# Домашние новости

Александр Валентинович Амфитеатров

А. В. Амфитеатров


Домашние новости


Амфитеатров А. В. Мертвые боги: Рассказы. Роман

М.: Современник, 1991.-- (Из наследия).


I


Гражданин Северо-Американских Соединенных Штатов Александр Николаевич Чилюк лежал на диване и сам себе не верил: неужели он опять в России, в захолустной деревушке своего отца, в том самом доме, откуда, двенадцать лет тому назад, ушел в свое всесветное бродяжничество?

Да... И даже ничего не изменилось с тех пор в этой тихой обители. Те же темные, поблекнувшие обои, те же кожаные диваны, те же портреты генералов и архиереев по стенам... все старое: точно и не уезжал... Недостает только, чтобы по дому раздавались быстрые тяжелые шаги и резкий бранчивый голос матери Чилюка, умершей в его отсутствие... Чилюк поморщился; ему припомнилось, как здесь, в этой комнате, где теперь наслаждается он послеобеденным отдыхом, разыгралась, двенадцать лет тому назад, горькая, тяжелая сцена.

Мать его ненавидела; а уж если мать ненавидит свое дитя, то ненависть бывает ужасна и беспощадна. У Чилюка мороз по коже пробежал при воспоминании о детстве -- голодном, холодном, полном слез и бесчеловечных наказаний. Другой бы ребенок не вынес, но он унаследовал, точно назло матери, ее богатырское сложение и вырос молодцом. И головой его Бог не обидел. Шесть классов гимназии прошел он в первом разряде, а тут и попутал грех. Чилюк переслал во время extemporale {Импровизация (лат.).} записку слабому товарищу. Вспыльчивый педагог обмолвился... назвал Чилюка мерзавцем, а Чилюк ответил пощечиной... Выгнали с волчьим паспортом, и хорошо еще, что только тем кончилось дело. Мог угодить в тюрьму... в солдаты...

-- Поздравляю, Александр Николаевич, с повышением. Теперь вам уже и до арестантских рот недалеко.

И Чилюку стало немножко жутко, когда он воскресил в памяти мать -- тучную пожилую женщину, с желтым лицом, искаженным от гнева на ненавистного сына. Щеки у нее тряслись, и глаза остановились, как у одержимой столбняком, когда она говорила эти злые, не материнские слова. Но тогда Чилюк не сробел, сам по-волчьи сверкнул на мать своими, похожими на ее, глазами и так же злобно и презрительно ответил ей:

-- Сами не попадите туда раньше меня!

Отец, при этой фразе, испуганно зажал уши и выбежал из комнаты.

Александр Николаевич улыбнулся: отец ничуть не изменился за двенадцать лет. Все тот же сырой, рыхлый мужчина с кислым, никогда не выглядевшим молодо, но зато и не стареющим, бабьим лицом. По-прежнему женолюбив, слаб и не может жить без опеки. Александру Николаевичу очень не понравилась, по первому взгляду, особа, заменившая в доме его мать,-- эта Александра Кузьминишна... или как там ее? Словом, "мой лучший друг", по рекомендации отца. У нее фигура крупичатой уездной поповны, а лицо старой девы -- нос башмаком и злые серые глаза буравчиком; если она рассердится, они, вероятно, станут зелеными. Такие глаза бывают только у скверных людей. Отец, по-видимому, У нее в полном подчинении: что ни вздумает сказать, сперва взглянет на Александру Кузьминишну, точно спросить позволения. Влюблен, как кот, и под башмаком,-- ясное дело. Каково-то уживается с избранницей его сердца сестра Катя?

Александр Николаевич, по крайней мере, в десятый раз с утра пожалел, что не застал Катю дома.

-- Угораздило же ее так некстати уехать к какой-то подруге, да еще в Саратовскую губернию, да еще на целый месяц! Этак и не увидишь ее, пожалуй... Через месяц я за тридевять земель буду. А хотелось бы повидать...

