# Катенька

Александр Валентинович Амфитеатров

Амфитеатров А. В. Собрание сочинений В 10 т. Т. 3. Рассказы. Повести. Легенды

M., НПК "Интелвак", 2001


КАТЕНЬКА


Звонят. Горничная докладывает:

-- Вас какая-то спрашивает...

По презрительному выражению лица и тону голоса чувствую, что "какая-то" -- не из важных.

-- Просительница на бедность?

-- А Бог ее знает! надо полагать...

-- Ну все равно, просите...

"Какая-то" входит, и я сразу понимаю презрительный тон и негодующую мину горничной: предо мною -- "беспокойная ласковость взгляда и убогая краска ланит..."

-- Простите, ради Бога, что я осмелилась... -- звучит робкий голос, тихий и глухой -- словно из-за двух стен.

-- Чем могу служить?

Долгое молчание. Потом опять -- подземельный шепот.

-- А вы меня не узнали? Я так и думала, что не узнаете...

Вглядываюсь: лицо как будто знакомое, но -- где видал, когда, как, зачем? не могу вспомнить. И не могу определить, молода ли моя странная гостья, пожилая ли она уже. Ей можно дать и двадцать лет, и сорок...

-- Виноват, как будто встречался, но...

-- Я -- N... помните? Вы мою мать хорошо знали, бывали у нас в Москве...

-- Боже мой, неужели? Вы -- Катенька N"?

-- Ну да, я та самая Катенька N., которой вы конфеты возили и Брэма с картинками подарили.

Я знал мою гостью здоровым, балованным ребенком -- теперь передо мною стоит "какая-то".

-- Катенька, сколько же вам лет?

-- Двадцать третий... А что? не похоже? Старухой смотрю?

Я смолчал. Она горько улыбалась, кусая губы; глаза ее переполнились слезами...

-- Расскажите же, как вы жили в это время, что мы не видались?

Она взглянула мне в лицо, -- и мне стало стыдно своего вопроса...

-- А. В.! разве вы не видите? -- сказала она тою глубокою интонациею трагической правды, которую нельзя подделать.

Да! уж лучше было прямо спросить: "Как дошла ты до жизни такой?"

И я узнал, как "дошла". Увы! это такая простая, обычная история, что для пересказа ее не надо даже глаголов: можно обойтись одними существительными. Смерть отца. Паралич матери. Никаких средств. Из приличной квартиры -- в подвал. Исключение из гимназии за невзнос платы. Модная мастерская. Голод дома, издевательства и каторжный труд в мастерской.

-- Ну а в эту пору Петрова у нашей хозяйки платье заказала... знаете, хозяйка знаменитого русского хора... небось сами в Москве сколько раз петь заставляли! Понравилась я ей... Спрашивает: "У вас голос есть?" -- "Нету". -- "Ничего, ты и без голоса денег стоишь! Ступай ко мне в хор, -- будешь стоять для декорации..." Двадцать пять рублей дала на всем готовом.

Дальше -- все по шаблону. Девушки споили, развратили -- "до того, что стала я из всего хора самая отчаянная!.." Заливать девичью совесть вином стало потребностью. А организм оказался из слабеньких, натуришка рыхлая,-- девушка летела вниз стремглав и в какие-нибудь три года переработалась в алкоголичку-психопатку, с буйными порывами. В хоре стали на нее коситься: скандалистка. Прибила какого-то богатого биржевика за то, что тот швырнул ей в стакан с вином обмусленный окурок своей сигары, -- вовсе выгнали... Другой хор похуже, третий, четвертый, Нижегородская ярмарка, захудалый петербургский шато-кабак, купец за купцом, гость за гостем, и -- финал: страшная болезнь, после которой нет пристанища даже в хорах...

-- Видите, видите, и вы отшатнулись! -- закричала она в истерических слезах, когда дошла до этого места своего рассказа. Я покраснел за свое малодушие, но она была права. Было время, когда, юношески рисуясь презрением к жизни, я спокойно сидел на кровати оспенного больного, но тут невольно двинул стул, чтобы положить почтительное расстояние между собою и моею посетительницею... этою Катенькою, которой я когда-то "подарил Брэма с картинками". И -- так отшатывались от нее все, отшатывались и физически, и нравственно. Она осталась одна в огромном городе -- одиноким, нищим, больным, голодным животным, на которое всякий дивился: и с чего еще жива? как ты не издохнешь? и зачем не издохнешь? А издыхать, тем не менее, -- не моги! Полтора года назад бросилась в Фонтанку -- и дежурный городовой или дворник вытащил и награду за то получил. С тех пор с простудою пошло еще хуже...

-- Зачем же ко мне-то вы теперь пришли?

-- Видела вас на улице... узнала... вот и пришла... пожалейте меня!

-- Да как пожалеть? Денег вам дать? Так ведь я не капиталист, -- много ли я в средствах дать вам? Работать вы вряд ли можете... вон у вас какая одышка!

-- Да и кто мне даст работу... такой?

-- Так как же?

-- Дайте мне денег на билет третьего класса уехать на родину в Б... Нет, денег не давайте, пропью... А прикажите меня отправить кому-нибудь, и, когда сяду в вагон, велите мне по третьему звонку десять рублей дать.

-- Почему именно десять?

-- Разве вам жаль?

-- Не жаль, но почему десять? Не восемь, не пятнадцать, не двадцать пять, а именно десять?

-- Потому, что я больше прожить не успею... А. В.! разве я жить еду? Умереть хочу на спокое... Легких-то ведь нету, -- ау! кончено!.. Только бы до места добраться... А то здесь -- в яму... без креста, без имени... Батюшка, пожалейте! Ведь вы меня человеком помните...

Страшно было слышать истерические вопли этой чахоточной груди, надорванной кашлем, окровавившим какое-то жалкое подобие платка, которое бедная женщина комкала в руках своих... В это время зашел ко мне приятель, крупный петербургский юрист, человек богатый и сердобольный. Узнав в чем дело, он сразу предложил взять дело на себя. Снабженная деньгами несчастная уехала в Б. -- за крестом и могилою...

-- Спасибо, что дали умереть спокойно, -- были последние слова ее на вокзале.

Сейчас я получил письмо с извещением, что бедняга нашла, чего искала... Мир ее грешному праху!

Смотрю я сейчас в темное окно на улицу, сверкающую магазинами, полную спешно снующею толпою... женские фигуры мелькают... все -- Катенькины сестры! героини "Моста вздохов", бессмертной поэмы Томаса Гуда: бессмертен порок, ею проклинаемый; бессмертен и протест против него. Быть может, и этим Катенькам кто-нибудь возил "Брэма с картинками", и были они такие же пухлые, румяные, резвые, капризные, как и та Катенька, которой лишь милость и великодушие случайного встречного позволили умереть близ родного пепелища, а не под забором.

"Спасибо, что дали умереть спокойно..." А чтобы жить спокойно? неужели так-таки никогда и не удастся столице, огромной и богатой, устроить хоть что-нибудь, дабы глупенькие и нищие Катеньки не впадали в руки корыстной эксплуатации разврата, чтобы красивой, но честной женской нищете оставался хоть какой-нибудь выход житейский, кроме самопродажи, -- а потом -- больницы и могилы без имени и креста?


1898