# Павлинье перо

Марк Александрович Алданов

## Марк Алданов. Павлинье перо


Много лет назад я посетил три страны Ближнего Востока. Сравнительно долго прожил только в Каире (в исторической гостинице "Шепхерд", сгоревшей во время пожара 1952 года, известной по книгам путешественников девятнадцатого века). Все мои дорожные записи остались в России. Кое-что в памяти сохранилось. Больше дали мне для этого рассказа книги, газеты и сообщения людей, проживших долгие годы в Северной Африке и покинувших ее лишь несколько месяцев назад. Приношу им искреннюю благодарность, в частности Г. Г. фон Лерхе и Ю. В. Бочинскому.


## I


Аэроплан, улетавший из Лондона в Каир, был пустоват. Туристы в 1955 году из-за тревожных событий и еще более тревожных слухов ездили на Средний Восток [Middle East (англ.) -- на русском языке соответствует понятию "Ближний Восток"] много меньше, чем прежде. Жорж Дарси, невысокий плотный пожилой человек с умным и приятным лицом, очень элегантный, несмотря на уже чуть обозначившееся брюшко, вошел минут за пятнадцать до отлета, расплатился щедро с носильщиком и оглядел кабину с легким неудовольствием. Он часто летал по этой линии и неизменно находил знакомых; на этот раз их не было. По своей привычке сразу всех определил: "Это немцы. Вероятно, какие-нибудь прожектеры. Быть может, тысячный по счету проект Асуанской плотины?.. Этот угрюмый старик в феске едва ли гурок, скорее сириец: турки теперь фесок не носят... А ют субъект с папироской, должно быть, русский". Он с ранних лет зачем-то развивал в себе наблюдательность и действительно развил: ошибался приблизительно только в трех четвертых случаев, что могло считаться вполне допустимой нормой для человека, не бывшего пророком. Норма была приблизительно соблюдена и на этот раз, старик был именно турок, немцы были обыкновенные коммерсанты, но субъект с папироской был и в самом деле русский. Как бы то ни было, разговаривать было не с кем.

Дарси не очень любил в дороге молчать. К нему тотчас подошла, радостно улыбаясь, миловидная барышня, заведующая кабиной. Он не любил hostess [бортпроводница], и особенно стюардесс. Для молодых обычно придумывал прозвище, но для этой ничего не смог придумать. Сказал ей то, что говорил всем красивым женщинам:

-- Вы еще похорошели?! Как вы это делаете? Вы становитесь просто общественной опасностью!

Она засмеялась. Предложила ему плед и иллюстрированные журналы. Он отказался и попросил дать ему стакан воды; надо проглотить пилюлю. Барышня выразила сомнение в том, чтобы ему нужно было лечиться: на вид ему нельзя дать больше сорока лет. Он хотел было поболтать, но в аэроплан как раз вошел знакомый: мр. Трэйси Лонг, видный чиновник британского министерства иностранных дел, которого он не раз встречал в Лондоне, в Париже, в Каире, очень немолодой, очень учтивый, очень любезный, но несколько скучноватый человек. Они одновременно сказали: "Хэлло!" Дарси сидел в единственном четырехместном отделении кабины. Так как пассажиров было мало, то садиться, собственно, можно где угодно, но заведующая тактично не сказала этого Лонгу: знала, что и добрые знакомые не всегда хотят сидеть в дороге рядом. Место англичанина оказалось в том же ряду, по другую сторону прохода. Он отказался от пледа и иллюстрированных журналов и немного поговорил с Дарси. Тот слушал его английскую речь не без удовольствия. "Уж такой King's English [Королевский английский], что дальше идти некуда". Узнали, что оба летят в Каир, выразили уверенность в том, что перелет будет превосходный: погода отличная, даже не верится, что уже осень. Заведующая принесла Дарси воду и пошла предлагать пледы и иллюстрированные журналы другим пассажирам.

Лонг развернул "Таймс", Дарси достал из несессера коробочку с пилюлями и снова сел, привычным движением оправив выутюженные брюки на коленях. Он превосходно одевался, платил у Lanvin по семьдесят тысяч франков за костюм и замучивал мастеров примерками и поправками, имевшими главной целью сделать возможно менее заметным брюшко: с неудовольствием думал, что оно уже немного приближается к цифре 6. С некоторых пор у него иногда бывали сердцебиения. Он стал за собой следить, обращая внимание даже на пустяки. "Простая царапина в ста случаях пустяк, а в сто первом кончается раком!" Впрочем, и раньше любил лечиться, хотя и не верил в медицину. Врач внушительно говорил, что ему необходимо соблюдать пищевой режим. Он уныло соглашался, что необходимо, однако не соблюдал. Это лекарство было новое, американское, лишь вчера купленное им в Лондоне. Дарси не без труда распечатал сложную коробочку и из объяснительного листка узнал, что это 2-ацетиламино 1, 3, 4-тиодиозол-5-сульмонамид, -- "черт знает, что это такое, и как только они сами себя понимают!" Принимать пилюлю нужно было ровно за час до еды, -- "если выйдет и за полтора часа, то, быть может, все-таки не произойдет катастрофы". Он запил пилюлю, поморщившись. Воду пил только в случаях крайней необходимости.

Двери самолета тяжело затворились. Барышня объявила пассажирам, что аэроплан сейчас отлетит, и с ласковой успокоительной улыбкой, давно заученными наизусть словами прочла наставление о ремнях, о курении, о чем-то еще. Немцы слушали внимательно и переспрашивали. Старик в феске даже не взглянул на барышню. Она была в стороне от той точки на стене, на которую он случайно направил взгляд с тех пор, как сел; больше он направления взгляда не менял. Затем барышня еще сообщила о завтраке и напитках и ушла в свое отделение. Проходя мимо Дарси, улыбнулась и сказала ему:

-- Вам я пока напитков и не предлагаю. Ведь кофе вы уже, верно, пили? Знаю, что коктейлей вы не признаете и что после Парижа вам надо принести ваш амонтильядо 1922 года. Так?

-- Совершенно верно, дорогая. Какая у вас память!

Аэроплан понесся по дорожке и оторвался от земли. Как всегда, пробежал легкий гул: даже привычные пассажиры неохотно расставались с твердой землей.

Дарси развернул газету. Нового было немного, особенно больших заголовков на первой странице не было -- и то было хорошо. Но настроение оставалось очень тревожным, надежды на благополучное разрешение суэцкого вопроса по-прежнему не намечалось, акции канала упорно не поднимались в цене после вызванного национализацией падения курса. У Дарси было немало этих акций, но денежная потеря не имела для него большого значения. Он был очень богат, даже не по европейским, а по американским понятиям. Его бабка принадлежала к одной из старых южнофранцузских парфюмерных династий, в которых владельцы в блузах работают на своих фабриках целый день, живут скромно, за роскошью не гоняются и оставляют своим детям огромные, еще увеличенные ими состояния и парфюмерные секреты. Отец его был бретонец, жить в Грассе не хотел и занялся другими делами, преимущественно в странах Среднего Востока.

Жорж Дарси получил прекрасное образование по факультету lettres [филология], жил то в Париже" то в Каире и не проживал половины своего чистого дохода. Подоходный налог всегда платил честно -- только поручал лучшим специалистам составление своих налоговых записей. Он легко мог бы стать депутатом или, позднее, сенатором, но политикой практически не интересовался и в душе считал всех политиков бессовестными карьеристами. На выборах не голосовал -- говорил приятелям, что ему не так важно, придут ли к власти "радикал-социалисты", -- они вдобавок не радикалы и не социалисты, -- или же "крестьяне", никогда не бывшие крестьянами, или какие-то "независимые", -- "это особенно забавно: "партия независимых"! Настоящего дела у него не было, хотя он состоял в правлениях каких-то обществ, больше потому, что уж очень много акций этих обществ оставил ему отец. Бывал на заседаниях лишь в меру необходимости и не без удовольствия слушал годовые отчеты руководителей, до недавнего времени весьма жизнерадостные; доклады ревизионных комиссий слушал зевая: руководители, с ленточками всевозможных западных и восточных орденов в петлицах, как он отлично знал, были не только честные люди, но вдобавок были все так богаты, что на злоупотребления их могло толкнуть разве только внезапное умопомешательство. Деньги сами к нему текли. Он не был женат, и ему не для кого было еще увеличивать богатство. По-настоящему он интересовался главным образом женщинами, да еще искусством. Думал, что ему подходило бы такое отношение к жизни, какое было у раннего Анатоля Франса, он знал, что оно и невозможно, и, что еще хуже, давным-давно вышло из моды. Он мог отличить Тициана от самых лучших подделок или, по крайней мере, говорил и даже думал, что может. Знал на память до двадцати тысяч стихов, из них около ста были стихи не французские. Был довольно равнодушен к Китсу и к Донну, хотя звал, что ими в Англии велено восхищаться. Из новых французских поэтов нехотя признавал и Малларме, и Артура Рембо, и Поля Валерии, но предпочитал знаменитых стариков; впрочем говорил, что классики -- это писатели, у которых надо восторгаться даже той ерундой, которая и у них встречается нередко. Теперь, однако, вопрос о разрешении кризиса на Среднем Востоке имел для него важное значение. Он все больше приходил к мысли, что французам впредь жить в Северной Африке будет невозможно или, во всяком случае, очень неприятно: надо окончательно переселиться во Францию. "Лучше вовремя продать и каирский дом" и марокканское имение, хотя бы с громадной потерей". Относительно имения он уже вел переговоры. Богатый араб предлагал цену -- очень низкую, но все же не смехотворную. "А то и просто отберут без всякой платы, и ничего нельзя будет сделать с этими господами!" Африканских государственных людей Дарси считал уже не просто карьеристами, а скорее общественными подонками: "Якобы заняты борьбой с колониализмом, а на самом деле думают только о портфелях, как о скорейшем пути к богатству, и греют руки на чем попало", В отличие от многих богачей, он не считал, что все в мире покупается и продается, но думал, что на Востоке это было более или менее близко к правде и если перестало быть правдой, то преимущественно потому, что теперь там подкупать правителей невозможно: такие огромные деньги там внезапно появились. "С Арабской Лигой или с казной Ибн Сауда конкурировать невозможно".

Съездил он на этот раз в Париж и Лондон преимущественно для информации: надо было узнать, что думают большие французские и английские дельцы, "они, верно, осведомлены не хуже, а скорее лучше министров". Ничего важного они, однако, ему не сообщили, да, вероятно, знали не больше его. Говорили, что, конечно, положение тревожно, но все-таки, наверное, оно уладится, ведутся серьезные переговоры. Действительно, министры и дипломаты съезжались часто и, по неизменным сообщениям газет, "procédaient à un vaste tour d'horizon" или "confrontaient leurs points de vue après un examen approfondi de la situation" ["Приступали к общему рассмотрению положения"... "после детального изучения положения приступали к обмену мнениями по данному вопросу"]. Дарси только злился: "Это значит, просто с глубокомысленным видом чесали язык".

В Париже никто из пассажиров не сошел, но вошли три человека, один в европейском костюме, другие в восточных одеяниях. Первый был человек лет тридцати пяти, красивого арабского типа, высокий, стройный, элегантно одетый. "В Лондоне сшит костюм", -- подумал Дарси, впрочем, считавший, что в этом деле слава Лондона уже в прошлом. "Этот господин похож на рисунки, изображавшие светских людей в дешевеньких иллюстрированных романах, выходивших у нас перед первой войной. Поразительно, как эти рисунки все опошлили!" Новый пассажир был знакомый, марокканец Мулей-ибн-Измаил, с некоторых пор, несмотря на молодые годы, почти сановник, правда, второстепенный. Дарси встречался с ним и в Африке, и во Франции. Этот благодушный веселый человек, учившийся в "Ecole des Sciences Politiques" ["Школа политических наук"], прекрасно говоривший по-французски, был, по мнению Дарси, как раз образцом худшего рода восточных политических деятелей: смесью французского радикал-социалиста доброго старого времени с французским je m'enfichism'ом [наплевательство]. "Когда он высказывает общие места левой демократической печати, на его лице появляется такое выражение, точно он слышит голос свыше. Кажется, он иногда говорит даже о "vertu républicaine" [Республиканская добропорядочность], и при этом всегда кажется, будто он сказал непристойность", -- думал при встречах Дарси, познакомившийся с Мулеем в доме какого-то армянского миллионера лет десять тому назад. "Тогда ему говорили Просто Мулей даже без Си, он носил пиджачок сиреневого цвета, бывший чем-то вроде экзистенциалистского мундира в Каире. Дарси его отнес к разряду полуголодных литераторов, необыкновенно левых по взглядам и необычайно жадных к деньгам, восторгавшихся большевиками и очень старавшихся проникнуть в дома к богатым банкирам и к либеральным пашам. "Да, потом он стал политической персоной, и чуть ли не первый выдумал гнусное надувательство с interdépendance [взаимозависимость]. Его фотографии, верно, к необычайному его восторгу, стали появляться в газетах, и даже на первой странице, рядом с премьерами и с бандитами", -- сердито подумал теперь Дарси.

Немного знал он и другого из вошедших, но не помнил точно ни его национальности, ни даже его имени. "Кажется, Гуссейн бен что-то, или ибн что-то, или ульд что-то". Он был в белоснежном шелковом тюрбане и в такой же белоснежной джеллабе. "Этот, кажется, из Их Арабской Лиги, мировой организации подкупа, денег у нее пропасть", -- раздраженно определил и его Дарси. Гуссейна сопровождал плохо одетый феллах -- "скорее, феллага?" -- человек огромного роста с круглыми, неподвижными глазами, с очень неприятным широкоротым лицом. "Немного напоминает изображение чудовищ в кинематографических dessins animés... [мультфильмы -- фр.] Где я его видел?.. Он, наверно, лакей Гуссейна или "телохранитель", они ведь теперь путешествуют с телохранителями, хотя никто на них покушений не устраивает".

Прежде он любил арабские страны" снисходительно-добродушно относился к арабам, очень ценил древнее арабское искусство и знал в нем толк. Теперь же в тесном кругу сердито уверял, что каждый араб по природе бездельник и что не французы эксплуатируют арабов, а арабы их! Богатые мусульманские помещики сдают землю не своим единоверцам, а непременно французам, так как арабы губят поля по своей лени. "Я плачу им по четыреста франков в день, но если б платил по восемьсот, то они являлись бы на работу только три раза в неделю. Вообще надо раз навсегда признать, что между нами и ими стена. Они для нас те же марсиане, а мы для них", -- говорил он сердито; был вообще вспыльчивым человеком. Но, скоро отходил и сожалел о преувеличенно-резких выпадах против арабов, как министров, так и работников: люди везде приблизительно одинаковы. И вообще это чистая иллюзия, будто работники могут где бы то ни было любить хозяев, а бедные -- богатых, даже тех, кто делает им добро... "Впрочем, я никакого добра им не делал, разве только платил за труд лучше, чем другие".

Носильщик, внесший вещи новых пассажиров, указал им места в том же ряду, в котором сидел русский. Оба они с ним поздоровались очень любезно. Снисходительно раскланялись с Дарси и с Лонгом. Размещая их чемоданы, все новенькие и дорогие, носильщик на них поглядывал с недоброжелательной насмешкой, как теперь смотрели на восточных людей почти все французы. Дарси раздражала даже одежда Гуссейна. "Очень рад, что у них есть национальный костюм, но не вижу, почему его надо носить в Европе. У бретонцев тоже есть свое платье, однако я не ношу его. Этого и советские сановники на Западе не делают". Носильщик принес еще вещи, разместил их, получил на чай и ушел, не поблагодарив. Дарси вдруг поймал на себе очень сумрачный и злобный взгляд телохранителя и теперь узнал его. "Он служил у меня конюхом в имении и был уволен после каких-то скандалов. Кажется, его звали Якуб".

В кабину без носильщика с одним несессером вошла молодая, красивая, прекрасно одетая дама. Увидев Дарси, она радостно воскликнула: "Хэлло, Джордж!" Он также очень ей обрадовался. Это была не просто знакомая, а приятельница, мрс. Мэрилин Брюс, знаменитая разъездная американская журналистка. Она даже не взглянула на свой билет, села в четырехместном отделении. Дарси уступил ей свое место, у окна, лицом к машинному отделению, поставил на сетку ее несессер и сел против нее.

-- Какая приятная неожиданность, Шехерезада! -- сказал он. Всегда так ее называл: говорил и другим, и ей самой, что она сочиняет не хуже, чем знаменитая султанша из "Тысячи и одной ночи". Разумеется знал, что это сильнейшее преувеличение -- в своих статьях Мэрилин сочиняла только толкования, а факты передавала верно, во всяком случае, ненамного менее верно, чем другие известные журналисты. "Ну, теперь молчать в дороге не придется!" -- радостно подумал он. Она говорила еще лучше, чем писала. Многие считали ее лучшей собеседницей в Соед. Штатах после м-рс. Лус, бывшей послом. Мэрилин очень нравилась Дарси, но он знал, что с ней у него никакого романа быть не может, по десяти причинам, и прежде всего потому, что она проводила жизнь в самолетах.

-- Сезам, отворись! -- так же весело сказала она. Как большинство туристов на Востоке, они оба говорили, будто обожают "Тысячу и одну ночь". Мосье Дарси имел даже в своей библиотеке ее редчайшие издания на разных языках, в том числе и на арабском. Прожив лет двадцать пять в Северной Африке, он кое-как научился читать по-арабски. В действитель ности эти сказки казались ему скучноватыми, и он знал из них только то, что с детства знают все: лампу Аладина, Али-Бабу и Синдбада-Морехода.

Лонг тоже встал при появлении Мэрилин и выдавил на лице радостную улыбку. Поклонились ей издали также африканские сановники: она знала всех сколько-нибудь известных людей в мире.