Когда, против воли порешив с гимназией, Александр Николаевич с отчаяния бросился в заманчивую, полную тревог и переворотов жизнь авантюриста и уехал добровольцем к Черняеву, Катя одна искренно плакала о нем. Мать и проститься не захотела с ним, отец благословил как-то наскоро и смущенно, словно втайне рад был, что отделался от "мерзавца" сына, с которым решительно не знал, что делать дальше. Кате тогда было двенадцать лет; теперь она -- уже двадцатичетырехлетняя девушка и, вероятно, красавица: девочкой она обещала много. Но Александр Николаевич не мог вообразить ее взрослою. Он вспомнил ее белое и румяное личико с большими черными глазами, ясными, чистыми и правдивыми, и у него потеплело на душе. Это личико часто грезилось ему, как последний обломок немногих приятных воспоминаний о родине, и в грозные ночи на алексинацких редутах, и когда он стоял вольным матросом на вахте парохода, уносившего его из Марселя в Соединенные Штаты, и в бараке, где он, вместе с десятками товарищей-землекопов на линии Тихоокеанской железной дороги, лежал в жестоких припадках малярии. Сколько он видел, испытал, пережил и перечувствовал в эти двенадцать лет! Чем только не был он в Америке! Землекоп, разносчик газет, посыльный, мелкий бакалейщик, матрос, дрогнет, распорядитель общества похоронных процессий, адвокат, коммивояжер и, наконец,-- для того, чтобы увенчать эту лестницу состояний,-- сперва приказчик, а потом счастливый компаньон крупной мануфактуры, для которой он с чисто российской сметкой, почти нечаянно, изобрел приспособление, дорого оцененное на рынке...

Дверь скрипнула.

-- Саша, можно к тебе?

На пороге стоял отец Чилюка -- Николай Евсеевич.

-- Разумеется, папенька!

Старик вошел, тщательно запер дверь и опустил медный язычок на замочную скважину. Александр Николаевич наблюдал родителя не без изумления.

-- Что это, папенька? К чему такие предосторожности?

Старый Чилюк сделал многозначительную гримасу и подсел к сыну.

-- Видишь ли, друг мой,-- пожевав губами, начал он очень тихим голосом,-- ты меня извини, пожалуйста, что я потревожил твой сон...

-- Да я не спал.

-- Тем лучше... Но мне надо говорить с тобой об очень важном деле и... и секретно: главное, чтоб она не слыхала!

-- Кто она? Александра Кузьминишна, что ли? А вы, добрейший папа, как я замечаю, имеете к ней немалый решпект.

Николай Евсеевич покраснел.

-- Но... как же иначе? Она -- не кто-нибудь, а девушка хорошей фамилии, с образованием, и при том... гм!.. при том... хоть это -- не совсем-то ловкое признание сыну со стороны отца, но ты, как человек бывалый, наблюдательный, не мог сам не заметить, что она мне очень дорога!

-- Не мог не заметить: вы правы. Что же дальше?

-- Саша!-- трагически воскликнул Чилюк после некоторого молчания,-- признайся: очень ты меня презираешь?

-- Вас? За что? До ваших сердечных дел мне нет дела. Я -- отрезанный ломоть, отделен от вас и морями, и горами, и реками. На таком почтенном расстоянии мы можем существовать, ничуть не нуждаясь в мнении друг друга.

-- Как человек, как посторонний человек, Саша!-- продолжал Николай Евсеевич,-- я знаю, что потерял право видеть в тебе члена семьи... Но как человек!

Сын пожал плечами.

-- Что ж? Вам только пятьдесят лет, и вы не святой. Если ваш роман не приносит никому зла, никто не станет судить вас строго. Меня же прошу уволить от ответа. Какой я вам судья? Я только что приехал, ни к чему не пригляделся. Может быть, дама вашего сердца -- ангел, а может быть, дьявол; может быть, ее присутствием создается рай в доме, а может быть, ад. Как она уживается с Катей? Вот вам -- судья настоящий, по праву, компетентный, с основаниями и доказательствами. К Кате и обратитесь. А мне что! Так-то, папа!

Александр Николаевич засмеялся, но старик не развеселился, а, напротив, сидел как в воду опущенный.

-- Я должен тебе признаться,-- пробормотал он, запинаясь и багровея,-- что... это, конечно, очень странно... но Катя не живет у меня больше.

Александр Николаевич внимательно взглянул в смущенное лицо отца.

-- То есть?

-- Она ушла от нас.

-- Как ушла? куда?

