического и житейского ума этого человека двух мнений не существует. Приблизительно в одном тоне говорят о нем граф С. Ю. Витте [Граф Витте С. Ю. Воспоминания. -- Берлин, 1921], в кабинете которого Дурново был министром, и известный революционер Иванчин-Писарев [Иванчин-Писарев А. И. Воспоминания о Дурново. Каторга и ссылка. -- M., I930. -- Кн. 7 (68)], имевший с ним дело в связи с разными арестами и высылками, которым он, Иванчин-Писарев, подвергался при старом строе.

В денежном отношении он был человек честный, и ни в какой форме продажности его никто никогда не обвинял. Но состояния у него не было, а была семья, были, вероятно, и траты вне семьи, и он постоянно нуждался в деньгах. Играл на бирже без особого успеха. Однажды, проигравшись, он обратился за помощью к царю. Тут ничего необычайного не было: во все времена царской России близкие к престолу люди в экстренных случаях просили царя им помочь. Это зазорным не считалось. Обычно к царю обращались через кого-нибудь. Дурново тогда просил министра финансов Витте выхлопотать ему шестьдесят тысяч рублей (около тридцати тысяч золотых долларов). Витте, бывший противником указанного обычая, ему в этом отказал. Он обратился тогда к министру внутренних дел Сипягину, который и выхлопотал ему эту сумму, хотя император Николай II в ту пору недолюбливал Дурново. Много позднее, уже при выходе в окончательную отставку, царь подарил Дурново двести тысяч рублей.

Из людей революционного лагеря, которых я спрашивал о Дурново, ни один не говорил мне, что он был человек злой или жестокий. Напротив, все (сходясь с сановниками) признавали, что он был человек скорее благожелательный, с легким (а может быть, и не "легким") циничным уклоном. Когда он мог без труда оказать кому-либо услугу, он ее оказывал. По службе он совершал немало беззаконий и, в частности, твердо веря в человеческую продажность, усердно склонял неопытных революционеров к тому, чтобы они, продолжая свою работу, в действительности служили департаменту полиции и занимались "внутренним освещеньем" своих организаций: это было нечто среднее между провокационной деятельностью и тем, что делает полиция в большинстве стран, даже стран культурных и передовых. Никакой ненависти к революционерам у него не было. Он к ним относился благодушно-иронически, а тем из них, кого считал людьми умными и талантливыми, как, например, писателям Короленко и Анненскому, ученому Клеменцу, даже старался быть полезным, поскольку это от него зависело. Если его просили о незначительной административной услуге, как, например, о разрешении на жительство высланным, он обычно в этом не отказывал и даже помогал советами, когда дело зависело не от него или не только от него. Были у него и причуды, хорошо известные его ближайшим подчиненным. Они, например, предупреждали просителей, являвшихся на прием к Дурново: не надо называть его официально "ваше превосходительство", -он этого терпеть не может; надо обращаться к нему как интеллигент к интеллигенту -- по имени-отчеству: Петр Николаевич. Дело, о котором его просили, он схватывал мгновенно, без долгих объяснений и отвечал очень кратко: "Хорошо-с" или "Не могу-с", причем на его слово можно было полагаться твердо. Видных революционеров он, впрочем, охотно приглашал в свой кабинет, сажал их и вступал с ними в политические беседы, причем некоторых усиленно убеждал писать мемуары. Не думаю, чтобы он очень заботился об истории, но революция его занимала как большое и интересное психологическое явление. В пору затишья революционного движения, начавшегося после разгрома партии "Народная воля", он жаловался на скучные дела: когда-то, то есть в разгар террористической деятельности "Народной воли", в пору покушений на царя и министров, "дела" были "интереснее". Как известно, один из главных деятелей названной партии Лев Тихомиров со временем из-за границы подал прошение о помилованье, сославшись на полную перемену, происшедшую в его политических взглядах. Тихомиров действительно был помилован (вероятно, не без посредничества Дурново) и вернулся в Петербург. Дурново устроил в его честь обед, хотя отлично знал, что всего три-четыре года назад этот революционер устраивал покушения на царя. Он был убежден, что получит от Тихомирова ценные сведенья о других революционерах. В этом он совершенно ошибся: Тихомиров категорически отказался выдавать своих бывших товарищей. Это изумило и даже "возмутило" Дурново. Все же отдадим ему должное: на фоне нынешних полицейских методов, на фоне того, что делают всевозможные Гиммлеры из всевозможных Гестапо и ГПУ, он и в этом отношении выделяется чрезвычайно выгодно. В денежный подкуп он верил, но ему и в голову не могло бы прийти, что можно вынуждать у человека показанья пыткой и мученьями. Ни единого подобного факта за ним не значится, в этом его никто никогда и не обвинял. В смысле же ума с ним, конечно, смешно и сравнивать разных европейских Гиммлеров.