-- Вы очень похорошели, Шехерезада. Как вы это делаете? Но вы переменили цвет волос! Теперь они у вас с розоватым отливом, разве это цвет нынешнего года? Страшно вам идет, вы стали общественной опасностью.

-- Бросьте эти ваши французские любезности! Так вы летите в Каир! Все европейцы бегут из Египта, а вы едете в Египет.

-- Да ведь и вы тоже.

-- Я другое дело, я американка. Против нас египтяне ничего иметь не могут.

-- Может быть, но они вас терпеть не могут, -- сказал ласково мосье Дарси, немного понизив голос.

-- Как и европейцы? Вы себе не представляете, чего я только недавно не наслышалась в Париже и в Лондоне! Антони прямо мне сказал, что...

-- Что он вас терпеть не может? -- пошутил Дарси. -- Едва ли Иден это сказал, но это была бы, поверьте мне, святая истина, "Gott strafe Amerika!" ["Боже, покарай Америку!"] -- сказал он, сделав зверское лицо. Мэрилин засмеялась.

-- Все-таки я не думала, что антиамериканские настроения так сильны в Европе.

-- Так вам и надо, -- сказал Дарси, очень любивший Соединенные Штаты и американцев. -- Хорошо, не будем говорить о политике, она внушает мне глубокое отвращение. Сколько мы не виделись с вами? По-моему, полгода!

-- В последний раз я была у вас на том вашем изумительном обеде в Каире, с шамбертеном какого-то необыкновенного года и с наполеоновским коньяком. Он произвел на меня неизгладимое впечатление.

-- Пользуюсь случаем, чтобы пригласить вас на обед.

-- Благодарю вас. А ваш египетский повар меня не отравит за компанию с вами? Теперь это, верно, можно сделать вполне безнаказанно? -- весело спросила она, понизив голос.

-- Это было бы даже угодным Аллаху делом, но неужели вы думаете, что у меня египетский повар! -- сказал Дарси, вполне презиравший нефранцузскую еду, кроме нескольких вещей, как американская "Nova Scotia" или русская икра "Malossol" (он считал это слово названием русского города). -- Мой повар коренной лионец.

-- Принимаю ваше приглашение с удовольствием, -- сказала Мэрилин. Она не раз бывала на приемах у Дарси, который в Египте принимал "весь Каир", а во Франции "весь Париж". В его парижском доме она встречала министров (хотя он недолюбливал политических деятелей) и кардиналов (хотя он недолюбливал духовенство). Хозяин показывал ей свои картины и умышленно, чуть потешаясь, говорил о них так, как говорит продавцы-профессионалы: "У меня есть два Пикассо, один в двадцать две точки, а другой в тридцать одну", -- она даже не поняла, что это значит. Показывал ей картины старого знаменитого голландского мастера и пояснял: "Купил дешево, всего по сто пятьдесят тысяч франков за точку, хотя, как видите, на ней лошадь, а лошади много дороже" чем козы и даже чем собаки. За коров, как вы знаете, ничего не дают, они совершенно обесценены, почти как старинные портреты, особенно бородатые".

Рассказывал, как, входя к продавцам, с первого слова им говорит: "Да, да, я знаю, у вас все продано"; вы всегда это говорите для начала, а эту "вы хотите оставить для себя". Так вот, я хочу купить именно эту и, пожалуйста, сразу называйте настоящую цену, а я за это обещаю вам, что не буду делать вид, будто зеваю и готов заснуть, как делают устарелые знатоки..."

"Кстати, милая Шехерезада, -- добавил он, -- стариков вы теперь можете купить очень дешево, они очень обесценились по сравнению с хорошими импрессионистами. Я могу вам сейчас указать недурного Рембрандта, продающегося по двести пятьдесят тысяч за точку!" Мэрилин только пожала плечами. Как почти всем людям, ей чужое богатство внушало уважение, которое она старалась преодолеть легкой иронией. Но сама она ни по двести пятьдесят тысяч, ни даже по пятьдесят платить "за точку" не могла. Зарабатывала большие деньги, откладывала мало и почти никаких сбережений не имела, надеясь заново отделать свою квартиру на Мэдисон-авеню, если окажется бестселлером книга, которую она готовила, как все уважающие себя журналисты. В Париже у мосье Дарси хозяйки дома не было. В Каире, как хозяйка, принимала красавица еврейка, давно бывшая его последней любовницей (хотя он недолюбливал евреев). Дарси называл ее Суламифь. Они былине венчаны, но Мэрилин с этим не считалась, была свободных взглядов.

-- Где же вы были эти полгода? Верно, обедали у Хрущева или у римского папы?

-- Была и у Хрущева, и у папы, но они забыли меня пригласить к обеду. А на какой же день приглашаете меня вы?

-- На любой по вашему выбору! Быть может, и вы, м-р. Лонг, сделаете мне удовольствие, пообедаете с нами?

-- Очень охотно, благодарю вас, -- ответил англичанин, тоже любивший хорошую еду и хорошие напитки. Слова о наполеоновском коньяке произвели и на него впечатление. По скромности своих средств, он столь дорогое удовольствие позволял себе не часто. Дарси, как и он сам, принадлежал к очень хорошему, даже к высшему обществу; оба, впрочем, едва ли могли бы сказать, в чем признаки этого общества, кроме известного минимума материальных средств, прежде довольно значительного, а теперь уменьшавшегося с каждым годом.

-- Tayeb, -- сказал Дарси, больше по воспоминаниям из Нерваля, говорившего, что этим словом арабы всегда выражают полное удовлетворение.

-- А как Суламифь? -- спросила Мэрилин осторожно. "За эти полгода Джордж мог и переменить даму", -- подумала она.

-- Все благополучно, вчера получил от нее письмо. Она пишет мне каждый день! -- с некоторой гордостью сказал Дарси. -- Будто бы очень скучает, да я не верю, -- весело добавил он.


## II


Вошли еще пассажиры, незнакомые, все африканцы. Когда они попадали в поле зрения турка, в его глазах усиливалось равнодушное пренебрежение: он презирал арабские страны; еще не очень давно они принадлежали Турции, и в душе он их население рассматривал как свою райю. Сходное чувство испытывал Лонг. Англии эти страны, правда, никогда не принадлежали, но прежде каждое ее слово было там законом. Теперь, он знал, было не то: Англия была не та, и Форин Офис, где каждые несколько лет становились хозяевами социалисты, было не то, и он сам был не тот. Ему оставалось недолго до выхода в отставку за предельным возрастом, и он чувствовал все сильнее с каждым годом приближение старости.

Барышня опять в тех же выражениях, с той же интонацией сказала о ремнях и курении. Самолет поднялся в воздух. Немцы, стоя у окон, радостно показывали друг другу быстро отдалявшуюся Эйфелеву башню. Гуссейн встал и направился к лесенке. За ним тотчас последовал телохранитель, и снова Дарси с неприятным чувством почувствовал на себе его тяжелый, пристальный взгляд. Вышел из кабины и русский.

-- Куда это они пошли? -- спросила Мэрилин.

-- Этот самолет -- последнее слово техники. Бар помещается внизу, -- ответил Дарси.

-- Да ведь мусульмане не пьют.

Они там закажут кофе, а пить будут незаметно из дорожных бутылочек коньяк.

-- Покойный король Ибн-Сауд, прозванный "Леонардом пустыни", пил только воду, питался до конца своих дней финиками и спал под открытым небом в саду своих великолепных дворцов.

-- О Господи! Правда, он был стар. Мне в его годы останутся "un livre роur veiller, un fauteuil pour dormir" [Книга для бодрствования, кресло для сна], -- грустно процитировал Дарси одного из своих любимых поэтов. -- Да, я помню, он был ваш друг. Ведь, кажется, именно интервью с ним положило начало вашей мировой славе? -- любезно добавил он.

Это было почти верно. Собственно, покойный король Саудовской Аравии ничего интересного тогда ей не сказал, только ругал евреев и хашемитов, но она так интересно рассказала его необыкновенную куперовскую биографию, так хорошо описала его наружность, его дворец, обстановку его жизни, что ее интервью имело огромный успех, и перед ней открылись двери кабинетов известных государственных людей. Тогда же она избрала своей главной специальностью Средний Восток. Немногочисленные авторы толстых книг о нем иногда про себя ругались, читая ее статьи. Но журналы стали платить ей большие деньги, и ее предсказания нередко передавались газетами всего мира. Собственно, она предсказывала решительно все; в полном согласии с теорией вероятностей, некоторые ее предсказания сбывались, и тогда она о них напоминала, всегда скромно называя себя "this reporter" [Этот репортер]. О своих несбывшихся предсказаниях, естественно, не напоминала, и их никто другой помнить не мог.

-- Он не пил, но, несмотря на свой возраст и на свои сорок ран, страстно любил женщин.

-- Это уже лучше.

-- У него было тридцать пять сыновей и столько же дочерей.

-- Это опять хуже.

-- Король был семи футов роста! -- восторженно сказала Мэрилин. -- Мы, американцы, слава Богу, рослый народ, но на конференции 1945 года вся свита Рузвельта казалась при Ибн-Сауде состоящей из карликов. Кстати, он очень любил американцев, а вот англичан терпеть не мог... Вы позволите мне сказать это? -- с улыбкой спросила она, поворачиваясь к Лонгу. Чтобы не затруднять ее, он пересел в четырехместное отделение.

-- Наши отношения с Его Величеством королем Ибн-Саудом очень менялись, бывали разные периоды. Но если он нас не любил, то это с его стороны некоторая неблагодарность, так как он своим колоссальным богатством всецело обязан нашему майору Холмсу, -- сказал Лонг с печальной улыбкой. Мэрилин засмеялась.

-- Да, да, это так. Британский майор Холмс, -- пояснила она Дарси, -- копал землю в Барейне в поисках самой обыкновенной воды и совершенно случайно наткнулся на богатейшие залежи нефти. Он взял концессию, но английские капиталисты ею не заинтересовались, и майор продал ее за гроши. Мы, американцы, тотчас послали туда своих инженеров, переодев их мусульманскими паломниками...

-- Какое прекрасное начало для фильма! -- сказал Дарси. Лицо Лонга стало еще более грустным. Эта история до сих пор вызывала у него раздражение.

-- Теперь Саудовская Аравия получает за нефть от нашего "Арамко" около двадцати тысяч долларов в час! -- сказала Мэрилин. Знала, что доходы, исчисляемые на часы всегда производят на слушателей более сильное впечатление.

Барышня вошла с подносом и радостно объявила, что завтрак будет через полчаса.

-- Дайте мне "Том Коллинс", -- сказала Мэрилин. -- И вам тоже это советую, Джорджи.

-- Опомнитесь! -- сказал Дарси. -- Я цивилизованный человек и отроду коктейлей не пил!

-- Где, Джорджи, вы жили перед всемирным потопом? -- спросила Мэрилин.

Лонг заказал виски, отпил сразу большой глоток, чуть оживился и даже рассказал об одном столкновении, когда-то случившемся между Бальфуром и Кэмпбел-Баннерманом. Другие тоже выпили, всем стало веселее. Мэрилин очень хорошо рассказывала о своей последней поездке. Упоминала имена Насера, Шепилова, Бен-Гуриона, Неру, Даллеса, Молле, сообщала анекдоты обо всех, называла -- правда, скороговоркой -- цифры, метрические тонны, баррели. Закончила она свой рассказ лестным отзывом о заслугах Объединенных Наций: они единственная надежда человечества.

-- Объединенные Нации, моя дорогая, -- сказал Дарси, -- действительно уже имеют одну огромную заслугу: они в последнее время совершенно наглядно доказали, что никуда не годятся. Когда-нибудь историк признает чисто комической попытку объединения государств, самая цель которых заключалась в том, чтобы погубить друг друга" Но наряду с указанным мною большим плюсом был и большой минус: ОН своему наглядному доказательству не поверили! Разумеется, эстетически очень жаль, что идея, начавшаяся с Жана Жака Руссо, Лейбница и Канта, закончилась Кришной Меноном, Шепиловым и афро-азиатским блоком. Жаль также, что нельзя создать отдельные афро-азиатские Объединенные Нации. Тогда, может быть, удалось бы и нам создать другие, куда входили бы только свободные и культурные государства. Эти в самом деле могли бы объединиться. Что ж до ваших цифр, дорогая Шехерезада, то из них, по-видимому, следует, что нефть правит миром? Это вполне возможно, впредь до того, как им станут править уран, водород или кобальт"

Мулей-ибн-Йзмаил прислушивался к рассказу журналистки. "Очень умная женщина! И какая красивая!" -- думал он. Из ее рассказа узнал кое-что для себя новое. Собственно, о делах Среднего Востока он знал немного. Был в политике новым человеком, вначале очень путался даже в географии и, только когда начал политическую карьеру, зазубрил, что в Ираке столица Багдад, в Сирии Дамаск, в Ливане Бейрут. В кофейнях левого берега Парижа, где он получил политическое образование, этого не знал почти никто, и решительно никто этим не интересовался. Помимо того что ему очень понравилась американка, Мулей, как и Дарси, не любил долго молчать. Он хотел подсесть к разговаривавшим и осуществил это в два темпа: для начала пересел в кресло, оставленное англичанином, раскрыл книгу, ко, не читая, с приятной улыбкой смотрел на Мэрилин. Она тотчас о чем-то ласково его спросила. В ней было природное расположение к людям. Мулей тотчас принял участие в разговоре, затем, к некоторому неудовольствию Дарси и Лонга, сел в их четырехместное отделение. Сообщил, что, хотя в Париже были большие и очень интересные переговоры, он возвращается в Африку с удовольствием. Объяснил почему: всякий человек возвращаете с удовольствием на родину: родина есть родина.

-- А что вы читаете?

-- Это по-арабски. К сожалению, вы не знаете нашего прекрасного языка. Это гениальная поэма Черкауи "Письмо египетского отца семейства к президенту Трумэну", -- ответил Мулей. Дарси усмехнулся, восхищенный заглавием поэмы. -- Ах, как жаль, что у меня теперь так мало свободного времени, -- сказал Мулей-ибн-Измаил с застенчивым вздохом. -- Мне хотелось бы перевести для египетских журналов Маяковского!

-- Разве вы владеете польским языком? -- осторожно спросила Мэрилин. Мулей снисходительно улыбнулся.

-- Маяковский был русский, -- пояснил он. -- Великий коммунистический поэт. Правда, я и русского языка не знаю" но русские друзья мне обещали помочь.

-- Да ведь цензура не пропустит?

-- Помилуйте, вы не знаете Бикбаши! Он сам был очень близок к коммунистам, да и теперь им в душе сочувствует. Его любимый композитор Римский-Корсаков.

-- Вы очень интересно рассказывали, Шехерезада, -- сказал Дарси. -- Кого только вы не встречали! Кроме генерала де Голля, -- подразнил он ее: знал, что в свое время угрюмый генерал отказал ей в интервью и что она ему этого не прощает, несмотря на свою доброту. -- Но неужели вам еще не надоели все эти интервью! Ведь министры в большинстве ограниченные люди.

-- Вам просто завидно, Джорджи, что не вы решаете судьбы мира.

-- Быть может, я решал бы их не хуже, чем все эти господа во главе с Хрущевым... Кстати, если не секрет, кто этот господин, сидевший там, в третьем ряду. Вы, кажется, с ним поздоровались? -- спросил он Мулея.

-- Это советский офицер Гранитов, -- ответил марокканец. -- Он военный инструктор в Египте. Считается у них одним из самых лучших. Очень дельный человек. Можно с ними соглашаться или не соглашаться, но нельзя отрицать, что они фанатики большой идеи, которой принадлежит будущее.

-- Отчего бы вам не осуществить эту идею и в вашем новом государстве? -- спросил Дарси сердито.

Я не коммунист, а убежденный демократ!

-- Свобода, равенство, братство -- это девиз Франции, -- сказала Мэрилин.

-- Три точки: "Liberté -- point, Egalité -- point, Fraternité -- point!" [Свобода -- точка, Равенство -- точка, Братство -- точка] -- весело повторил Мулей каламбур, слышанный им когда-то в Париже. Мэрилин засмеялась. -- Во всяком случае, время французской колонизации Алжира кончилось.

-- Оно ведь продолжалось полтораста лет, -- сказала Мэрилин сочувственно; она видела, что Дарси сердится. -- И обе стороны не виноваты. Алжирцы не виноваты в том, что хотят быть хозяевами в стране, где они составляют огромное большинство населения, а французы не виноваты, что не могут бросить на произвол судьбы миллионы своих соотечественников.

-- Но кто же их звал в Алжир?

-- Вы знаете, как началась колонизация Алжира. -- спросил Дарси, не глядя на марокканца, обращаясь к Мэрилин и к Лонгу. -- Последний монарх Алжира, дей Гуссейн, -- уж я точно не знаю, чем дей отличается от бея [Дей -- название местного правителя в Алжире в годы, когда он был частью Османской империи; "бей" по-тюркски "властелин", синоним арабского "элдер"], -- был тиран, дикарь, пират и, разумеется, рабовладелец. Однажды к нему явился с каким-то представлением наш консул Деваль. Дей обмахивался от мух павлиньим пером. Он вдруг рассвирепел и ударил этим пером Деваля по лицу. Король Карл X не мог не отнести этого оскорбления к самому себе и к Франции. Тогда были другие порядки, великие державы дорожили честью и оскорбления не терпели. Мы послали войска, они, разумеется, выгнали дея, и он, захватив свои богатства и пятьдесят жен, благополучно уехал в Англию.

-- Таким образом, павлинье перо создало в Африке одну из сложнейших проблем в истории, -- сказала с улыбкой Мэрилин. -- И вот теперь с остатками колониализма борются миллионы арабских фанатиков.

Как бы мне хотелось, Шехерезада, увидеть хоть раз в жизни фанатика! Но мне все попадались только лжефанатики, то есть люди, которым для захвата власти, или для лучшего обманывания историков и биографов, или просто для денег очень выгодно прикидываться фанатиками. Когда какой-либо политический деятель в мире начинает изображать фанатика, я знаю заранее" что это жулик и прохвост.