-- Совсем ушла. Не поладила с Александрой Кузьминишной и не захотела оставаться с нею под одной крышей... так, потихоньку, и ушла. Ты знаешь Теплую слободу -- тут близко, под городом? Там ее кормилица Федосья живет... кружевница -- помнишь? У Федосьи и поселилась...

Александр Николаевич вскочил с дивана.

-- Это бред какой-то!-- вскричал он,-- неужели вы это серьезно? Да у вас в доме -- эпидемия, что ли? То сын сбежал в Сербию, то дочь куда-то к черту на куличики. И потом: я помню Катю смирной, кроткой девочкой. Я думаю, надо было неистово оскорбить ее, чтобы она решилась на такую штуку!

-- Александра Кузьминишна действительно была резка с нею...

-- А у вас не хватило характера вступиться за дочь?-- презрительно заметил Александр Николаевич.

-- Ты напрасно так думаешь, Саша! Я, конечно, не смею хвалиться: я далеко не богатырь воли, но все-таки помню свои обязанности и... и не дал бы Кати в обиду. Но Катя была сама в этом случае словно сумасшедшая. Она возненавидела Александру Кузьминишну, едва та вошла в дом. Надо тебе сказать, что пред смертью твоей покойницы-матери Катя была с ней очень хороша, совсем не так, как раньше. Ты помнишь, что у Глаши был ужасный, тяжелый характер... Ревновала ли Катя к памяти Глаши, просто ли чувствовала антипатию к Александре Кузьминишне, но сцены следовали за сценами. Я был мучеником между двумя этими женщинами, клянусь тебе...

-- Охотно верю. Дальше.

-- Ну, в одно прекрасное утро они поссорились сильнее обыкновенного -- и Катя исчезла, оставив мне самую резкую записку, какую только можно вообразить.

-- Гм!

-- Ты не веришь? Напрасно! Взгляни!

"Папа,-- прочитал Александр Николаевич,-- мне тяжело в вашем доме так, что больше терпеть я не в силах. Я буду жить одна у добрых людей. Там, по крайней мере, меня обижать никто не посмеет. Мне ничего не надо, никаких денег, но не требуйте меня домой. Выгнать Александру Кузьминишну вы не решитесь, а жить вместе с этой подлой женщиной я не стану, лучше умру. Не сердитесь на меня за это, а я не сержусь. Ваша Катя".

-- Позвольте, папа: в этой записке нет ни одного знака препинания, мерзкий почерк, "вместе" через два "есть" написано, не "посмеит" вместо не "посмеет"... Неужели это Катя писала?

-- Друг мой, ты знаешь, как туга она была на науку, а в последние годы она книги в руки не брала.

-- Но все-таки... Кстати: вы ее где учили?

-- Домашним воспитанием...

Александр Николаевич досадливо махнул рукой.

-- То-то она пишет как прачка!.. Но что она может делать там, у этой Федосьи? Ну, я помню ее -- отличная женщина, но не станет же она держать Катю на хлебах даром. Вы говорите, Катя денег не взяла?

-- Ни копейки, и все, что я ни посылал, возвращала.

-- А звать ее назад вы пробовали?

-- Да, но она резко отклонила мои просьбы, а потом и...

-- И Александра Кузьминишна запретила. Эх!.. Необразованная, воспитанная белоручкой -- на что годится она там?!

-- Ах, Саша!-- Николай Евсеевич прослезился,-- мне передавали, будто она ужасно опустилась, стала совсем comme une paysanne {Как крестьянка (фр.).}; одевается по-ихнему, так же работает, как они...

-- Ну, это еще -- куда ни шло! я сам целых шесть лет состоял хуже чем в пейзанах, пока не выбился в люди...

-- Но, Саша! прибавляют, будто она очень дурно ведет себя, что она забыла всякий стыд и женственность...

-- Катя?!

-- Да, cher... Et l'on dit enfin, что у ней есть... un amant... {Дорогой... И говорят, наконец... любовник (фр.).} A? каково это слышать?!

-- Продолжайте,-- наморщив лоб, мрачно сказал сын.

-- Другие говорят, что их не один, а много... Чего же тебе еще? Я все сказал...

-- Действительно, вполне достаточно.