Добавлю еще одну черту, заключающую в себе отчасти "вторжение" в личную жизнь Дурново. Хотя он умер больше четверти века тому назад, я не решился бы ее коснуться, если бы о ней уже не появились сведенья в печати. История, вследствие которой Дурново был в 1893 году уволен с весьма резкой резолюцией о нем Александра III, рассказана не только в воспоминаниях революционеров, но и в мемуарах графа Витте. Глава русской политической полиции всю жизнь страстно увлекался женщинами. У него было очень много романов, из-за которых он забывал решительно все. Один роман и стоил ему довольно дорого. Однажды к нему на прием явилась молодая, очень красивая посетительница хлопотать о своем брате, мичмане, попавшемся по какому-то, по-видимому, незначительному, политическому делу. Дурново без памяти влюбился в эту просительницу. Ее ходатайство было удовлетворено: ее брат был "наказан" лишь назначением в дальнее плаванье. Между дамой и всемогущим главой полиции началась переписка, носившая, по крайней мере с его стороны, характер страстной влюбленности. В одном из своих писем он говорил ей, что ее внимание вызывает в нем такой прилив гуманности, что он хотел бы освободить из тюрем всех политических заключенных; напротив, ее равнодушие возбуждает в нем такую злобу, что он готов был бы отправлять на виселицу десятки людей!.. Любовь была без взаимности. Дама сошлась с одним из иностранных послов в Петербурге. Дурново, по-видимому, помешавшийся от ревности, совершил поступок, не имеющий прецедентов. Он велел своим агентам (то есть агентам департамента полиции) тайно проникнуть в здание иностранного посольства, произвести незаметный обыск в бумагах посла и похитить письма дамы! Это и было сделано. Но посол обратился с личной жалобой к Александру III на действия русской полиции. Император, не церемонившийся в выражениях даже с сановниками, написал резолюцию: "Убрать в 24 часа эту свинью". Дурново действительно был немедленно уволен. Карьера его прервалась на семь лет. Да и после этого, уже в царствованье Николая II, друзьям Дурново стоило большого труда добиться его возвращения на службу. Граф Витте сообщает, что еще значительно позднее вдовствующая императрица Мария Федоровна очень долго отказывалась назначить фрейлиной дочь Дурново: она не желала оказывать внимания дочери человека, которого ее муж назвал "свиньей".

Отношения между графом Витте и Дурново были своеобразны. Оба высоко ценили друг друга и друг друга недолюбливали. Витте в своих "Воспоминаниях" постоянно отмечает ум, опыт, энергию Дурново. Отмечает он и его физическую храбрость. По его словам, в разгар террористической деятельности революционных партий Дурново, которого решено было убить и за которым постоянно следили террористы, "бравировал опасностью. Он имел вне дома очень хорошую знакомую, к которой ежедневно ходил, что составляло заботу его охраны".

Но вместе с тем Витте считал Дурново человеком беспринципным, в чем едва ли ошибался, и думал, что совершил печальную ошибку, пригласив его в свой кабинет.

Надо отметить, что вхождение Дурново в кабинет Витте было главной причиной того, почему русские умеренные либералы из оппозиции в этот кабинет не вошли (после русской конституции), хотя Витте их усиленно звал. И Гучков, и Шипов, и князь Трубецкой заявили Витте, что готовы сотрудничать с ним, но не с Дурново: бывший глава департамента полиции считался одиозной фигурой для всей либеральной России. Витте немедленно это довел до сведенья Дурново. "-- Что они против меня имеют? -- спросил Дурново. Я ему ответил, -- рассказывает Витте, -- что они не объясняют, но, вероятно, все его женские истории, довольно в свое время нашумевшие. На это он ответил: -- Да, действительно, в этом я грешен. -- На этом мы и разошлись" [Воспоминания. -- Т. II. -- С. 84.].