-- Могу вас уверить, что на Востоке есть фанатики, -- сказал Мулей. -- Люди и теперь не ради выгоды идут на смерть.

-- На смерть и на грабеж. К тому же за убийство француза или верного Франции мусульманина убийца получает по шестьдесят тысяч франков. Это сообщили не французские, а американские журналы. Откуда берутся деньги, этого я не знаю, -- сказал Дарси, сделав ударение на слове "я". Мэрилин опять поспешила вмешаться в разговор.

-- Вы несправедливы, Джорджи, в вас все-таки сидит колониалист!

-- Все дело в том, чтобы понять дух времени! -- сказал Мулей-ибн-Измаил. Он не хотел ссориться. -- Заметьте, я не отрицаю, что Франция много сделала для Марокко, но она взяла у нас гораздо больше. Ваши колонисты пришлый элемент, а хозяева страны арабы...

Я, напротив, думаю, что Франция вложила в африканские колонии гораздо больше, чем вывезла оттуда, -- перебил его Дарси. -- Наши колонисты зарабатывают много меньше, чем наши крестьяне у нас дома, а так как наше правительство платит несметные миллиарды на прокладку дорог, на школы, на больницы, на пенсии, то выходит, что французы живут в Алжире на счет французов же. Я полагаю, вы не станете отрицать наших культурных преобразований в вашей стране? Если б французов не было, то у африканских стран, быть может, были бы в высшей степени демократические делегации в Объединенных Нациях и они там произносили бы в высшей степени демократические речи, по дома у вас по сей день беи и деи сажали бы людей на кол, а население погибало бы от голода, болезней и грязи. Кроме того, я не совсем понимаю, что такое на Востоке "пришлый элемент"? В той части Марокко, где находится мое имение, хозяевами были последовательно полубелые, цветные, полуцветные, черные, смуглые, разные берберы, негры, финикийцы, персы, македоняне, карфагеняне, арабы, турки, французы, англичане. А кто пришлый элемент в Палестине? Евреи там жили задолго до мусульман, -- сказал Дарси. У него раздражение против арабов теперь выливалось в форму умеренной симпатии к евреям.

-- Только нас, американцев, никогда на Среднем Востоке не было, -- вставила Мэрилин.

-- Это, Шехерезада, совершенно верно: когда я впервые попал в Египет, то Соединенные Штаты там представлял ваш посланник в Греции. Он приезжал из Афин на три недели в год в сопровождении одного служащего, так как двум было бы уже нечего делать. Это вам теперь не мешает учить французов и англичан, какую политику надо вести на Среднем Востоке!

-- И даже, не гневайтесь, недурно учить. "Наверное, у милого Джорджи есть акции Суэцкого канала, поэтому он так раздражен. Это ему совершенно не свойственно", -- подумала она, вспомнив, что общие друзья называли Дарси самым жизнерадостным человеком в мире и не без зависти заявляли, что удивляться не приходится; "Богат как Крез, здоров как бык, и женщины виснут у него на шее!" Несмотря на его богатства и на все его удачи, знакомые считали Дарси очень умным и даже замечательным человеком.

-- Надо понять дух времени! -- многозначительно сказал Мулей, и на его лице появилось то выражение, которое он в последние годы принимал, входя в мечеть. Прежде он был атеистом, как большая часть передовой египетской интеллигенции. -- Время колониализма безвозвратно кончилось, оно больше не со ответствует принципам демократического самосознания. Французы должны наконец понять, что им нужно уйти из Африки и предоставить всем африканским землям определить свое бытие посредством свободно го волеизъявления народа.

-- Некоторые мои собратья в своих статьях очень любят жирный шрифт или курсив. А вы, Мулей, и думаете жирным шрифтом, -- сказала, смеясь, Мэрилин.

-- Я подчеркиваю мысли, имеющие значение для всего человечества. И заметьте, что я тем не Менее вижу будущее Марокко не иначе как в тесной дружбе с Францией, на началах равноправия и при ее щедрой экономической поддержке.

-- Сердечно вас благодарю за то, что вы любезно соглашаетесь принимать нашу экономическую поддержку.

Если б она не была выгодна и вам, вы ее нам не оказывали бы.

-- Сам Черчилль увел войска из Суэцкого канала, хотя еще не так давно говорил: я стал премьером не для того, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи! -- сказала Мэрилин. Лонг нахмурился. Он боготворил Черчилля и хорошо знал, что Уинни не виноват. Чтобы перевести разговор, он рассказал об одном столкновении между Ллойд Джорджем и лордом Керзоном.

-- Вы, американцы, заставили Черчилля, единственного умного государственного деятеля в мире (Лонг просветлел), увести войска из Суэца, оттуда пошли все неприятности, а теперь вы этим хвастаете, моя дорогая Мэрилин, -- сказал Дарси. -- Вы, очевидно, восхищаетесь тем, как вы умно поступили!

-- Просто Черчилль умный человек, и он хоть на старости лет понял, что колониализм больше не соответствует принципам демократического самосознания и что его время безвозвратно кончилось. По уму я готов отвести Черчиллю второе место после Неру, -- сказал Мулей-ибн-Измаил. Лонг не выдержал и фыркнул. Дарси, ни в грош Неру не ставивший, рассвирепел.

Заведующая вошла с жартами завтрака и раздала их пассажирам. Просмотрев меню, Дарси решил не отвечать марокканцу так, как было хотел. "Качество, впрочем, будет среднее", -- подумал он. В Париже, когда обедал не дома, ездил только к "Максиму", к "Лаперуз", в "La Tour d'Argent", да еще в некоторые известные ему небольшие рестораны, о которых не знали не только туристы, но и большинство богатых парижан. Повеселел и Лонг. Он, напротив, в Лондоне питался не очень хорошо. Жил только на свое жалованье, оно было не очень велико, и при огромных английских налогах ему еле хватало на жизнь. Недавно он должен был из экономии отказаться от второго из своих клубов; младшего сына, вопреки семейным традициям, отдал не в Итон, а в более дешевую школу. Все это лишний раз свидетельствовало, что мир стал не тот.

"У них есть Шато-Икем, -- радостно сказал Дарси, взглянув на карту вин. -- Как вы думаете, Шехерезада?"

-- "Tayeb"! -- сказала Мэрилин.


## III


Гранитов последний час дороги опять провел в баре. Много шея" курил одну папиросу за другой; сделал небольшой запас, на самолете папиросы стоили дешевле, чем в городах. С Гуссейном он успел поговорить, они остались довольны друг другом. У него были с собой русские книги, но читать ему надоело.

Он был коренной москвич. Настоящая фамилия у него была странная и смешная: Ваконя. Псевдоним он себе придумал давно, когда молодым человеком записался в партию. Помимо звучности, имя было хорошо по сходству: тверд как сталь -- тверд как гранит. Теперь он немного сожалел об этом сходстве в псевдонимах, но беда была невелика. "Никто не обратит внимания, да еще и неизвестно, как сложатся обстоятельства".

Он вышел из предельных низов общества, родился в районе Хитрова рынка, где его отец был разносчиком дешевой еды. Смутно помнил трактиры "Каторгу" и "Пересыльный". Сохранился у него в памяти и тамошний жаргон, и тамошние легендарные герои, известные громкими делами, -- их боялась и полиция. После революции удалось отдать его в школу. Он учился хорошо и немало читал. Лет восемнадцати прочел что-то о Чингисхане и влюбился в него навсегда: собирал книги о нем и даже называл свое собрание по-ученому: "Чингисханиана". Когда выбирал псевдоним, не назвать ли себя Темучином или Темучиновым. Но отказался: имя Чингисхана все же не очень подходило для большевика, да и воинственные инстинкты в нем ослабли. Ему хотелось стать дипломатом, притом непременно тайным. Он поступил в высшее учебное заведение, где преподавались восточные языки. С той поры давно научился одеваться и есть как следует; случалось, хотя и редко, бывать в обществе министров и послов, но в душе остался человеком Хитровки. Полусознательно он и своих сослуживцев, и начальство, и правительство рассматривал как людей Хитрова рынка, у них были те же чувства, действовали те же законы, побеждал тот, кто был сильнее, хитрее, умнее. Гранитов допускал, впрочем, что в начале революции было не совсем так. Ильич, которого он никогда не видел, был, верно, другой человек. Но Сталин был именно смесью Темучина с хитровскими людьми. Его же помощники и примеси Чингисхана в себе не имели.

Впрочем, об этом он размышлял очень мало, а о таких вещах, как торжество коммунизма во всем мире, не думал никогда, даже в юности. Это торжество ему было совершенно не нужно. Однако борьбой советской России с западным миром он интересовался чрезвычайно, как в детстве любил смотреть на драки. В драке двух миров он вдобавок принимал участие, все росшее с годами. Все же предпочел бы, чтобы драка была менее острой и бурной: "Еще черт знает, до чего доиграются!" -- думал он, разумея новую мировую войну. Думал, что война на этот раз была бы концом советского строя, а падения большевиков он ни в каком случае да хотел. Правда, по его убеждению, никакой строй не мог существовать без органов и войск внутренней охраны, но какие они еще будут при новых людях и кого туда наймут?

Еще более, чем события борьбы СССР с Западом, было ему важно то, о чем они свидетельствовали в распре внутри кремлевской верхушки и к чему могли в ней привести. Он знал, что у него, как у всех, есть секретное досье, и, конечно, были там вещи очень опасные в том случае, если бы оказалась проигравшей его лошадь. Конечно, можно было бы перекраситься, но это не всегда удавалось: "Могут не тронуть, а могут и отправить к чертовой матери?" Ему было хорошо известно, что этот вопрос -- "на ту ли лошадь поставил?" -- имеет огромное значение еще для миллионов или, по крайней мере, для сотен тысяч людей, и это его успокаивало. Проще всего было бы ни с какой влиятельной группой не связываться. Однако это было очень трудно: без влиятельной поддержки нельзя было сделать карьеру. Сталиным он был бы в общем относительно доволен, если б не думал, что тот именно к третьей войне и ведет. Но и "десталинизации" скорее сочувствовал. "Зверь был покойник, что и говорить. Врагов "много мучивше убиша", -- думал он, любил старые исторические книги. Допускал также, что десталинизация может привести и к неприятным личным последствиям: "Так сказать, к дегранитизации".

Говорить же о таких вещах, хотя бы и в тесном кругу, было не принято, да и невозможно за отсутствием тесного круга. Иногда он и в Москве слушал иностранные радиопередачи (у него была отдельная квартира, соседи подслушивать не могли). Западных антикоммунистов он считал "шляпами", но вдруг кое-что могли знать и они: кто в последние дни побеждает в Кремле? Обычно ничего толком не узнавал, или же слухи, сообщаемые радиостанциями сегодня, на следующий день оказывались ложными. Идейная пропаганда его совершенно не интересовала. Слова о свободе, о правах человека, о народном волеизъявлении были ему не более интересны, чем рассуждения об астрономии.

Он носил в России мундир, имел немалый чин, однако военным не был" хотя участвовал в разных полувоенных делах на Ближнем Востоке. Теперь он числился инструктором по танкам, но в них понимал весьма мало. В точности еще не знал, какова будет на этот раз его миссия. Он пользовался большим доверием начальства. Разумеется, его жена и дочь остались в России, но так бывало с самыми надежными людьми при их отправке за границу.

Незадолго до отъезда его пригласил на обед главный начальник, непосредственно подчиненный министру. Обед был в отдельном кабинете ресторана, и вьпито было довольно много. Из разговора выяснилось, что, в зависимости от обстоятельств, на него может быть возложена одна из трех задач: в Сирии был намечен подходящий диктатор, и следовало приглядеться к людям, к партии Баас, к мукадаму Саррайе, нужно было также завязать сношения с Арабской Лигой. И важно было установить еще лучшее наблюдение за доставкой оружия из Марокко и Туниса в Алжир боровшимся с Францией повстанцам.

-- Там воюют три шайки, -- сказал начальник, человек столь же веселый, сколь дельный и осведомленный, -- шайка шейха Махмуда, шайка братьев Фархи и шайка племени Яхта, и, разумеется, они ненавидят одна другую еще больше, чем Францию. Во всех этих трех могущественных армиях не наберется и двух тысяч бойцов. Оружие они преимущественно получали от демократа Бургибы, а тому деньги на содержание Туниса щедро дает демократическая Франция. -- Он расхохотался. -- Ох, эти демократы! Уморушка! Шейху Махмуду они, кстати, в свое время пожаловали орден Почетного легиона! А людишкам из Арабской Лиги тоже пальца в рот не клади. И вообще, как вы сами знаете, на Востоке всегда вор на воре сидел и вором погонял. В Египте при Фаруке брали все, начиная с Его Королевского Величества. Теперь они стали добродетельнее, и надо давать больше, чем прежде, потому увеличилась ответственность. Война с тель-авивскими жи... с евреями пока отложена. Бикбаши плачет, что получил от нас еще недостаточно "чехословацкого" оружия. Сколько это нам стоит, и сказать вам не могу! Он должен нам платить своим хлопкавым дерьмом, да и то не очень платит. И не знаю, как будет через месяц-другой, что решит наше правительство, но в настоящий момент мы считаем наиболее конкретным делом алжирское восстание.

-- А что за люди эти Махмуд и братья Фархи? -- осторожно спросил Гранитов.

-- Разбойники, -- ответил начальник убежденно. Он действительно был уверен, что повстанцы руководятся никак не патриотизмом, и не религиозными убеждениями, и не ненавистью к французам.

-- Да, но способные ли люди или портяночники? -- осведомился Гранитов, у него в памяти всплыло выражение Хитровки.

-- Аллах ведает! Вот к этому и надо присмотреться. Вероятно, способные, хотя и не такие, как Бикбаши.

-- Арабы произносят Бимбаши, -- сказал Гранитов, щегольнувший знанием арабского языка. -- А он что за человек?

-- Разбойник.

-- Мне, верно, придется его повидать?

-- Разумеется. Мы вам это устроим в два счета через Киселька. Да это и нетрудно. Насер обожает аудиенции. Недавно принял того... как его... Ну, тот, которому было поручено убийство Троцкого... Когда будете с ним говорить, изображайте на лице восторг и благоговение: прямо Наполеон! Он и это обожает, -- сказал начальник и выпил залпом еще бокал крымского шампанского. -- Со всем тем, кто знает, вдруг пошлем вас в Соединенные Штаты, -- вдруг добавил он. -- В Каире получите окончательную инструкцию.

У Гранитова был дипломатический паспорт, и никаких формальностей на аэродроме не было. Египетские офицеры его не встречали, не были извещены о его приезде. Встретил его только советский офицер Чумаков, которого он немного знал. Это был настоящий военный и инструктор по танкам. Они прошли к выходу. С аэродрома как раз отъезжал Гуссейн в американском автомобиле, звучное название которого почтительно произносят все автомобилисты мира. "А еще недавно, верно, путешествовал на муле, а то и пешим хождением!" -- подумал Гранитов. Его, как и Дарси, раздражало великолепие новых восточных сановников и особенно выражение на их лицах, приблизительно означавшее: "Что ж тут особенного? Да, "кадиллак", и это в порядке вещей". Телохранитель подсадил Гуссейна в машину, поклонился, но отошел как будто не очень довольный. У Чумакова тоже был автомобиль, небольшой и довольно убогий. Гранитов сел с ним и закурил, поглядывая на своего спутника. Ничего прочесть в его лице не мог, кроме той суховатой почтительности без подобострастия, которую встречал у большинства советских офицеров. "Верно, из мужичков. И фамилия крестьянская". Офицеры псевдонимов не имели. Этот, видно, его остерегался.

Гранитов знал, что военные его недолюбливают, и сам их недолюбливал. С одной стороны, правда, считал их наиболее надежными из всех отправляемых за границу советских людей и объяснял это очень просто: "Ничего за границей заработать не могли бы, так как, кроме своего ремесла, ничего не знают. Разоблачениями долго не проживешь, да и какие же им могут быть известны секреты! Ну, две какие-нибудь статейки у нет купят, а дальше им денежки даром платить не будут. Разумеется, Жукова, Василевского американцы озолотили бы, да маршалам и у нас дома живется так, что дай Бог каждому, нема дурных, не перебегут!" Иногда он даже задерживался мыслями на том, сколько американцы могли бы заплатить Жукову, если б тот перебежал. С другой же стороны, ничего хорошего в долгом счете нельзя было ждать от этой серой офицерской массы. "При случае такое натворят, что хоть в окно сигай!" -- думал он. Теперь смотрел на мужицкое лицо Чумакова и приходил к тем же печальным выводам: "Верно, себя во всем утешает тем, что "служит России и русской армии". На того же Жукова, должно быть, молится, хотя Жуков просто удачливый карьерист и в общем ничем не лучше меня. Разумеется, покупает романы классиков и читает их вслух жене. Деток, надо думать, без шума окрестили "из уважения к предкам". А сейчас, вероятно, себя спрашивает, зачем я пожаловал: не для того ли, чтобы его сместить?"

Они поговорили о политических новостях в Европе. Гранитов спросил офицера, как идет инструкторская работа.

Люди, может быть, храбрые, но солдаты не первый сорт. Танка не любят и не понимают.

-- К верблюдам, должно быть, привыкли, -- ответил с улыбкой Чумаков. Сам он свое дело знал отлично и безуспешно требовал от своих учеников, чтобы они в танке знали каждый винтик и чтобы все было натерто до блеска.

-- Однако бедуины были превосходные воины. Вспомните там разных саладинов.

-- Верно, с тех пор разучились, да и какие же египтяне бедуины? -- ответил офицер с той же улыбкой, в которой как будто скользнуло и легкое беспокойство: не сказал ли что-либо лишнее?

-- Египетские офицеры, однако, говорят, что Бимбаши военный гений? Вы его видели?