-- Позволь! Куда же ты?-- вскрикнул Николай Евсеевич, видя, что сын взялся за шляпу.

-- В Теплую слободу, разумеется. Надо мне взглянуть на Катю. Что ей сказать от вас?

-- Я... я не знаю... так неожиданно... я совсем не затем говорил...-- залепетал старый Чилюк.

-- Не могу же я оставить свою родную сестру черт знает в каком положении!

-- Да, черт знает в каком... Как это странно, однако: вообрази, я считал тебя демократом!..

-- К чему вы это?-- изумился Александр Николаевич на недоумелую улыбку отца.

-- Нет, так...

-- Хотите вы, чтобы я вернул ее к вам?

Старик замялся.

-- Друг мой! знаешь ли... по-моему, это неудобно... Конечно, я -- как отец... но она так компрометировала мое имя, и потом... потом, если правда, что говорят об ее поведении, то как хочешь, держать ее в доме совсем неприлично... смеяться будут.

-- А теперь над вами не смеются разве? Я думаю, хохочут по всей губернии!

-- Увы! увы! Ты совершенно прав, мой друг... и вот поэтому-то я имею к тебе большую просьбу... очень большую... Уговори ты Катю уехать!

-- Куда?

-- Да чем дальше, тем лучше; чтобы забыли про нее в здешних местах. Согласись, что я в ужасном положении: вечно под боком живой упрек, и всякий этот упрек видит... и наконец, чем я виноват, если она убежала?!

-- Я вот что сделаю,-- задумчиво выговорил Александр Николаевич,-- я предложу ей уехать со мною.

-- В Америку?!-- обрадовался Николай Евсеевич.

-- Зачем в Америку?! Я могу ее устроить в Петербурге, у моих друзей... Денег я предложу ей от себя, потому что от вас, как я замечаю, она, пожалуй, и не возьмет.

-- Не возьмет! ни за что не возьмет! она гордая... Ах, Саша! если бы ты это устроил, я бы тебе, хоть ты и сын мне, в ножки поклонился!-- прочувствованным тоном говорил Николай Евсеевич, пожимая руки сына,-- ты и ее, несчастную, спасешь...

-- И вам руки развяжу?

-- Да, освободишь мою совесть... Саша, скажи: очень ты меня сейчас презираешь?

Александр Николаевич отвернулся. Ему было жаль отца...

-- Эх, папа!..-- выразительно вырвалось у него. Он махнул рукой, взял шляпу и вышел.


II


"Все-таки спасибо матери,-- думал Александр Николаевич, идя узким проселком между двух волнующихся морей желтой ржи,-- спасибо, что она родила меня похожим на нее, а не на отца. Распущенность, бесхарактерность, барство... это черт знает что такое! особенно если долго их не видишь и поотвыкнешь... Право, если подумать, что при другой, более нежной маменьке и из меня, пожалуй, развилось бы что-нибудь этакое расплывчатое,-- можно извинить покойнице все ее порки, затрещины и колотушки".

Александр Николаевич шел пешком, потому что не хотел брать в Теплую слободу вместе с повозкою и кучера, чтобы не сделать, в его лице, всю отцовскую прислугу свидетелями свидания -- не совсем-то ловкого, как он ожидал. Короткую дорогу до Теплой слободы он отлично помнил: в детстве ему часто случалось бегать в этот бойкий пригород поглазеть на воскресный базар, на девичьи хороводы и подвыпивших мужиков. Теплая слобода была местом шумным и людным,-- на шоссейном тракте, с постоялыми дворами, трактиром, панскими лавками, кузницами. Народ здесь жил богатый, больше мастеровой и торговый, работящий и трезвый... по крайней мере, не слишком пьяный: полслободы было заселено староверами-беспоповцами какой-то мелкой и пьющей секты. Ковачи, бабы-кружевницы и огороды Теплой слободы далеко славились.

Стук кузнечных молотов встретил Александра Николаевича далеко за слободской околицей. В черте селения он стал почти нестерпимым для ушей. Слободская улица открывалась целым рядом ковален, дымных и грязных, где кузнецы двигались, черные, как черти в аду.

-- Бог в помощь!-- сказал Александр Николаевич дюжему мастеру, возившемуся с топором на ветхой покрыше лошадиного станка,-- здравствуйте!