Граф Витте в этом "объяснении", конечно, лукавил или просто шутил. Дело было не в "женских историях" Дурново, до которых никому не было дела, и даже не в той "женской истории", которая была связана с бумагами иностранного посла (она была порядочно забыта). Дело было в том, что бывший глава департамента полиции был одиозным человеком для всей либеральной России. Он считался крайним реакционером. И эта его репутация чрезвычайно удивляла Витте: по своей служебной деятельности он знал, что Дурново в беседах и в совещаниях высказывает весьма либеральные мысли и, по большому своему уму, обычно выступает против реакционных мер и предложений (в частности, он был защитником евреев и противником антисемитских мероприятий). А так как Дурново вдобавок превосходно знал полицейское дело, казавшееся особенно важным в революционное время, то граф Витте пожертвовал участием либералов и пригласил Дурново на должность министра внутренних дел. Это он впоследствии считал своей тяжелой ошибкой. По его словам, Дурново, заметив, что на верхах Витте не любят, тотчас повел интригу против него!

Это весьма вероятно. Та характеристика, которую Витте дает Дурново, весьма близка к истине. Но если творец русской конституции недооценил в свое время готовность Дурново служить каким угодно идеям, то в пору составления своих мемуаров он все-таки недооценил и его умственные способности. Хотя об уме Дурново он вообще отзывается лестно, но, по-видимому, Витте никак не представлял себе, что этот хитрый, опытный полицейский чиновник был человеком огромной, совершенно исключительной проницательности и что он оставит в наследье необычное предсказанье. О "Записке" Дурново граф Витте, по-видимому, и не слышал. Оба они умерли почти в одно время.


## III


(Эта часть очерка в рукописи лишь намечена. Она начинается так. -- Андрей Чернышев):

С какими свойствами ума связана способность человека к предсказаньям? На это очень трудно ответить. Думаю, что с разными свойствами у разных людей.

(Алданов предполагал рассмотреть "предсказание" английского поэта XVIII века Томаса Грея, писавшего, что в будущем появятся летательные аппараты. -- А. Ч.)

Это было просто молниеносное озарение человека, который не был ни философом, ни государственным деятелем, ни техником.

(Далее он собирался писать о Джефферсоне, "человеке большой проницательности, основанной на большом уме и громадном опыте". -- А. Ч.)

Джефферсон инстинктом, всеми силами души чувствует, что идеи Декларации Независимости отвечают и интересам людей, и их душевной потребности -- по крайней мере, одной из их потребностей. Веру его в эти идеи просто невозможно отделить от личности Джефферсона. Она стала частью его души. Она в нем не слабеет ни в худшие времена Войны за независимость, ни в худшие времена Французской революции, ни в худшие времена Бурбонов. В день вступления Людовика XVIII на трон его предков все предшествовавшее двадцатипятилетие истории мира могло и должно было казаться "дьяволовым водевилем", как говорит персонаж великого русского писателя. ... И тем не менее эти идеи завоевывают весь девятнадцатый век и, как мы все надеемся, восторжествуют и в двадцатом.

Но... но... человек есть существо сложное. Можно поставить на его лучшие стороны -- и выиграть. Можно поставить на худшие его стороны -- и тоже выиграть. Петр Николаевич Дурново в лучшие стороны человеческой природы не верил. Один из его предшественников по должности, Потапов, говорил: "Никогда я ни одному человеку не верил и никогда не имел случая об этом пожалеть". Такова была и философия Дурново. На определенный промежуток времени он "выиграл". История пошла не так, как он этого хотел, но совершенно так, как он это предсказал, -он и только он! Как мне говорили, он на старости лет все читал философские и политические книги, читал с кривой усмешкой. Могучие умы, благородные сердца мечтали о том, куда должно было бы пойти человечество. Но старый полицейский чиновник, имевший возможность хорошо изучить худшее в человеческой душе, с кривой усмешкой, перед смертью, мысленно отвечал им: "Нет, не туда, совсем не туда пойдет ваше человечество, а вот куда оно пойдет!"