-- Приезжал к нам раз, -- сказал Чумаков со вздохом. -- Танка, во всяком случае, не знает, это было видно по его вопросам. Бикбаши значит полков ник. Полковником он верно был недурным, хотя вое вали мало... Что ж, верно, готовятся к войне с Израилем? -- осторожно спросил он. Гранитов чуть развел руками, как бы показывая, что этого он знать не может. Офицер опять вздохнул.

Про себя он думал, что египетская армия никуда не годится и если может победить, то лишь благодаря количеству оружия: беспрестанно приходили все новые тяжело нагруженные пароходы. Чумакову было больно смотреть, что из России уходит такое оружие -- были даже МИГ-17! -- и отдается людям, не умеющим с ним обращаться и не очень желающим учиться. Но ему на многое в России было больно смотреть, особенно после разоблачений Хрущева о Сталине. В своем кругу советские офицеры теперь, не понижая голоса, говорили: "Как же Россия все это терпела двадцать пять лет! Ведь не только они терпели, но и мы! И как терпели и терпим всю эту скверную постыдную жизнь, вдобавок и почти нищенскую?!" Он мало интересовался деньгами, да офицеры жили все-таки лучше других. Но когда в Москву нахлынули иностранные туристы и оказалось возможным говорить с ними откровенно, он жадно расспрашивал об условиях жизни, о заработке европейских, особенно американских, рабочих и крестьян, и ему было стыдно и обидно за русского крестьянина и русского рабочего. "Вот тебе и наш социалистический рай, вот тебе и погибающий Запад!" Единственный моральный выход действительно заключался в том, чтобы верно служить русской армии. Но выход был все-таки порой не очень хороший. Его назначили в Египет, он принял назначение охотно, хотя больно было надолго разлучаться с женой, с детьми, с Россией. Если б его назначили в Израиль, то с такой же готовностью он обучал бы еврейских танкистов.

К возможности войны на Среднем Востоке советские офицеры относились довольно равнодушно. В техническом отношении она была бы не очень интересна просто по размеру вооруженных сил противников. О политической же стороне такой войны старались не говорить: все же иногда., за выпивкой, говорили. Как раз накануне один из сослуживцев Чумакова сказал: "При Павле наши солдатики тоже, разумеется, не знали, зачем нам надо было сначала помогать Англии против Франции, а потом Франции против Англии?" "У Насера, видите ли, савра! -- саркастически сказал другой. -- По-арабски революция называется савра!" Все смущенно засмеялись. "Война дело благородное, а вот если пошлют усмирять савру каких-нибудь там вафдистов или негибовцев. Аллах их разберет, то это номер другой, ихних мужиков расстреливать!" На этот раз не засмеялся никто. Некоторые из ужинавших не очень любили и русскую савру. Третий же офицер, выпивший уж слишком много водки, вдруг чуть заплетающимся языком рассказал анекдот об одном из самых высших советских сановников: "Какой-то безумец в Москве, выйдя на Красную площадь, вдруг стал кричать: "Товарищи! Граждане! Этот наш... совершенный идиот и кретин!" Его, разумеется, тотчас схватили, предали суду и назначили тринадцать лет тюрьмы, три года за оскорбление должностного лица и десять лет за разглашение государственной тайны". Все ужинавшие очень смутились от такого анекдота и, видимо, были недовольны: пей, да знай меру!

Чумаков довез Гранитова, проводил в отведенную ему комнату и тотчас простился. На столе был приготовлен холодный ужин, стояли тарелки, накрытые тарелками же, была и бутылочка водки. "Эх, жаль, что не русская. С Москвы не ел и не пил как следует!" -- подумал он. Еда была смесью египетской с русской. За границей он в русские рестораны не ходил, так как там преобладали эмигранты. Ему иногда снились по ночам балык, щи" селянка на сковороде. Все же поужинал с аппетитом и выпил половину того, что было в бутылочке, другую половину оставил на ночь; он плохо спал и часто, вместо снотворного, пользовался спиртными напитками, которые действовали не хуже. Он прилег на кровать, продолжая курить. Часто говорил себе, что этого не нужно делать -- еще заснешь и заживо сгоришь, -- и все-таки курил и засыпал. Выкуривал пятьдесят папирос в сутки.

В Лондоне он получил предписание: ехать в Каир и ждать там новой инструкции. Из трех назначений, о которых говорил в Москве начальник, предпочел бы отправку в Сирию: было лестно участвовать в выборе диктатора, да это было и легкое задание -- любой человек мог быть сделан диктатором. "Наши хитровцы тоже не Бог знает какие орлы... Да и жил бы тогда в Дамаске, все-таки город с гостиницами". Неприятнее всего было бы назначение к алжирским повстанцам. Дело было не в опасности, он был не боязлив. Но пришлось бы жить где-нибудь в шатре или просто под открытым небом, а у него уж были и ревматизм, и артрит, "А лучше всего было бы, конечно, чтоб послали в Америку".

Он с усмешкой подумал, что пора бы нашим опять начать то, что иностранные газеты называли "мирным наступлением" -- давно что-то не было. Прежде они сам приписывал некоторое значение таким внезапным выступлениям Кремля и даже искренно обрадовался, когда наши в Женеве так радостно встретились с президентом Эйзенхауэром. "Слава тебе, Господи! Значит, окончательно войны не будет!" Но потом убедился, что все это ни малейшего значения не имеет: может произойти "мирное наступление", может и нечто прямо противоположное. Взаимно исключавшиеся "наступления" чередовались без последовательности, без причины и даже без смысла. Гранитов представлял себе, как в Кремле вожди за водочкой весело обсуждают очередную штучку: "Начнем, брат Никита, писдрайв, а?" -- "Можно. А то и немного подождем? Пусть дурачье еще поволнуется". Ему было хорошо известно, что в Кремле издеваются над западными державами. Беспрестанное применение приема внезапных перемен, собственно, должно было бы, по его мнению, подорвать этот прием. Однако на Западе политические деятели и публицисты всякий раз обсуждали перемены с глубокомысленным видом, придумывали возможные причины, делали соответственные выводы. "А наши, верно, потешаются, конечно, тоже за водочкой". Сталин пил редко -- тоже как некоторые герои Хитрова рынка. Его преемники пили много, и это было одной из причин, по которым Гранитов все-таки предпочитал их Сталину; сам очень любил выпить, и у него было основанное на круговой поруке ласковое сочувствие, которое объединяет пьющих людей, особенно русских. Взглянув на часы, он подумал, что еще, пожалуй, можно было бы поспеть на какой-нибудь фильм. В Лондоне он ходил в кинематограф довольно часто, и западные фильмы предпочитал русским: "В западных тоже много врут, да у нас уж все глупое вранье". Настоящий восточный фильм посмотрел бы с наслаждением, особенно если б о Чингисхане или хоть о Тимуре. Но какие уж у них в Каире фильмы!"

Он достал из чемодана несколько книг, взятых им из России. Странным образом, любил стихи. В Москве иногда общался с поэтами. Они, скрывая страх, разговаривали с ним запросто и чуть ли не дружески. Еще более странным образом, он даже кое-что в стихах понимал -- вроде как Тольятти знает толк в живописи. Перелистал Иннокентия Анненского и повторил вслух стихи о смычке и струнах... "И было мукою у них -- Что людям музыкой казалось". Кто-то из поэтов при нем сказал, что лучшего двустишия нет в русской литературе; сказал и сам смутился: Анненский не принадлежал к поэтам, которых полагалось в советской России хвалить. "А ведь это, пожалуй, правда", -- подумал Гранитов. Он иногда за вином говорил, что его работа доставляет ему душевные мучения. "Только ее музыкой не считает никто!" Впрочем, стихи скоро его утомили. Раскрыл уже прочтенный роман и принялся его перечитывать. Ему нравилась красавица Гюль Джамал, в малиновой рубашке, смуглая, как абрикос, украшенная драгоценными каменьями, из которых летели голубые искры.


## IV


"Ласки твои лучше вина, -- сказал Дарси, войдя в столовую. -- От благовония твоих мастей имя твое, как разлитое мирро. Ты красива, как шатры Киндарские, как завесы Соломоновы. Прекрасны ланиты твои, шея твоя в ожерельях. О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна, глаза твои голубиные..."

Суламифь знала, что цитаты из "Песни Песней" у него безошибочное доказательство превосходного настроения духа. Дарси в самом деле приехал очень веселый. Пока он купался, лакей разбирал его чемоданы. Она ждала его в столовой, где стол был накрыт к позднему обеду. Думала, что он, наверное, привез ей подарок; еще ей не сказал: готовил, как всегда в таких случаях, сюрприз. Суламифь просила его выкупаться возможно скорее. "Ну, через час-полтора буду готов", -- пошутил он, "Даю тебе двадцать минут. Вообще незачем перед обедом купаться. Самолет не железная дорога, ни копоти, ни пыли", -- ответила она. Тоже была в восторге от его возвращения.

Он вышел из ванной через четверть часа в халате. Эту вольность позволял себе только в редких случаях: всегда одевался как следует, "чтобы не опуститься и не потерять уважения к самому себе", объяснял он. Суламифь лукаво думала, что уважения к самому себе у него больше чем достаточно. Но, считаясь во всем с его желаниями, тщательно одевалась к обеду и она, даже тогда, когда гостей не было. Вообще никогда не показывалась ему в сколько-нибудь неряшливом виде. Его желания она угадывала неизменно и во всем другом. Читала те книги, какие полагалось читать, если только они не были уж очень умные и скучные, искусно скрывала скудость своего образования, разговаривала с гостями о политике, литературе, театре вполне прилично, так что ему никогда не приходилось краснеть за нее. Вдобавок она была музыкальна и недурно играла на арфе. Любила этот инструмент с ранних лет и даже целый год зарабатывала им хлеб.

Родилась она в Александрии, ее отец был небогатый еврейский подрядчик. Лет с пятнадцати она была уверена, что выйдет в люди и завоюет своей красотой то, что в романах иногда называлось "правом на счастье". Еще года через три тайком ушла из дому к гастролировавшему тенору, страстно в него влюбилась, услышав, как он на концерте поет арию из "Тоски". С родителями тогда порвала отношения, очень об этом грустила, но своим смелым поступком немного гордилась, певца сердечно любила, угадывала и его желания, умела ублажать газетных рецензентов. Прожили они вместе довольно долго, изъездили всю Северную Африку, денег не отложили, и пришлось расстаться: он должен был уехать на гастроли в Грецию и Турцию, а антрепренер, ссылаясь на скудость сборов, не хотел оплачивать расходы двоих, но при помощи своих связей достал ей место арфистки в дорогом ночном клубе Каира -- говорил, что у нее большой талант. Расставаясь с тенором, она долго плакала. Он тоже прослезился, обещал вернуться к ней и на прощание спел ей арию из "Тоски". Больше он не приезжал, вначале писал, но недолго.

В клубе она играла с успехом. Все восхищались ее красотой, приглашали после выступления к столикам и угощали шампанским. Она подсаживалась неохотно и ненадолго; денежные подарки изредка принимала только потому, что на жалованье клубной арфистки прожить было невозможно. Любовников не имела -- до появления Дарси.

Это был с обеих сторон coup de foudre [любовь с первого взгляда]. Теперь просто не понимала, как могла любить тенора, хотя он был гораздо моложе и красивее, чем этот французский богач. Восхищалась его умом, остроумием, образованием. Скоро переехала к нему и зажила в роскоши, о которой отроду не мечтала. Жениться Дарси не хотел, но она не теряла надежды. Когда он уезжал, писала ему страстные письма, письмовником не пользовалась, но иногда заглядывала в письма Элоизы. Писала с переводной бумагой и оставляла себе копию: "Он, верно, не сохраняет моих писем?" Если сомневалась в орфографии того или другого слова, писала его неразборчиво: может быть, поставила S, a может, и не поставила. "Чрезвычайно добра, но сама умиляется собственной добротой... И немного умышленно простодушна. Вот как те художники, которые сами себя прозвали "école de peintres naïfs" [Школа живописцев-примитивистов], -- с улыбкой думал Дарси.

Он сам приятно удивлялся тому, что она оказалась прекрасной хозяйкой дома. По-французски говорила почти как парижанка. Через полгода он нерешительно взял ее с собой в Париж. Суламифь вполне приемлемо разговаривала с епископами и с актерами, с генералами и со специалистами, с Франсуа Мориаком и с Морисом Шевалье (в доме Дарси, как говорилось, "бывали" все, хотя, разумеется, "все" подбирались в известных пределах). Раз на большом обеде у них встретились египетский и израильский посланники, и она так хорошо их рассадила на математически одинаковом от себя расстоянии, с такой математически одинаковой любезностью говорила с обоими, что Дарси был восхищен. "Ты, верно, врешь: твой отец был не подрядчик, а какой-нибудь герцог!" -- сказал он, целуя ее после ухода гостей.

Париж очень ей понравился, все же она предпочитала жить в Каире: любила Восток. И только в самое последнее время грустно пришла к мысли, что им лучше совсем уехать из Египта, ему как французу, ей как еврейке. В отличие от него, на арабов не сердилась: "Что ж делать, это их страна". Теперь больше прежнего надеялась, что он на ней женится: "Как-никак ему пятьдесят лет... В Париже, кстати, никто не знает, что мы не женаты и что я была артисткой в клубе". С родителями она не встречалась со дня своего ухода, но вспоминала о них с любовью и в их честь жертвовала немалые деньги сионистским организациям, -- Дарси ругался, но давал. Она его деньгами почти не интересовалась. Сошлась бы с ним, если б он был беден, но, разумеется, было хорошо, что он вдобавок очень богат. Нужды насмотрелась с певцом.

-- И все ты врешь, это не Соломон ей говорит, а она ему, -- сказала Суламифь, тоже -- с некоторым недоумением -- любившая "Песнь Песней".

-- Ты не смеешь поправлять твоего господина! "N'ai-je pas pour toi, belle juive, -- Assez, dépeuplé mon sérail" [Не для тебя ли я, прекрасная еврейка, опустошил порядком свой гарем], -- процитировал он из "La Sultane favorite" [Султанша-фаворитка] Виктора Гюго. -- Ты собака! И совсем ты не похожа на шатры Кидарские, они были гораздо лучше тебя! -- сказал он и наскоро ее поцеловал: долго целовались, когда он вошел в дом.

-- И ты тоже не так уж похож на царя Соломона!

-- Ты намекаешь на мое брюшко и давление крови? Это только показывает твое глубокое невежество. В недавно найденных у Мертвого моря папирусах ясно сказано, что Соломон весил девяносто восемь кило и что у него давление крови было тридцать.

-- Хорошо, перестань чесать язык с первой же минуты после приезда. Сядем обедать. Я тебя ждала и еще не обедала.

-- Посмела бы ты пообедать без меня! -- грозно сказал Дарси, впрочем, это оценивший. Стол был прекрасно сервирован. На белоснежной скатерти стояли бутылки, в хрустальной вазочке на льду была зернистая икра, -- знак того, что по случаю его приезда бессольный режим смягчен. Дарси взглянул на икру умиленно и выпил рюмку эльзасской водки. Предпочитал русскую, но от нее отказался из ненависти к большевикам.

-- Когда какой-нибудь советский маршал поумнее и похрабрее свернет шею Хрущеву и Булганину, я опять буду пить русскую водку, -- сказал он.

-- Это непоследовательно. Икра тоже большевистская, а ты ее жрешь! -- сказала Суламифь, влюбленно на него глядя.

-- Вся жизнь состоит из компромиссов. Икру заменить нечем, это дар Богов, свалившийся с неба туда, куда он не должен был бы свалиться. Знаю, что ты ее, при твоей еврейской скупости, жалеешь: пятнадцать фунтов килограмм, -- благодушно ответил он. Любил ее дразнить. Она ахнула от негодования:

-- Евреи самый расточительный народ мира. Они во все времена были богатыми людьми, Но, за единственным исключением Ротшильдов, ни одно еврейское богатство в истории не продержалось больше трех поколений. Ты, как всегда, врешь!

Это произошло оттого, что вы из жадности занимались аферами и потому разорялись. Ты собака.

Их особенность заключалась в том, что они наедине разговаривали между собой якобы очень грубо, особенно тогда, когда оба были в хорошем настроении духа. Он стал рассказывать о своем путешествии и, хотя для Суламифи особенно не старался, рассказывал хорошо и остроумно. О делах не сообщил ничего, не любил говорить о неприятном. Она справилась об акциях Суэцкого канала больше из приличия -- ничего в его делах не понимала. Дарси считал ее самой бескорыстной из бывших у него любовниц. Всего лет десять назад он был очень недурен собой, но почти всегда платил за любовь. Предпоследняя его любовница -- не прямо, но ясными намеками -- заставила его перед расставанием купить ей виллу в Канне: на прощание он всегда был особенно щедр и расставался с любовницами почти всегда в очень хороших отношениях. Он рассказал Суламифи, что в самолете встретился с Мэрилин и пригласил ее на обед. Она обрадовалась: эта американка ей очень понравилась.

-- Будет еще английский дипломат Лонг, ты его не

знаешь.

-- Надо будет дать хоть одно восточное блюдо. Как ты думаешь? Тафину? Кускус -- это очень банально, все иностранцы его знают.

-- Можно" -- сказал он. Не любил восточную кухню с бараниной, с бобами, морковью и миндалем. -- Ты права, для couleur locale [местный колорит] одно восточное блюдо желательно, но не больше. Что же ты, дура, не спрашиваешь меня, привез ли я тебе подарок?

-- Опять привез! Что же?