-- Здравствуйте и вы!-- ответил мастер, не отрываясь от работы.

-- А где здесь, почтенный, живет Федосья Ивановна?..

-- Которая Федосья Ивановна? три их у нас... старостиха -- раз, лавочница -- два, а третья -- тетка Федосья, кружевница...

-- Ее-то мне и надо.

-- А зачем вам тетку Федосью?-- возразил мастер, роняя к ногам Чилюка длинные щепки, летевшие из-под быстрого топора.

Чилюк усмехнулся:

-- Милый, ведь тебя не теткой Федосьей зовут? с чего же я тебе буду рассказывать, что мне надо?

Мастер воткнул топор в покрышу и по столбу спустился наземь.

-- Нет, я ведь почему спросил,-- добродушно извинился он,-- еще здравствуйте... почему спросил? Федосья Ивановна-то родная тетка мне выходит... вон оно что... Я у нее заместо сына сызмалу принят...

Александр Николаевич, живя с джон-булями и янки, заразился от них любовью к физической силе, свойственною западным народам гораздо в большей степени, чем нам, русским. Чилюк и сам был крепыш, точно из меди отлитый, но таких богатырей, как стоявший перед ним мастер, он и не видывал. Лицо мастера было запачкано сажей, только большие голубые глаза весело и ясно улыбались на этой темной маске. Рукава рубахи мастер засучил и обнажил такие мускулы, что Чилюку даже весело стало.

-- Здоров же ты, брат!-- сказал он богатырю.

-- Что мне делается!-- ответил тот, широко и добро улыбаясь,-- а тетки-то нету. Вы за кружевом, верно?

Александр Николаевич нашел, что ему подсказано хорошее incognito...

-- Да, за кружевом.

-- Нету ее. В город ушла плетеное продавать. Нынче в городе базар,-- четверток на дворе... Да вы -- ничего, пройдите. Коли заказать надо, так и Катерина Николаевна принять может... жилица у нас...-- пояснил он,-- и, что готового есть, покажет. Я вам мальчонку дам, он проводит...

Двор кружевницы, однако, был затворен. На калитке висел замок. Мальчонка перевалился через плетень и предложил Чилюку последовать его примеру. Чилюк исполнил это гимнастическое упражнение с ловкостью, заслужившей полное одобрение черномазого вожатого.

-- Добре сигаешь, барин...-- сказал он,-- ты посиди часок на крылечке, а я за Катериной побегу... на огородах она...

Федосьина усадебка была из самых исправных в Теплой слободе, а Теплая слобода -- из самых исправных великорусских пригородов. Во дворе чувствовалось то, что крестьяне называют полной чашей. Чилюк видел и понимал это относительное невзыскательное довольство, но, с отвычки от русской деревни, ему все-таки казалось, что кругом и бедно, и грязно...

"Впрочем, я и не в таких мурьях живал,-- не без самодовольства подумал он.-- Дивны дела Твои, Господи!.. Вот уж не подумал бы я месяц тому назад, что переплываю океан затем, чтобы сидеть теперь между плетней, смотреть на сорный двор с курами и этим бравым петухом... ишь орет... какой красный черт!-- в ожидании таинственной сестрицы, не то барышни, не то мужички, которая -- еще Бог знает кем окажется и как примет мое появление..."

Загремел замок. Скрипнула калитка. Во двор вошла высокая девушка. У Чилюка задрожало сердце и судорога подошла к горлу.

-- Здравствуйте. Вам кружевов? Не осудите на жданье... клубнику брала... сходит она у нас...-- говорила девушка высоким звонким голосом, приближаясь к Чилюку и на ходу вытирая руки о передник. Александр Николаевич встал ей навстречу.

-- Вы Катя Чилюк?-- спросил он несколько сдержанным голосом и, не дожидаясь ответа, продолжал:-- А я Александр Чилюк... ваш брат... из-за границы.

Катя выпустила из рук передник; на лице ее отразилось больше смущения, чем радости... Она застенчиво сказала:

-- Братец Саша!

Она, видимо, не знала, как поступить при такой неожиданной встрече. Александр Николаевич, обнял ее и поцеловал. Он с любопытством всматривался в нее, напрасно стараясь найти в чертах стоявшей пред ним крестьянки черты Кати, так памятной и дорогой его воображению.