Подождешь! После обеда покажу, -- сказал Дарси, предвкушая эффект от своего подарка. "Верно, что-нибудь дорогое", -- подумала Суламифь радостно. После такой непродолжительной разлуки он мог, собственно, не привозить ничего. Лакей во фраке и в белых перчатках принес вазу с супом. Каирский дом Дарси был построен им самим и отделан со свойственным ему вкусом на европейский лад, без "восточного элемента", который надоел ему и по отцовскому имению в Марокко. За обедом он рассказывал ей политические новости так, точно они были очень веселые. Суламифь слушала не очень внимательно. Политикой интересовалась. Насера терпеть не могла, но Нагиба, скорее, любила. Выше всех государственных деятелей ставила Бен-Гуриона, чем несколько раздражала Дарси, несмотря на его новые симпатии к евреям.

-- Это израильский Черчилль!

-- Ну вот! С Черчиллем никого сравнивать нельзя. Только нашего Клемансо. Ах, если бы он был жив! -- сказал Дарси. Сам он большой активности в жизни не проявлял и, быть может, именно поэтому чрезвычайно почитал государственных деятелей, знаменитых кипучей энергией и твердой волей.

После обеда они перешли в гостиную, куда подали кофе. Эта большая, очень роскошно обставленная, не очень уютная комната была чуть не сплошь завешена произведениями знаменитых художников. Дарси поглядывал на картины, в которых знал каждую подробность. Осматривал с радостью, какой в музее от тех же картин и от еще лучших все-таки испытать не мог бы. "Вот что такое собственность! А эти московские большевики серьезно думали, что можно жизнь построить без нее!" В углу гостиной стояла эраровская арфа. Это тоже был его подарок. Дарси вспомнил о своем сюрпризе и быстро, своей чуть переваливающейся походкой, вышел. Принес великолепное горностаевое манто. Суламифь бросилась ему на шею. Столь дорогого подарка она не ожидала. Тут же зажгла все лампы и примерила перед зеркалом; оказалось, что понадобятся лишь самые незначительные поправки. Он говорил грубые слова и любовался ею. В самом деле, она была очень хороша собой, разве только слишком высока ростом: была чуть выше его (не любил сниматься рядом с ней). "Sur un tapis de Cachemire -- C'est la sultane du sérail" [На кашемировом ковре султанша из гарема], -- вспомнились ему стихи Теофиля Готье,

-- Да ты, верно, целое состояние истратил! И еще пошлина!

Разумеется, ты этого совершенно не стоишь, собака, -- сказал он и опять поцеловал ее. Она вдруг прослезилась от волнения" радости и любви к нему; была вообще слаба на слезы. Он часто называв ее плаксой и ласково говорил, что просто этого не понимает: "Может быть, первая часть твоей жизни была невеселая, но теперь нет женщины счастливее, чем ты!"

Она всегда тотчас с этим соглашалась: "Действительно нет!"

-- Ну вот, пошло! Вытри слезы, мой ангел, и, как в парламенте, "перейдем к очередным делам". Что ты разучила за это время на арфе?

-- Твое любимое: фантазию из "Кармен".

-- Отлично, молодец! Сейчас же и сыграешь, -- сказал он. Ему не очень хотелось слушать музыку. Но до спальной еще оставалось не менее двух часов. Помог ей передвинуть арфу на средину комнаты и перенес для нее стул. Она думала, что "Кармен" не может выйти на арфе хорошо, но знала, что это его любимая опера и что он смыслит в музыке не много: даже несколько гордилась, что хоть в этой единственной области она компетентнее его.

-- Не знаю, понравится ли тебе?

-- Это мое дело. Только арию тореадора, пожалуйста, пропусти, если ты и ее разучила... Надо было быть совершенным идиотом, чтобы всю жизнь с упоением убивать быков. Теофиль Готье, Хемингуэй, да и сам Бизе, верно, восхищались этим из снобизма.

Она стала играть еще старательнее и добросовестнее, чем прежде, в ночном клубе. Он сидел в кресле, развалившись, и слушал с наслаждением "Хабанеру", даже чуть подпевал вполголоса: "Et si tu m'aimes, -- Prends garde à toi!" [И если ты меня любишь, будь осторожен!] "Лучше музыки не существует: сама радость жизни!.."

Когда длинная фантазия кончилась, Он восторженно назвал ее собакой.

-- Больше ничего не играй! После "Кармен" я ничего слушать не могу, -- сказал он и посмотрел на часы.

-- "Смерть Изольды" еще лучше.

Что ты понимаешь? -- сказал Дарси. Он только раз в жизни слышал "Тристана" и закаялся. -- Ты сегодня в твоем самом лоллобриджидовском стиле! -- Всегда сравнивал ее то с Лоллобриджидой, то с Брижит Бардо, то с Мэрилин Монро. -- "Оглянись, оглянись, Суламита: оглянись, оглянись" и мы посмотрим на тебя. О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедр твоих, как ожерелье, Дело рук искусного художника. Живот твой круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино", -- продекламировал он, глядя на нее так, как, верно, юный Соломон глядел на ту Суламифь.


## V


Якуб поссорился со своим работодателем. Он прослужил у него целый год, был телохранителем, для чего очень подходил благодаря своей силе, росту и свирепому виду, но исполнял также разные секретные поручения -- для них подходил меньше, Гуссейн должен был иногда доверять ему, как и многим другим, не очень большие деньги. Исходил из того правила, что человеку не только безопаснее, но и гораздо выгоднее исполнять более или менее честно свои обязанности, получать жалованье, жить в довольстве, чем совершить растрату и потерять службу.

Все же из правила везде случались исключения. При первом же деловом разговоре в Каире оказалось, что Якуб не может сколько-нибудь правдоподобно отчитаться в доверенной ему в последний раз сумме. Гуссейн очень рассердился. Напомнил, что уже раз его предупреждал, сказал, что он сам должен отчитываться перед Лигой, и даже грозил привлечь его к суду. Угроза была пустая. Оба они прекрасно понимают, что взыскать с Якуба нечего; да были у них и такие дела, о которых и в благосклонном суде говорить было совершенно неудобно. Но, как ни неблагоразумно было ссориться с таким человеком, Гуссейн его рассчитал. Якуб долго просил оставить его на службе. Когда это ни к чему не привело, он потребовал отступного. "По крайней мере за два месяца вперед и билет на дорогу домой в Марокко". Вид у него был такой грозный, что Гуссейн не очень торговался: заплатил за месяц, дал на билет и на путевые расходы. Получив деньги, Якуб изругал Гуссейна, намекнул, что тот, наверное, сам награбил в Лиге гораздо больше, и ушел, не простившись.

Он пробыл некоторое время в Каире. Справлялся, не найдется ли хорошей работы. Но ничего не нашел: репутация у него в самом деле была уж очень плохая. Этому он искренно удивлялся: чем он дурной человек? Раздражение у него росло. Он навел кое-какие справки и после некоторого колебания решил отправиться в Марокко. Гуссейн дал ему денег на билет в самолете, хотя отлично знал, что Якуб, если вообще и уедет, то будет путешествовать гораздо более дешевым способом. И действительно, он часть пути проделал в автокарах, от одной линии переходил к другой пешком, неся в руке свой новенький, купленный в Париже чемодан. Где-то купил израненного осла. Но тот еле плелся под его огромной тяжестью, хотя Якуб, чтобы поощрить его, тыкал в его раны пальцем. Пришлось продать с потерей.

Деньги в дороге плыли не так быстро, как в Каире, соблазнов не было никаких. Его план мог дать ему очень много, но надо было просуществовать некоторое время. Он кое-что отложил на подарки жене и дочери; этих не пропил. Часто просил людей, проезжающих по большой дороге в автомобилях, подвезти его. Европейцев не просил, их он и людьми не считал. Один автомобилист подвез, этого он ласково поблагодарил и заговорил с ним, но, увидев по руке, что это копт, замолчал: копты были, конечно, лучше, чем французы или англичане, все же своими он их считать не мог. Впрочем, верующим мусульманином не был и в мечеть ходил редко (за границей и ни разу не был). Другие автомобилисты, взглянув на него, быстро проезжали мимо. Он вдогонку посылал им страшную брань. Октябрь стоял теплый, раза два он ночевал под открытым небом, положив рядом с собой отточенный, как бритва, нож. Но чаще стучал к феллахам и смиренно просил гостеприимства. Прежде, всего года три назад, не могло быть и речи об отказе: такова была вековая традиция арабского гостеприимства, и все знали, что гость никогда не обидит хозяина. Но теперь люди остерегались; вдруг этот прохожий из Армии Освобождения или разбойник? В большинстве, однако, пускали, давали хлеба и сладкого мятного чаю. Действительно, Якуб хозяев не обижал, благодарил и разговаривал, ругая неверных. Один феллах его не впустил, взглянув -- еще не стемнело -- на круглые неподвижные глаза прохожего, смущенно сказал, что нет места, и даже поспешил задвинуть запор на двери. Этого феллаха Якуб осыпал бранью.

Если попадались постоялые дворы, он останавливался там и ругался, что нет баранины и что спать надо вповалку. В Париже он с Гуссейном жил в отеле "Крийон". В Марокко же и постоялых дворов было не много. Уже не очень далеко от Мекнеса он после некоторого колебания попросил гостеприимства у известного ему, как всем, понаслышке Омара-ульд-Ибрагима. Колебался потому, что не любил отшельников и знал, что накормят очень плохо.

Омар был глубокий старец, с доходившей до пояса желто-седой бородою. Говорили" что ему сто лет, на самом деле ему было за восемьдесят. Во всей округе ходили благоговейные рассказы о его уме, учености, проницательности и святой жизни, К духовенству он не принадлежал, но был больше чем халил: был поэт, угодный Богу.

Знал наизусть Коран и вечно перечитывал книги Сунны, как и некоторые другие, оставшиеся от "Джахилиа", от "темной поры", от времени, предшествовавшего Пророку. Думал, что и в них есть настоящие сокровища поэзии, красоты и глубины. Сам был поэтом, хотя писал не много. Говорил на древнем, настоящем языке, очень выразительно и почти всегда торжественно. Жил он в крошечной черной кайме, настолько низкой, что Якуб в ней стоять не мог. На земляном полу было несколько циновок. Костер внутри не зажигался даже в зимние дни. В крошечном саду росли оливковые деревья.

К Омару приходили люди даже из далеких деревень, сообщали о своих делах и просили совета, так как он все понимал и всех видел насквозь. Его советы удовлетворяли людей, а часто приводили в восторг: настоящий любимец Аллаха. Не давал он только медицинских советов и отвечал, что этому делу не учился, да и незачем и невозможно человеку лечиться. Платы никогда не принимал, но из соседней деревни ему часто приносили то крынку молока, то овощей. От этого не отказывался: находил, что поэтам хорошие люди и должны помогать. Если же ему забывали приносить еду, то питался оливками и еще какими-то кореньями: в растениях знал толк, как в людях. Своими скудными припасами охотно делился с прохожими: его, им самим когда-то построенная, хижина находилась у проезжей дороги, и у него в дурную погоду, особенно в месяцы сирокко, часто просили приюта.

Он всех к себе впускал, даже руми и иехуди, даже если угадывал, что прохожий -- нехороший человек. Никакому разбойнику не приходило в голову его ограбить, и не только потому, что у него ничего не было, кроме циновок, круглого низенького столика, убогой посуды и нескольких десятков книг: слишком действовала и на худых людей его репутация праведной жизни, его величественная наружность и внушительная речь.

Когда Якуб постучался к нему, старик уже помолился, сидя на красном куске сукна и припадая головой к земле. Якуб с необычным для него смущением объяснил, что хочет только переночевать, а завтра на рассвете пойдет дальше. Старик молча его выслушал, глядя на него в упор сверлящим взглядом уже выцветавших глаз под густыми желто-седыми бровями. Омар-ульд-Ибрагим умел по наружности и по говору различать племена и признал, что этот гость со смуглым, почти темным лицом -- из рода, давно скрестившегося с неграми и с ренегатами, то есть с потомками руми, бежавших из европейских армий и тотчас в Африке принявших ислам. Ренегатов в Марокко презирали еще больше, чем христиан и евреев. Но старик не считал презрение чувством, достойным поэта. Часто он испытывал незнакомых людей своим способом. Дав согласие приютить пришельца, так же внимательно на него глядя, он неожиданно прочел ему свою любимую сурату. Якуб слушал с недоумением.

-- В пору конца темноты, -- сказал Омар-ульд-Ибрагим, -- жил один знаменитый поэт. Его звали Лебид. Он был врагом Магомета и ненавидел его. Но когда он услышал эту сурату, Лебид воскликнул, что ее мог написать только великий поэт, истинный пророк. И он преклонился перед Магометом и принял ислам. Что ты об этом думаешь?

Якуб ничего об этом не думал и только хлопал глазами. И старику стало уж совсем ясно, что это тупой" нехороший человек, который, верно, не только не молился, но никогда в жизни не любовался бархатным звездным небом. Он подал Якубу таз и кувшин, затем показал ему место на циновке у столика и достал хлеб. Отдал гостю две трети, себе оставил треть.

У Якуба была с собой фляжка с финиковой водкой -- покупал в дороге, входя с проклятиями в лавки руми и иехуди. Он не удержался, вышел из хижины и в стороне, оглянувшись, залпом выпил все, что во фляжке оставалось. Старик тотчас догадался, зачем он выходил.

Уписывая с жадностью сухой хлеб, Якуб рассказал о себе (конечно, далеко не все), о том, где побывал, о том, что делается в мире. Омар-ульд-Ибрагим внимательно слушал, изредка задавал вопросы, которые не очень понравились Якубу. Старик часто говорил с прохожими и о земных делах. Феллахи о Насере и не слышали, как и об Арабской Лиге или о Суэцком канале, да и о Египте знали очень мало. Но он знал гораздо больше, хотя и мало земными делами интересовался. Думал, что в Арабской Лиге есть много нехороших людей. Ему очень не нравился Гамаль Абдель Насер: он безбожник, прикидывающийся правоверным мусульманином; если не все, то многое из того, что он делает, строго запрещено Кораном: старика ужасали сообщения людей, побывавших в египетских тюрьмах, об истязаниях, происходивших там и на следствии. Омар-ульд-Ибрагим очень любил свой народ, считал его благородным, воздержным, благочестивым, мужественным, даже добрым, когда дело шло не о неверных. Учение Пророка было самой гуманной и терпимой из всех существующих на земле религий, в разговорах с посещавшими его простыми людьми Омар внушал им, что неверные тоже люди, что Пророк не раз это говорил и что их предки проявляли терпимость, составившую им славу в мире. Это он внушительно сказал и Якубу. Тот опять захлопал глазами. Он даже не сердился на европейцев, как не мог бы сердиться на шакалов, но не мог и относиться к шакалам, как к людям. Когда же старик неодобрительно отозвался о Насере, Якуб побагровел: он считал Насера самым великим из людей.

-- Я всю жизнь ел впроголодь, в моей деревне мы питались хлебом, а я хочу есть каждый день и мясо, -- сказал он так, точно они говорили именно об этом. Старик гневно взглянул на него. Он не любил, чтобы ему противоречили, и не привык к этому.

-- Ты неумный человек, -- сказал он. -- И Насер неумный, и многие из вас. И ты пьешь. Помни, что Аллах строго запрещает убийства. Теперь ложись и спи. Я буду спать в саду.

Он вышел. Якуб смотрел ему вслед, очень недовольный и угощением, и особенно разговором.

В Мекнесе он остановился на одном из менее убогих постоялых дворов Медины. Сходил в баню со своим новеньким чемоданом. Хотел было надеть смокинг. Гуссейн, которого он, как телохранитель, сопровождал везде на приемы, велел ему заказать себе этот костюм (готового на его рост не было) и объяснил, что смокинг носят только вечером, непременно с белой рубашкой, черным галстуком и черными туфлями. Все это понравилось Якубу. Хотя он европейцев не считал людьми, их правила соблюдал и все-таки смокинга не надел, так как еще было светло. Обедал он в европейской части города, выбрал хороший французский ресторан. Выпил целую бутылку вина и несколько рюмок коньяку, еще в Париже признал, что коньяк лучше финиковой водки. После обеда, уже в темноте, вернулся в Медину и там разыскал трущобу, где жили его давние приятели. Приняли его с восторгом. Они долго о чем-то разговаривали, много пили и обсуждали важные дела. Ножи были у всех" но револьверов не было. Купить было теперь нетрудно, однако денег у всех было очень мало. Якуб сказал, что револьверы и se нужны: что может быть лучше ножа? Выпили на прощание за успех дела. Вернулся он на постоялый двор поздно ночью и, не раздеваясь, повалился на постель, слишком для него короткую, и тотчас заснул.

Проснулся он со свежей головой; никогда не знал похмелья. Расплатился и с чемоданом в руке отправился в свою деревню пешком: автокары в том направлении не ходили. На суке -- был четверг -- купил, умело поторговавшись, яркий платок для жены и много сластей для дочери. Ее он очень любил и радовался близкой встрече с ней. Любил и детей вообще: когда бывали деньги, угощал их сладким миндалем. На окраине в лавке тайком купил у руми водки -- оба оглянулись: власти не разрешали продавать арабам спиртные напитки. Якуб купил пол-литра, заплатил двести франков и ушел, ругнув хозяина.

Время он рассчитал так, чтобы прийти в деревню после наступления темноты. Не хотел ни с кем на этот раз встретиться. Он презирал своих односельчан. Почти все они были мирные люди, занимались земледелием и разведением овец, все были очень благочестивы, и не пил почти никто. Он родился в этой деревне, и его там недолюбливали. С детства был драчуном, а когда подрос, наводил на соседей страх. Был вдобавок очень завистлив и с шестнадцатилетнего возраста стал пить. Лет восемь назад женился, прожил с женой года два, затем бросил ее, продав часть имущества. Жене оставил избу из прутьев, небольшой огород и пять овец -- "ничего, проживут". Сначала нанялся на работу поблизости, во французское имение. Там платили недурно, но вида французов и их богатства не мог перенести: все это должно было принадлежать ему. Хотел было пройти в испанскую зону. Там, однако, по слухам, платили меньше, и вся испанская зона была очень бедна; бедные европейцы были ему противнее. Пошел далеко, в Египет, где было много богатых единоверцев. По дороге нанимался на работу за гроши и скоро уходил со скандалом. Не засиживался у работодателей и в Египте. Богатые единоверцы тоже показались шакалами. Раз в год или в два года возвращался в свою деревню, иногда на осле, а то и пешком.

Когда в Африке начались бурные дела, он, с кем-то сговорившись в Каире, -- на автокарах -- отправился в Алжир. Там пробыл довольно долго, вернулся в деревню со свежим кровавым шрамом на лице, привез немало денег. Теперь много хвастал -- рассказывал, что ведет борьбу за освобождение арабов и что ему очень везло, удачно убивал французов. Слушали его с интересом, хотя и недоверчиво. В деревне тоже очень не любили неверных, но воевать с ними никто не хотел. На суке некоторые робко говорили, что французы теперь платят большие деньги старикам и больным, а кто будет платить, когда они уйдут? Якуб это опровергал с презрительным смехом: "Только дурак может верить, что людям платят за старость и болезнь! И только негодяй может верить посулам французов, они десятилетиями сосут кровь арабского народа".

Жена была не слишком рада его приезду, но скрыла это и очень благодарила за платок. Девочка же чрезвычайно обрадовалась ему и сластям. Он долго, со счастливым лицом, поднимал ее в воздух и опускал на землю. Было время пятой молитвы. От жены и дочери он требовал благочестия. Хотел было сказать им что-либо из Корана, однако ничего вспомнить не мог. Жена побежала за яйцами, бобами, сладкой картошкой. Хотела было даже зарезать курицу, но не решилась, -- мясо она с дочерью ела раз десять в год, не больше. Тем временем он выпил полсклянки водки. За обедом он обо всех в деревне расспрашивал; хмурился, узнавая, что такой-то разбогател и купил вторую лошадь; просветлел, узнав, что у другого звери съели несколько овец.

Девочка легла, зажав в кулачке сахарную фигурку, и тотчас заснула. Он сообщил жене, что уйдет еще до рассвета: дела, -- быть может, опять отправится в Египет. Она спросила, далеко ли это, и узнала, что очень далеко. Вышел один подышать свежим воздухом. Улица была совершенно пуста, в хижинах было темно. Ночь была лунная. Он прошел, никого не встретив, до опушки леса. Думал, что, быть может, всего этого никогда больше не увидит. Впрочем, почти не сомневался в успехе дела. Допил водку из. склянки и, вернувшись, объявил жене, что хочет лечь с ней. Она сначала отказывалась. У него лицо вдруг стало страшным. Он сдавленным голосом сказал, что, верно, у нее есть другой, он завтра же его разыщет и зарежет. Она очень испугалась и уступила ему.

Ушел он в самом деле еще до того, как рассвело. С женой простился ласково, оставил ей немного денег, приказал купить девочке еще сластей. Велел никому не говорить о том, что он приходил. Посмотрел на спящую дочь и быстро удалился.

Жена не удержалась и рассказала о его приходе: все равно девочка расскажет. С гордостью показывала соседям платок (о деньгах ничего не сказала) и объясняла, что он в душе добрый человек и любит ее, был бы совсем хорош, если б не пил. Соседи с сомнением качали головой. Только мальчишки жалели, что его не видели. У них он был популярен из-за огромного роста и страшной силы. С восторгом говорили, что он когда-то голыми руками задушил пантеру, -- сам им рассказывал! "А может, и врал: пантеру голыми руками не задушишь", -- возражали, впрочем, скептики.


## VI


Через несколько дней после своего приезда в Каир, где у него были дела, Мулей-ибн-Измаил позвонил по телефону к Мэрилин. Американская журналистка чрезвычайно ему понравилась. Не сомневался, что чрезвычайно понравился ей и он. Мулей считал себя неотразимым. Многочисленные успехи у женщин, затем большие удачи в политической карьере усилили в нем эту веру. Еще недавно перед каждым своим действием он мысленно обсуждал три возможности: худшую, лучшую и самую лучшую. Теперь с худшими почти не считался: они маловероятны. Лучшей возможностью в настоящем случае был роман с Мэрилин, а самой лучшей, пожалуй, и брак с ней* "Разумеется, она очень блестящая партия: красавица, знаменитость и, наверное, богачка" (он слышал о ее огромных гонорарах). "Правда, есть и минус: как народ отнесется к моей женитьбе на христианке?" Он теперь думал, что марокканский народ очень следит за его личной жизнью. "Ну, там будет видно!" -- думал он, как мог бы думать Наполеон, начиная сражение под Аустерлицем. Было, наконец, и дело. Он очень хотел дать ей интервью. Разумеется, это надо сделать так, чтобы не он просил ее, а она попросила его. Заговорил он с ней по телефону радостно, тоном старого знакомого. Сказал, что ему удалось достать два кресла в тот кинематограф, где все всегда нарасхват, и предложил ей поехать с ним, -- "говорят, это замечательный фильм!"

Она согласилась с некоторым недоумением. Но в этот вечер ей было нечего делать, вообще, она уже скучала в Каире и собиралась улететь тотчас после интервью с Насером. Была вдобавок в плохом настроении духа. Утром через свою редакцию получила от неизвестного ей читателя издевательское письмо по поводу недавней своей статьи. Автор, долго проживший в восточных странах, говорил" что она не имеет никакого представления о Востоке, что она просто по-женски восхищается дешевой поэтичностью людей в белых тюрбанах и что она лучше сделала бы, если б вернулась в Соединенные Штаты и писала о дамских модах.

Несмотря на миллионный тираж ее журнала, Мэрилин очень редко получала оскорбительные письма. Была общей любимицей " просто не думала, что у нее могут быть враги. Письмо не только очень раздражило ее, но и расстроило. "Разумеется, этот господин врет со злости или от зависти! Может быть, он сам захудалый журналист или просто неудачник или у него болезнь печени?.. Есть ли хоть доля правды в том, что он пишет? Разумеется, нет!" -- говорила она себе. Но в душе у нее все-таки шевельнулась мысль, что маленькая, очень маленькая, крошечная доля правды может быть в словах этого негодяя. Действительно, ей в свое время необычайно понравился гигант-красавец Ибн-Сауд. Действительно, ей, при всех ее симпатиях к Индии, внушал некоторую антипатию Кришна Менон с его огромным мясистым носом и с костлявыми руками. "Но это ровно ничего не значит. Все вздор, дамского подхода у меня нет. Иден -- один из красивейших людей мира, а я о нем писала очень критически".

В отличие от Мулея, она не была влюблена в себя, хотя могла бы быть: знала, что умна, талантлива, обворожительна. Столько людей было в нее влюблено! Ей не раз предлагали руку приятные и даже интересные люди, правда, все-таки неравные ей по рангу и известности. Она отказывалась от их предложений. Говорила, что при своих вечных разъездах по миру настоящей семейной жизни иметь не может и не желает брака, который через год или два закончился бы поездкой в Рено. Но теперь в очень дурном настроении духа думала, что ее жизнь сложилась все-таки неудачно, что ждать больше нечего: еще поездки, еще интервью, еще перепечатки ее статей в "Reader's Digest" -- и, в сущности, больше ничего, разве только что книга станет bestseller-ом, да и живут такие книги много, если три месяца.

После обеда Мулей за ней заехал. Был в смокинге, с бриллиантовыми запонками. "Это в кинематограф..." Он показался ей немного вульгарным. Говорил с ней очень много и изысканно, как, по его мнению, разговаривали в лучших парижских салонах; в Париже до войны еще существовали салоны, но он в них никогда не бывал. Раза два спрашивал ее, с кем у нее предполагаются в ближайшие дни политические беседы. Она тотчас поняла, чего он хочет; да понять было и нетрудно. Однако для интервью с ней он был еще недостаточно известен. Она сделала вид, что не понимает.

-- Послезавтра у меня назначена беседа с Бикбаши.

-- О!

-- У меня бывали беседы и с более высокопоставленными людьми... Кстати, думаете ли вы, что ваш султан мог бы поговорить со мной?

Его Величество убежденный демократ, но получить у него аудиенцию было бы трудно даже такой знаменитой журналистке, как вы. Впрочем, могу вам сообщить, что некоторые сановники, в том числе и я, хорошо знают все мысли Его Величества. И нам хорошо известно, что вы защищали и защищаете наше дело. Говорят, вы влюблены в Средний Восток, -- сказал он, многозначительно на нее глядя. Но уже начинался спектакль.

Для начала показывались какие-то чудеса техники в России. Советский ученый производил опыты в своей лаборатории. Мулей вполголоса сообщил ей, что скоро станет известным гениальное изобретение одного марокканского ученого. Оно произведет в военной технике такой переворот, по сравнению с которым атомная бомба окажется пустяком.

-- Да, вам нора тоже делать открытия, -- сказала Мэрилин. Он раздражал ее все больше. -- А то в изобретении атомной бомбы принимало участие немало евреев и полуевреев -- Эйнштейн, Оппенгеймер, Ферми, Тейлор, и ни одного араба! Вообще, надо помнить, что на одной дешевой поэтичности людей в тюрбанах долго держаться нельзя. Надо делать дело!

Мулей смотрел на нее удивленно и обиженно. Впрочем, она сама тотчас пожалела, что сказала это: не любила говорить неприятности.

Потом показывался фильм "Падение Берлина". В последнее время советские фильмы вошли в большую моду в Каире. Все очень восхищались Россией -- преимущественно тем, что она так могущественна, никого не боится, даже Соединенных Штатов. Главные батальные сцены вызвали в зале восторг, хотя в пору войны громадное большинство египтян было на стороне немцев. Мэрилин восторга не выражала. В фильме ничего предосудительного не было, в 1945 году немцы были врагами Соединенных Штатов; но она не любила батальных фильмов, подвиги русских войск показались ей преувеличенными" а честная мужественная советская девушка чуть комичной. Мулей все время что-то шептал ей. Говорил, что Россия великая страна, что Достоевский и Маяковский гениальные писатели, что советская армия превосходна и что вожди большевистской партии фанатики. Когда на экране появился Сталин, Мэрилин фыркнула. Мулей ничего не сказал. Под конец он очень похвалил игру честной и мужественной русской девушки.

Зал осветился, и они издали увидели Лонга. У него вид был очень угрюмый. Он встретился с ними взглядом, поклонился довольно холодно и тотчас отвернулся. "Так, уже ходит вдвоем в театр с этим арабом", -- подумал он. У выхода они столкнулись и обменялись несколькими словами. Он спросил о Дарси и о его обеде. Мэрилин ответила, что больше ничего не слышала.

-- Верно, мне уже не придется побывать у него, я через несколько дней уезжаю, -- сказал Лонг и простился.

-- Должно быть, его миссия не удалась, -- сказала Мэрилин с улыбкой. Мулей весело засмеялся.

-- Я тоже думаю. Кончен английский престиж! Начинается американская эра в истории, -- сказал он и предложил ей заехать в бар: хочется чего-нибудь выпить. Мэрилин опять согласилась, не зная зачем.

Он подозвал такси. Своего автомобиля еще не имел, собирался начать с "кадиллака", а это было пока для него слишком дорого. В автомобиле он опять сказал, что знает все мысли и планы султана:

-- Как и он, я представляю себе будущее Марокко в тесной дружбе с Соединенными Штатами, при их мощной экономической поддержке. Америка величай шая из стран.

Мэрилин благодарила и поддакивала без горячности.

-- А вот один француз, долго живший в Африке, -- сказала она, имея в виду Дарси и не желая его назвать, -- говорил мне, что здесь никому не верит и что нас, западных людей, скрыто ненавидят решительно все. Вы все будто бы наши враги!

-- Это совершенная неправда! Французам лучше было бы молчать. Их престиж тоже кончился. И они вo всем перед нами виноваты!

-- Не во всем, далеко не во всем. Я тоже не верю его словам. Как может один народ ненавидеть другой?

-- Верно, этот ваш француз очень боится потерять свои грабительские доходы! Так думать -- значит не верить в народную душу и в самую основу демократического миросозерцания, потому что...

-- Несчастье колониальной проблемы заключается именно в том, что в ней нет виноватых! -- перебила его Мэрилин. Забыла, что уже говорила это при нем на самолете, -- Помните ли вы, что Жорж Дарси рассказывал нам о павлиньем пере. По-моему, тут какой-то символ колониализма: честь, престиж, а из-за них потоки крови, без чьей-либо особой вины. Я хочу так назвать статью: "Павлинье перо".

-- Я всегда восхищался вашим огромным талан том, особенно вашими интервью, -- сказал он. Мэри лин вяло поблагодарила.

В модном, по-американски обставленном, еще полупустом баре они уселись за столик довольно далеко от стойки. Он заказал себе Pernod, выпил его залпом, много говорил и быстро, одну за другой, ел тонкие полоски frites [жареный картофель]. Ее раздражал хруст. Мулей-ибн-Измаил успел ее утомить. Почему-то она подумала, что в молодости он, верно, питался одной картошкой, ходил босой, в грязной рубашке. "Но ему только делает честь, что он умел выбраться в люди", -- ответила она себе, подавляя зевок. Со второй рюмки он, перейдя от картошки к оливкам, переменил разговор совершенно для нее неожиданно. Заговорил о том, что высшее счастье в жизни любовь. Она пила "Том Коллинз" и слушала с все росшим недоумением. Теперь действительно не понимала.

-- Неужели? Я думала, что ваша главная цель в жизни власть?

-- Да, если хотите. Но власть мне нужна для того, чтобы сложить ее у ног любимой женщины! У такой женщины, как вы! -- ответил он, страстно на нее глядя.

Мэрилин расхохоталась так звонко, что мужчины, сидевшие у стойки на высоких стульях, оглянулись. Мулей изумленно на нее взглянул и почувствовал себя так, точно из какого-то ушата на него стала литься все усиливающаяся струя ледяной воды.

-- Здесь можно отлично поужинать, -- не совсем кстати нерешительно предложил он. Она продолжала хохотать. И вдруг ему стало ясно, совершенно ясно, что при всем блеске его беседы, при всех ее симпатиях к угнетенным нациям, при всей его неотразимости он, араб, для этой влюбленной в Средний Восток американки не существует, просто не существует.

Дом был двухэтажный, частью кирпичный, частью тесаного камня, с внутренним двором, с каменными лестницами, с какими-то подобиями бойниц, -- в далекие времена был арабской крепостью. В первом этаже были парадные комнаты, мандар, еще зал с фонтаном, гостиная, столовая. Они отделялись длинным коридором от небольших, неровных комнат для многочисленной арабской прислуги. Во втором этаже были спальные. Там же рядом у бея помещался гарем, состоявший из одной большой комнаты и нескольких окружавших ее малых. Для couleur locale отец Дарси оставил неприкосновенным помещение гарема, с его низкими диванами, с множеством диковинных часов, с богато разукрашенными мозаикой низенькими столиками. Главные коллекции находились в парадных комнатах. В гостиной висела надпись: "Вы, идущие ко сну, отдайте помыслы Тому, кто не спит никогда"" Дарси переводил гостям эту надпись. Коллекции же показывал человеколюбиво, без жестокости, не очень долго: знал, что большинство гостей мало смыслит в арабских коврах, в мекнесских многоцветных тканях, в маракешеком оружии, инкрустированном золотом, серебром и слоновой костью: четверть часа добросовестно восхищаются, затем начинают зевать. Он не мог научить арабскому искусству даже Суламифь. Она тоже восхищалась, но про себя думала, что в Александрии, в небогатой квартире ее родителей, была приблизительно такая же мебель и такие же ковры, но только там они были не старинные, а просто старые, истертые, грязноватые, купленные по случаю за гроши.

Они прилетели в Мекнес вечером. На аэродроме их ждал очень неприятный сюрприз.

Знакомый француз, оставшийся на службе у султанского правительства, вполголоса им сообщил, что в окрестностях города произошли серьезные беспорядки. Очень куда-то торопясь, он кратко им посоветовал уехать возможно скорее и, во всяком случае, в имение не ездить. "Переночуйте в "Трансатлантике", там теперь свободные комнаты есть, а завтра непременно уезжайте", -- сказал он и, быстро простившись, убежал.

К ним подошел их шофер араб. Приветствовал хозяев почтительно, но как будто менее почтительно, чем обычно, и вид у него был не обычный, не то радостный, не то растерянный. Дарси нерешительно совещался с Суламифью.

-- Как же мы можем остаться в Мекнесе? Ведь тот завтра приезжает к нам в имение подписывать условие! Да и какая может быть опасность? Дом полон слуг.

-- Разумеется! -- бодрым тоном ответила она, но подумала, что ведь слуги все-таки арабы, хотя и хорошие люди. Повар-француз остался в Каире. -- Завтра подпишешь условие, и тотчас после этого можем уехать.

В эту минуту на аэродром стал входить воинский караул. Он состоял из французских солдат. Новые султанские войска тоже носили французские мундиры, но с зелеными беретами. "Эти, слава Богу, наши" -- радостно подумал Дарси. И точно, вид настоящих французских войск совершенно его успокоил, он повел Суламифь к автомобилю. Шофер понес за ними несессер. Они приехали без вещей, так как собирались на следующий же день вылететь назад. Да и в имении всего было достаточно.

По дороге он расспрашивал шофера. Тот по-французски говорил еще хуже, чем Дарси по-арабски. Суламифь помогала. По словам шофера, какие-то беспорядки как будто были, но он о них толком ничего не знал. Еще, что газолина осталось мало, придется за ним съездить отдельно.

-- Когда отвезете нас, поедете. Могли подумать об этом раньше, -- сухо сказал Дарси.

Было уже совершенно темно. Им отворил дверь швейцар, и его вид тоже показался Дарси странным" Впрочем, он очень заботился и суетился. Сказал, что слуги легли спать. Дарси остался недоволен и этим: кто-нибудь мог подождать приезда хозяев. Тоже подумал, что все в доме -- арабы и берберы. Суламифь тотчас отправилась осматривать комнаты. Швейцар почтительно бежал впереди и зажигал лампы. Теперь она на все смотрела уже не прежним хозяйским взглядом: имение завтра должно было стать чужим. "Сегодня будет тут наш последний вечер!" -- грустно подумала она: в последние дни нерешительно говорила Дарси, что, быть может, все-таки за бесценок продавать не следует.

Все в доме было в полном порядке, и почему-то это рассеяло ее беспокойство. В спальной постели были постланы. В бывший гарем не заглянула. Спустилась по лестнице, прошла по мандару, по другим залам и вошла в столовую. Тут тоже слуги позаботились. На столе стояли два прибора, блюда и бутылки. Есть ей не хотелось, они плотно пообедали на самолете. Больше из любопытства подняла с одного из блюд серебряную коническую крышку. Был тафте, пирог из голубей с оливками, миндалем, лимоном и бобами. "Мое любимое. Верно, в "Трансатлантике" и купили". В отличие от Дарси, она очень любила восточную кухню. Суламифь отпустила швейцара и дала ему донять, что на прощание он останется ими доволен.

Дарси сидел в небольшой выходившей окнами ВО двор гостиной первого этажа. В этой комнате они обычно проводили вечера. В ней пол и три стены были покрыты дорогими коврами. На коврах висели сабли и кинжалы. И только на четвертой стене ни ковров, ни оружия не было. Была только картина Утрилло, купленная когда-то за бесценок, а теперь не имевшая цены. Все другие картины были либо в парижском, либо в каирском доме Дарси. Эту он как-то привез из Франции прямо в имение и почему-то оставил здесь.

Это был пейзаж, изображавший перекресток в какой-то деревушке, вместе и обыкновенной, и таинственной. На фоне была мельница с синим верхом, на первом плане непонятно куда ведущие синие ворота. Обычно Дарси казалось, что этот пейзаж так и дышит счастьем, сознанием красоты и радости жизни, -- просто непонятно, как это мог написать человек, бывший, по-видимому, душевнобольным? Но иногда, в худые свои минуты, он с некоторой тревогой думал, что есть в воротах этого пейзажа что-то издевательское, почти дьявольское, точно злая насмешка над теми, кто в эту самую радость жизни поверил бы. "Все-таки большой, очень большой был художник! -- и теперь подумал Дарси. -- Надо было бы к кому-нибудь позвонить по телефону и узнать, какие произошли беспорядки и где? Да не к кому, и уже поздновато". Он взял с этажерки первую попавшуюся книгу.

Араб покупал дом со всей обстановкой, кроме библиотеки и коллекций, ими он не интересовался, да их Дарси и не продал бы. Транспортная контора в Мекнесе должна была с завтрашнего дня начать упаковку. Он давно знал управлявших ею французов. На них можно было положиться: все аккуратно примут по списку, бережно уложат, отправят в Париж и там по списку сдадут. Суламифь, правда, говорила, что лучше было уложить вещи еще при них, а то покупатель может кое-что оставить себе. Но Дарси отвечал, что покупателя он тоже давно знает, это очень честный набожный мусульманин. "Завтра непременно и уедем", -- думал он, прислушиваясь с некоторой нервностью к грохоту автомобиля. Это уезжал за газолином шофер. "Оружие я им оставлю в подарок". Французские власти же так давно роздали европейцам старые винтовки системы Гра, револьверы, а также ракеты для сигнализации воинским частям на случай внезапного нападения. Всюду были вышки с часовыми. Осторожные люди держали оружие у окон, но Дарси даже не вынул его из ящика. "Какое там нападение -- на дом, где восемь мужчин!"

-- Они оставили нам в столовой ужин, -- сказала Суламифь, входя в гостиную. -- И нет ничего странного в том, что они пошли спать: они могли думать, что мы приедем позднее, -- бодрым тоном добавила она (хотя он и не говорил, что находит это странным).

-- Ты, верно, есть не хочешь?

-- Думать о еде не могу. Но чаю я выпил бы.

-- Я тоже. Тогда лучше будем пить здесь.

-- Знаешь что? Хотя и поздновато, я, пожалуй, позвонил бы по телефону в Рабат к этому покупщику. Хочу попросить его приехать завтра пораньше, мы тогда тотчас улетели бы. Что ж тут сидеть?

-- Пожалуй, позвони. В десять часов он едва ли уже спит. Тогда ты этим займись, а я заварю чай.

Она вышла. В длинном коридоре было темно и что-то уж необычно тихо. Комнаты прислуги все выходили в коридор, мужская помещалась с одной стороны, женская с другой. Обычно под дверьми свет виднелся и в более поздний час, и доносились веселые или ворчливые голоса. Она остановилась и прислушалась. "Ничего... Странно!" Прошла на кухню, выходившую в среднюю часть коридора, поставила воду на огонь, опять зачем-то вышла в коридор. "Точно их нет! -- с жутким чувством подумала она. -- Да что же, впрочем, тут странного! Ну, легли и уже спят!"

Когда вода вскипела, Суламифь вернулась в гостиную с подносом, с чайником, чашками.

-- Что же он ответил? В котором часу приедет? Дарси развел руками.

Непонятное дело! Телефон не отвечает!

Суламифь изменилась в лице.

-- Неужели за время нашего отсутствия они ухитрились испортить телефон. Или?..

-- Или что?

-- Нет, вздор!.. Ну, давай пить чай.

Она налила воды в два чайника. Сама пила марокканский, мятный и сладкий. Очень его любила. Разговор не клеился. Она придумывала вопросы.

-- Что это ты читал?

Он назвал пьесу Клоделя с некоторой досадой -- не только потому, что был дурно настроен. Ему не нравились новые драмы. По его мнению, французский театр был гораздо интереснее и талантливее в ту пору, когда был правдив и реален, хотя бы в еще недавнее время Порто-Риша, Бека, Бернштейна. Этот жанр, по его мнению, не мог устареть, как не могли устареть романы Стендаля, Флобера или Толстого: "Напротив, очень быстро старятся и скоро становятся смешными пьесы с поэтическим завыванием". Ему в этот вечер не очень хотелось говорить -- он все без причины нервно оглядывался по сторонам, -- но молчать было еще неприятнее. Дарси поговорил о театре, затем о том, как они хорошо заживут в Париже, и наконец, вспомнив о "Песне песней", своем обычном источнике радости, привел некстати цитату. "Прекрасна ты, возлюбленная моя, как Фирца, любезна, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами. Уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня!" -- сказал он якобы весело. Но ни Суламифь, ни он сам и от "Песни песней" в этот вечер не развеселились. "Так совсем впадем в черную меланхолию!" -- подумал он и предложил сыграть в шахматы. К слову рассказал, что где-то у кого-то были в Париже необыкновенные шахматные фигуры, будто бы точная копия тех, которые Гарун-аль-Рашид послал в подарок Карлу Великому.

-- Шахматы только отобьют сон.

Да не ложиться же спать в десять! -- сказал он раздраженно. Она тотчас согласилась. Дарси опять оглянулся, его взгляд скользнул по пейзажу Утрилло, и снова ему очень не понравились синие ворота: "В самом деле, точно издеваются. Того и гляди, отворятся!" Сказал, что, пожалуй, выпил бы вина. Суламифь пошла в, столовую за бутылкой. Он сел за столик к двери, которая вела в длинный коридор. Принесенное Суламифью вино оказалось обыкновенным марокканским. Дарси совсем рассердился. Сказал, что эту бурду пить не будет.

-- Да, они, видно, ошиблись.

-- Так вот, я их разбужу, пусть кто-нибудь из них соблаговолит встать и спуститься в погреб! -- сказал он и сердито нажал пуговку звонка. Суламифь, тоже нервно оглядываясь, ждала с беспокойством. Никто не приходил.

-- Что такое! Ведь швейцар, во всяком случае, еще не мог заснуть!

-- Лучше на ночь не пить, -- еле выговорила Суламифь. -- Да, сыграем в шахматы.

Она принялась расставлять фигуры. Пальцы у нее немного дрожали. Дарси продолжал звонить. Затем махнул рукой.

-- Завтра я с ними со всеми поговорю как следует!

-- На прощание уже не стоит. Ты, кстати, составлял список, сколько каждому дать?

-- Не составлял. Просто дадим каждому жалованье за два месяца вперед... А, ты дебютируешь пешкой от королевы? Ты всегда начинаешь пешкой от короля.

Они теории не знали, и оба играли плохо. Дарси знал разные истории о шахматах. Как, совершенно не играя на арфе, он удивлял Суламифь разными замечаниями об истории этого инструмента и о заслугах Себастьяна Эрара, так по поводу шахматной игры: называл имена ее первых мастеров, называл гамбиты, говорил, что слово "мат" значит по-арабски "смерть", и так далее. Рассказывал анекдоты и в этот день, был особенно невнимателен. Когда большая часть фигур еще не была разменена, сделал важный промах.

-- Мат! -- сказала Суламифь, передвинув ладью. Он что-то пробормотал с досадой. Вдруг на ее лице изобразился дикий ужас. Она поверх его головы смотрела на стеклянную дверь во двор. В ту же секунду Странно прозвенело разбивающееся стекло. Дарси оглянулся и вскочил. Ручка повернулась.

-- Что это!.. Что такое!

Дверь растворилась. В комнату ворвался огромный человек с маской на лице и с ножом. Суламифь закричала отчаянным голосом. Дарси сорвался с места и бросился к стене за оружием. Синие ворота вдруг растворились настежь. Человек в маске, как кошка, одним скачком настиг его и изо всей силы всадил ему нож между лопаток. "А-а-а!" -- диким криком закричала Суламифь. Ворвавшиеся в комнату другие люди в масках бросились на нее.


## VII


Незадолго до назначенного для приема времени Насер своей быстрой тяжелой походкой вошел в служебный кабинет в том здании, где он принимал посетителей, не принадлежавших к числу друзей. Адъютант передал ему список лиц, которым в этот день был Назначен прием. Первым должен был войти Гранитов. Для него накануне была спешно испрошена аудиенция, Насер не очень знал, кто это такой. Так у него часто бывало с советскими людьми: "Может быть, этот и повыше посла? У них не разберешь". Он взглянул на часы. Оставалось еще шестнадцать минут; твердо запомнил, что точность -- вежливость королей.

Как все главы правительства, он работал часов десять в сутки, иногда и несколько больше. Правда, сюда входили ж полагавшиеся по его должности "развлечения", то есть те же приемы, за чашкой чаю. Но они были еще утомительнее деловых аудиенций. Еще недавно он был очень крепким человеком. Теперь утомлялся быстрее, чем прежде, да и нервная система успела уже немного расшататься" Беседы с иностранцами составляли одно из главных его удовольствий. Он научился хорошо говорить (в начале карьеры не умел) и теперь всегда вел разговор. Это было легче: при ответах на вопросы всегда можно было сказать что-либо лишнее. Между тем разговоры бывали связаны с ответственностью или с тем, что так называется у диктаторов.

Главная цель была в том, чтобы ничем, ни словом, ни жестом" не уронить своего достоинства на Западе: о египетском общественном мнении можно было не беспокоиться: все равно газеты напишут то, что им будет велено писать. Затем необходимо было очаровать собеседника. Тут можно было быть, в зависимости от обстоятельств, грозным, ласковым, величественным, добрым, страстным, холодным, фанатиком, реалистом -- мало ли чем надо было быть; считался, разумеется, с историческими прецедентами, разные были в истории диктаторские жанры. Еще недавно он был скромным провинциальным офицером и только приступал к ознакомлению с мировым историческим паноптикумом.

Теперь его задача в жизни определилась совершенно. Своих идей у него было очень мало, но к его услугам были чужие, и он привык усваивать их быстро, менял, по мере надобности, легко. Уже несколько лет он считался вождем мощного движения, называвшегося панарабским или даже панисламистским. Это было хорошо. Политики, желавшие ему понравиться (их было немало и за границей), называли его создателем движения. Это было еще лучше -- он принимал благосклонно, как должное, хотя эта идея была тоже чужой и довольно старой. К исламу он в душе относился довольно равнодушно. Египтян любил, других же арабов почти не знал, кроме тех высокопоставленных людей, с которыми встречался на разных совещаниях; они в большинстве были очень ему неприятны, особенно короли. Догадывался, что они тоже его терпеть не могут, признают выскочкой и завидуют его престижу. Считал их ничтожными или, во всяком случае, незначительными людьми: им власть досталась по рождению, а он ее достиг сам, своими заслугами и гением.

С юношеских лет он был честолюбив и властолюбив. Как было со многими другими будущими диктаторами, он, подобно Колумбу, искал Индии и попал в Америку. Молодым офицером надеялся на хорошую военную карьеру и мечтал стать генералом -- хорошо бы, если б несколько раньше полагавшегося обычно срока. Но войны не предвиделись, и египетская армия существовала больше на бумаге. Жизненный путь определился у него так же случайно, как, например, у Муссолини. Только в Египте, в отличие от Италии, социализм ничего обещать не мог. Другие возможности оказались выгоднее. Он примкнул к группе военных политиков, где конкуренция была невелика. Король Фарук стал очень непопулярен: потерял популярность "Вафд"; еще позднее Нагиб, при помощи которого он сделал карьеру. Все это он использовал со свойственной ему хитростью. Дошел до того, обычного в больших политических карьерах, момента, когда события сами начинают нести и выдвигать человека. От конкурентов освободился, из них Нагиб был последний (впредь до возможного появления нового). Ж он стал диктатором, о чем в юности и не мечтал -- тогда совершенно было бы достаточно стать пашой. Знал, что ремесло диктатора опасно, но он был смелым человеком, и судьба некоторых диктаторов ровно ничего не доказывала: Муссолини и Гитлер погибли, но Франко или Сталин уцелели. Теперь если бы он и хотел, то не мог бы отказаться от власти, так как такой отказ почти наверное означал бы смерть. Да он никак и не хотел: уже несколько лет назад простодушно поверил и в свою звезду, и в свою гениальность: не он первый, не он и последний. Теперь был готовым спортсменом диктаториальной политики, не очень хорошим и не очень плохим.

Ему хотелось стать и "теоретиком". Это было, в конце концов, необязательно -- Муссолини, например, теоретиком не был, -- но очень желательно: Гитлер и Сталин были. Диктатор-теоретик был, бесспорно, выше чином, чем диктатор обыкновенный. Насер и написал какую-то брошюру "Философия революции". Заглавие было отличное, однако книга, он сам видел, вышла жиденькая. Приближенные, как водится, ею восторгались. Все же до него доходили слухи о разных насмешливых отзывах, вызывавших у него бешенство и кровожадные чувства.

Накануне он лег поздно и не вполне выспался. Проснулся на каком-то необыкновенном триумфе: где-то его при бурных овациях бесчисленных толп венчали повелителем всех восточных народов. Даже досадно было, что проснулся. Он был еще накануне очень возбужден сенсацией: французы обманным способом захватили самолет с вождями алжирских повстанцев, гостями мароккского султана. Этому просто не было имени! Насер был возмущен тоже искренно и простодушно. Своих собственных дел он никогда не порицал -- как почти все диктаторы, всегда был прав, -- но порицать их с моральной точки зрения ему и в голову не приходило: тут совершенно сходился уже не почти со всеми, а решительно со всеми диктаторами. Не могло прийти ему в голову и то, что тогда так же надо было бы относиться и к другим.

Он пробежал последние телеграммы и телефонограммы. И его возмущение еще увеличилось от того, что как будто действие французов совершенно удалось: захватили опасных врагов, приобрели много ценнейших материалов. Основное распоряжение по печати и по дипломатическому ведомству им уже было дано -- возмущаться и негодовать вовсю. Больше делать было, собственно, нечего. Он опять взглянул на часы и приказал ввести первого посетителя через две минуты: это значило не через полторы и не через две с половиной. У всех приближенных были хронометры.

Нужна была небольшая декорация. В отличие от Муссолини, он не подражал Наполеону и даже не скрещивал рук. В отличие от Гитлера, не пользовался бешеными криками. Национального диктаторского стиля в путаной истории Египта не нашел. Все же кое-какие несложные секреты ремесла придумал. Достал с полки и положил на письменный стол "Капитал" в английском переводе, с большим золоченым заглавием на переплете. При приеме американцев на столе обычно появлялся Джефферсон, при приеме немцев Клаузевиц (Клаузевица он действительно в свое время читал, когда готовил курс для военной школы). Прежде были книги и для французских и английских посетителей, но со времени национализации Суэцкого канала французы и англичане почти к нему не являлись, да он теперь и не оказал бы им сочувственного внимания. Приготовил первую фразу для ведения беседы.

Гранитов приехал за четверть часа до начала приема. Он не был официальным лицом, и для него не имели значения соображения престижа: приняли ли тотчас или заставили подождать. В приемной он развернул местную газету. На первой странице с огромными заголовками сообщались все новые сведения об аресте алжирских заговорщиков: "Неслыханное предательство", "Глубоко возмущен весь цивилизованный мир", "Грубый вызов Магрибу со стороны французских колониалистов"... Все это уже было ему известно. На одной из следующих страниц было небольшое сообщение о том" что действия французов вызвали в Мекнесе нежелательные эксцессы. Произошли нападения на французские фермы в окрестностях города. Об одном из этих нападений сообщались подробности. Разъяренная толпа разгромила дворец французского колониалиста богача Жоржа Дарси, жившего в этом доме со своей любовницей-еврейкой. Заметка была коротенькая и скромная. О том, что хозяева дворца зарезаны, что деньги и драгоценности были украдены, в ней не говорилось.

Имя Дарси вдруг поразило Гранитова, он даже вздрогнул: с очень неприятным чувством вспомнил, что так звался жизнерадостный пожилой француз, с которым он прилетел из Лондона на самолете. "Вот так штука! -- подумал он. -- А как пил, как ел!.." Невольно подумал, что и с ним, в конце концов, может случиться какой-нибудь сходный сюрприз. Тотчас взял другую газету и даже не посмотрел на заголовки первой страницы. Оттого ли, что вторая газета, несмотря на строжайшую цензуру, была несколько более независимой, или же потому, что писал более порядочный человек, события в Мекнесе излагались несколько иначе. Конечно, и вторая газета их приписывала негодованию, охватившему арабский мир; но сообщалось, что беспорядки сопровождались грабежами и насилиями над женщинами. В некоторых случаях можно даже предполагать участие уголовных преступников. Гранитов прочел все очень внимательно. У него было довольно живое воображение, он представил сцену убийства, насилия над женщиной, почему-то вспомнил восточную красавицу Гюль Джамал. Как он ни привык к страшным сценам (не раз представлял себе сцены пыток и расстрелов на Лубянке), он испытывал очень неприятное чувство. "Все-таки к этому наши никакого отношения иметь не могли... Устроили арабские голубчики... "Народное негодование", знаем, знаем..."

Адъютант вежливо пригласил его в кабинет. В ту минуту, как он появился в дверях, Насер встал из-за стола и сделал пять -- ровно пять -- шагов навстречу гостю. На лице его была улыбка, по степени приветливости это была улыбка No 2, улыбка No 1 предназначалась только для американского посла Байрода -- этот нежно его любил и глубоко почитал, -- для Неру да еще для некоторых восточных владык, тех самых, которых он терпеть не мог. Улыбка открыла его огромные зубы. Гость изобразил на лице восторг и благоговение -- помнил наставление начальника. Они обменялись крепким рукопожатием и сели. Гранитов было тоже приготовил первую фразу -- о том, как он рад и счастлив знакомству с таким великим человеком, -- но Насер первый начал говорить. Спросил, давно ли гость из Москвы, хорошо ли путешествовал, здоровы ли Хрущев, Булганин, Шепилов. И только ответив на эти вопросы, Гранитов мог вставить приготовленные им слова. Они очень понравились Насеру. По природе он был застенчив, с годами застенчивость преодолел, но, как у большинства восточных людей, даже горделивых, заносчивых и злобных, у него в общении с европейцами было нечто вроде inferiority complex [Комплекс неполноценности]. Он уже несколько лет считал себя гением, но ему было очень приятно, когда это ему говорили иностранцы.

Гранитов к арабам вообще относился в душе с насмешкой. Из разговора с Чумаковым лишний раз увидел, что так же к Насеру и к его армии относятся советские офицеры. Сказав, что было нужно, он с почтительной улыбкой стал слушать. "Похож больше на азиатского еврея, чем на африканского араба-мусульманина... Он, впрочем, кажется, сомнительный арап по крови и еще более сомнительный мусульманин?" Был рад тому, что Насер ведет разговор. Говорить было обычно легче, чем слушать, но слушать было выгоднее. "Похож на наших?" Гранитов у всех известных ему диктаторов находил некоторое сходство с "нашими", и если не считал тех тоже людьми Хитрова рынка, то больше потому, что иностранных хитровок представить себе не мог. "Только что же это арап так кипятится?" Сам он отроду ничем не возмущался, действия и своего правительства, и иностранцев, и свои собственные обсуждал и расценивал только практически: умно ли? полезно ли? целесообразно ли? "Они, впрочем все примитивны, восточные людишки, при всей своей хитрости". Насер говорил, что поднимет против французов весь мир. Стон негодования пронесется по человечеству от такого невероятного вероломства, от такого небывалого нарушения основных принципов международного права. Гранитов поддакивал, то качал головой, то одобрительно кивал -- и недоумевал все больше. "Ишь, язык без костей! Так говорил дорогой покойник Зиновьев". Он в юности еще слышал и этого, и других, впоследствии казненных вождей партии. "Да ведь Гришка так говорил на митингах дурачью, а зачем он со мной треплет язык?"

-- Просто неслыханно! -- подтвердил он негодующим тоном. И, воспользовавшись передышкой в монологе Насера, в полувопросительной форме высказал некоторые свои соображения, Кое-какие не очень существенные дела у него были, иначе было бы неловко просить о приеме. Так, ему хотелось узнать лучше, какие именно средства имеет Арабская Лига и откуда она их достала. Он слышал, что у Лиги есть сотни миллионов долларов, и эта цифра поразила его воображение. "Вдруг сгоряча скажет? Проговариваются они иногда все, даже наши. А может, и сам не знает, сколько у Лиги арапчиков? -- подумал он, весело вспомнив, что так в старину на Руси назывались голландские червонцы,

Насер на это ничего не ответил. Был недоволен тем, что такие вопросы задает ему иностранец, да еще коммунист. Он России боялся больше, чем какой бы то ни было другой страны. Собственно, только коммунистов и боялся, да еще "Мусульманских братьев" -- эти могли и зарезать. Вместо ответа он заговорил о своей великой идее, о том, что он хочет объединить весь мусульманский мир, даже не только арабский. Собственно, об этом тоже было бы лучше не говорить: в его планы входило и привлечение русских мусульман, а это едва ли могло бы понравиться советскому правительству. "Ишь куда загнул, арапская морда!" -- подумал Гранитов, слышавший о таких каирских планах. Подумал, впрочем, благодушно и без малейшего беспокойства: насчет агитации в СССР был совершенно спокоен: "У нас не демократишки, живо положили бы конец!.. Ну, болтай, болтай про свою савру".

-- Да, я знаю вашу идею, заслуживающую всяческого уважения. Мы к Ней так и относимся. У вас великая идея и у нас великая идея! Вот я с радостью вижу у вас на столе книгу гениального учителя, -- сказал он: заметил "Капитал" на столе в первую же минуту. "Не читал арап, конечно, как и я, не читал, как и вся наша братия". Ему даже показалась забавной мысль, что начальник, с которым он ужинал в отдельном кабинете московского ресторана, стал бы читать Маркса. Очень сомневался насчет Хрущева, Булганина, Шепилова.

-- Я большой почитатель этого великого мыслителя, -- сказал Насер, очень довольный. -- Разумеется, я не разделяю многих его идей, но у меня никогда не было глупого западного предубеждения против всех коммунистов вообще. Вы, вероятно, знаете, что я в молодости был близок к некоторым из них. И вы, разумеется, читали, что они, в сущности, примкнули к моему режиму. Когда я в апреле признал Китай Мао, египетские коммунисты прислали мне горячую приветственную телеграмму.

-- Да, я читал об этом и был в восторге, -- ответил Гранитов. "Экая бестия арап!" -- подумал он. Ему было известно, что египетские коммунисты прислали Насеру эту телеграмму из тюрьмы. Слышал в посольстве и о том, что на следствии в Египте многие арестованные подвергались пыткам только по подозрению в коммунизме. Профессор Измаил Абдалла Сабр на суде показал следы истязаний, которым подвергался. -- Но мы и не ждали другого отношения к великой коммунистической идее от такого умного и просвещенного человека, каким мы вас всегда считали и считаем, -- добавил он. Собственно, следовало бы тоже произнести монолог о великой коммунистической идее, но он вообще не умел это делать, а на чужом языке еще меньше. Больше уж никаких, даже незначительных, дел не оставалось. Он повторил, как рад и счастлив был увидеть общепризнанного вождя египетского народа. "Надеюсь, что тебя со временем подколет какой* нибудь "мусульманский брат", -- подумал он и почтительно откланялся. Насер крепко пожал ему руку и сделал пять шагов по направлению к двери.

Второй он назначил прием знаменитой американской журналистке. Положил на полку "Капитал", поискал том Джефферсона, но он куда-то запропастился. Попались сочинения Эмерсона. "Тоже американец. Сойдет", -- подумал Насер. "May Days, and Other Poems" [Майские дни и другие стихотворения] ему показались по заглавию недостаточно серьезными. Он положил на стол "Representative Men" [Представители человечества] (библиотекой занимался один из секретарей). Он позвонил и велел ввести журналистку. Рассчитать точно продолжительность каждой аудиенции было невозможно, тут правило "точность -- вежливость королей" действовало хуже, и Мэрилин пришлось в приемной подождать минут десять, чем она была не очень довольна. Насер сделал четыре шага вперед и с приветливой улыбкой No 3 крепко пожал ей руку.

После вопросов о том, давно ли она покинула Соединенные Штаты и хорошо ли путешествовала, он заговорил о колониализме. Масок он вперед не готовил, но был недурным актером, и выражение его лица подкрепляло его слова. Когда заговорил об Англии и Франции, лицо его приняло печально-разочарованный вид, какой мог быть, например, у германского нациста в 1945 году при упоминании имени Гитлера. Мог ли он ожидать, что Молле, Иден так себя поведут! Единственная его надежда была на общественное мнение подлинной, американской демократии. Соединенные Штаты сами на себе испытали, что такое британский колониализм! Он не сомневается в их сочувствии Египту.

Мэрилин неопределенно кивала головой. Слушала его внимательно, но заранее знала, что главным в ее статье будут не мысли Насера, а его наружность, манера речи, обстановка приема. Как Толстой, которого она читала всегда с восхищением, Мэрилин при описании людей, дававших ей интервью, строила все в их наружности на одной черте. Так, изображение Ибн Сауда строилось на его колоссальном росте. У Насера она в первую же секунду обратила внимание на его огромные, ослепительно белые зубы. "Дантист на нем не наживется. Тут что-то есть от хищника..." Черта была благодарная и даже символическая -- хищник, -- но все же ее для портрета не хватало. Ничего другого Мэрилин, при всей своей наблюдательности" заметить не могла. "Курчавая голова... Какая-то самодовольная улыбка под самодовольными усиками", -- думала она. Ей казалось, что особенность выражения Насера, быть может, состоит в сочетании самодовольства с застенчивостью или с нерешительностью. Но за это ухватиться было трудно, да читатель и плохо поверил бы, что Насер нерешителен или застенчив. "А все же это так. Никакой "мощи", хотя телосложение крепкое. Право, скорее в нем есть робость. Может быть, он каждую минуту опасается переворота или покушения? Вот чего у моего Ибн Сауда не было. Нос, лоб ничего не давали, самые обыкновенные нос и лоб. Штатское платье носит для военного недурно... Галстук очень тщательно завязан... Жеста у него нет. У Ибн Сауда был жест, и какой!.. Ни картинности, ни магнетизма тоже нет. Все говорят, будто у Гитлера, у Муссолини, у Кемаля был личный магнетизм... Может быть, и врут?" Она слушала слова Насера, но не записывала, полагаясь на свою прекрасную память.

-- ...Я уверен, что вы с вашим умом и талантом не будете исходить из внешней видимости и признаете, что в Египте существует настоящая демократия! Я твердо верю в ее принципы, твердо верю в идеи вашей Декларации Независимости. Моя мечта создать со временем -- ведь все в один день или в один год не делается, -- создать со временем свободный независимый строй в моей стране! -- сказал с силой Насер, приступивший к задаче очаровывания. Мэрилин по-прежнему неопределенно кивала головой. Это слышала и от других диктаторов. Она привыкла к тому, что ей лгут дающие интервью люди, но не любила, чтобы лгали уж слишком явно, точно считая ее дурой. Была немного им разочарована. "Что ж, страна средняя и диктатор средний. Но если бы интервью надо было брать только у настоящих великих людей, то я оказалась бы безработной. Одним Уинни не проживешь".

-- Каково в точности ваше отношение к Израилю? -- спросила она, когда он по неосторожности на мгновение замолчал. Что-то промелькнуло в глазах Насера. "Уж не еврейка ли? -- спросил он себя. -- Как будто нет". Действительно, Мэрилин была совершенно не похожа на еврейку.

-- Я не враг евреев, -- сдержанно сказал он. -- У меня были приятели евреи, даже израильские. В ту пору, когда я защищал крепость (она знала, что это было главным и даже единственным его военным подвигом). Я долго беседовал в дни перемирия с израильским капитаном Коганом, у меня были с ним добрые отношения. Не отрицаю и того, что Бен-Гурион выдающийся человек. Но евреи на Среднем Востоке пришлый элемент, представляющий западное влияние. Англо-французское влияние, -- поправился он. -- А мы от этого влияния хотим раз навсегда освободиться, как от всех пережитков колониализма, который ведь совершенно чужд и вам, американцам.

-- Газеты пишут, будто вы хотите объявить Израилю войну и сбросить его население в море? -- спросила Мэрилин. Она часто спорила с людьми, которых интервьюировала, и могла позволять себе эту роскошь; она от них совершенно не зависела, а все они хоть немного от нее зависели. -- Действительно ли таковы ваши планы?

-- Газеты часто врут! Я ни о какой войне не думаю. Даю вам слово солдата! -- сказал он. Мэрилин вспомнила, что ей рассказывал Болдуин, председатель Лиги прав человека: в 1954 году Насер дал ему слово, что сионисты Марзук и Азар, обвиненные в шпионаже, не будут казнены. Через неделю они были повешены. Но об этом она все-таки не решилась напомнить своему собеседнику. -- Вы, верно, имеете в виду, что мы покупаем оружие в Чехословакии? Но мы ставим себе единственной целью самозащиту. Разумеется, если на нас нападут, мы будем защищаться до последней капли крови! Мы будем сражаться на море, на берегах, в городах, в деревнях, и мы никогда не сдадимся! -- сказал он ей с воодушевлением, как говорил точно те же слова и в своих публичных речах. "Все-таки для плагиата можно было бы придумать что-либо другое, вместо знаменитейшей из речей Уинни", -- подумала Мэрилин.

-- Американское общественное мнение очень оценит это ваше заверение! -- радостным тоном сказала она. Задала еще несколько вопросов. Он отвечал удачно, был находчив в спорах.

-- Вы создали очень мощное национально-религиозное движение в мусульманских странах. Это ваша несомненная заслуга. И я совершенно уверена, что это исключает возможность вашего сближения с коммунистами.

Он утвердительно кивнул головой. Хотел было даже добавить, что имеет в виду и советских мусульман, но этого не добавил: правда, можно было бы позднее опровергнуть ее интервью в каком-нибудь малоизвестном египетском издании, но еще лучше было этого не говорить.

-- Только совершенно неосведомленные или ограниченные люди могут серьезно говорить о моих симпатиях к коммунизму, -- ответил он.

-- Не думаете ли вы, однако, что и ваша идея, при чрезмерном ее раздувании, может привести к нежелательным последствиям... Да, вот эти события в Мекнесе, -- сказала она. Ей было известно, что в Марокко произошли беспорядки, но подробностей она еще не знала. Обычно специальный переводчик переводил ей все главное из местной печати, и это было наиболее скучной частью ее журнальной работы. Но в этот день она, торопясь на свидание, велела перевести себе лишь заголовки.

-- Я этого не думаю, -- ответил Насер искренно: вернее, об этом он совершенно не думал, нежелательные -- для других -- последствия весьма мало его интересовали. Он заговорил о своих врагах, и лицо его стало мрачным и грозным. Заговорил о египетском народе, который так его любит, -- и на лице выразилась нежная умиленность. Был доволен своей беседой.

Она еще спросила о его "Философии революции". Прочла эту небольшую книжку еще в Америке и была в недоумении: "Ни философии, ни революции, что-то сумбурное, даже процитировать нечего". Он с улыбкой No 2 достал книжку из ящика и, немного подумав, сделал надпись: написал только ее имя и подписался, с датой. "Еще иначе подумала бы, что я в ней заискиваю! Да и неизвестно ведь, что она еще напишет". Автограф был не Бог знает какой, но Мэрилин была скорее довольна. У нее было немало таких трофеев, и они лежали на столике ее кабинета на Мэдисон-авеню. Были и гораздо более лестные. Она не очень сознавала, что ее статьи о политических деятелях несколько зависели от того, как эти деятели к ней относились. Но зато хорошо понимала, как их отношение к ней зависело от степени любезности ее статей.

Фотографии Насера во всех видах -- в мундире, в джеллабе, в пиджаке, за столом, на трибуне, верхом на коне -- можно было купить в любом каирском магазине, да и у редакции их было достаточно. Беседу можно было считать конченной. И она, вставая, сказала то, что говорила в заключение всем принимавшим ее знаменитостям: "Я знаю, как дорого ваше время, не буду им злоупотреблять..." Он встал с улыбкой No 2 и посередине комнаты крепко пожал ей руку. "Кажется, очаровал..."

Она вышла, в общем удовлетворенная интервью. Сам по себе разговор был не очень интересен, но он давал возможность разредить цитатами ее собственные соображения о нем и о Суэцком кризисе. План статьи у нее наметился, "Очень удачна эта находка о павлиньем пере: все началось из-за вздора, никто не виноват -- ни французы, ни англичане, ни египтяне", -- подумала она, выходя на перрон. Идея "никто не виноват" была не только верна, но в журнальном отношении очень выигрышна, даже выгодна: "девять десятых читателей согласятся!" К кризису она подошла правильно. Нужна была еще разгадка того, что она мысленно называла "проблемой Насера". Иногда в лучших своих статьях она находила un trait de génie [гениальный штрих], сразу все освещавший.

И только ее автомобиль отошел от подъезда, как ее озарило вдохновение: "Wuthering Heights"! [Грозовой перевал] С ранней юности она любила классический мрачный роман Эмили Бронте, с тайнами, с бурями, с замками, с загадочным героем Хитклиффом, цель которого заключалась в том, чтобы разрушить вражескую семью Эрншо и объединить свое имение с имением врагов. Хитклифф разными своими чертами напоминал дьявола, но он был выдающийся человек, все приносивший в жертву своей идее. "Разумеется, разумеется. Насер -- это Хитклифф, Израиль -- это его "семья Эрншо"!" -- подумала она и даже засмеялась от радости. Теперь статья, прекрасная, блестящая, все объясняющая, обещавшая огромный успех статья "Павлинье перо" была готова, совершенно готова.


--------------------------------------------------------------------------


Впервые: "Новое русское слово". 1957. 29-30 нояб., 2-19 дек.