-- Не смотрите, братец,-- конфузливо смеясь, сказала Катя,-- я с огорода, чучелом... ведь нынче будни... Войдите в хату. Я самовар вам поставлю и приберусь, пока вскипит.

В хате было чисто и просторно,-- сразу видать, что жилье семьи с достатком и не слишком людной. Пол не дальше как в последний праздник мытый, печь свежевыбеленная, бревенчатые стены не черные, а только бурые: значит, есть смотрение за домом; ни паутины, ни тараканов. Катя исчезла за перегородку, разделявшую хату пополам от печи до двери, и после недолгих сборов вышла к брату принаряженною, в кумаче и бусах.

-- Теперь хоть на человека похожа...-- сказала она.

Александр Николаевич похвалил ее красоту и наряд, вгляделся в нее и подивился. Совсем не видно "барышни" в Кате,-- словно она и родилась в этой избе, и век здесь прожила, а не два только года. Красавица -- да! но красавица дикая, деревенская,-- "с румянцем сизым на щеках", как пел некогда Фет,-- большая, статная и с таким могучим мускульным развитием молодого здорового тела, что при каждом движении платье трещит и врозь лезет на груди и в плечах. Лицо -- под золотистым загаром, слегка огрубевшее от ветра и солнца. Силы и здоровья здесь больше, чем красоты, или вернее сказать, в них-то здесь и красота.

Разговор между братом и сестрой не клеился. Оба искали удобного случая, чтобы заговорить, как и почему они, после долгой разлуки, встретились при таких необыкновенных обстоятельствах, и Чилюку хотелось, чтобы начала речь об этом Катя, а Катя -- чтобы начал Чилюк.

-- Да...-- решился наконец перейти к делу Александр Николаевич,-- много воды утекло... перемен в нашей семье и не сосчитать... О себе я уже не говорю; моя история старая. Но ты вот... признаюсь, никак я не ожидал тебя встретить здесь.

-- Братец!-- перебила его Катя и на минуту глянула совсем прежнею Катей; черные глубокие глаза ее широко открылись и заискрились; лицо стало откровенным и доверчивым.-- Вы не судите меня строго... право же, мочи моей не стало, братец... я ведь долго терпела...

-- Я не про то говорю, Катя,-- сказал Александр Николаевич,-- я очень хорошо понимаю, что положение твое могло быть невыносимым, что надо было уйти. Меня удивляет, зачем ты сюда ушла?

Катя не ответила; она сидела у обеденного стола, потупившись, и молча перебирала складки фартука.

-- Послушай,-- заговорил брат, после короткого молчания,-- ты извини меня... я, может быть, мешаюсь не в свое дело. Ведь мы свои только по имени, по крови... я тебя оставил малюткой, без меня ты выросла, имеешь право считать меня чужим. Но у меня об одной лишь тебе -- маленькой девочке -- осталась хорошая память от всего нашего дома. Я тебе очень за это благодарен, право. Ты мне как бы связью с родиною была. Так ты меня другом своим считай, а не бойся. Если тебе неприятно, ты можешь не отвечать; но поверь,-- я спрашиваю тебя только потому, что хочу тебе хорошего и желал бы устроить твою жизнь как тебе будет угодно и как только могу я лучше, поэтому ты будь со мною откровенна.

Катя подняла свои доверчивые глаза.

-- Да я не скрываюсь, братец...-- сказала она,-- я потому вам ничего не ответила, что, боюсь, не сумею вам объяснить... Ведь я дурочка -- не дурочка, а около того... Меня маменька аспидной доской -- ребром за углом -- по голове много била... Сама про себя я много думаю и, что скажут мне, соображаю, как следует... а вот говорить -- смерть моя... Тоже памяти нет... Верите ли? чему меня учили, все я забыла. Писать стану -- буквы путаю... Ну... да вот видите!

Она подняла руку ко лбу, на котором мелкими каплями выступила легкая испарина; лицо ее несколько побледнело,-- большого напряжения стоила ей долгая, складно обдуманная речь. Александр Николаевич наблюдал ее с удивлением и жалостью.

-- Гм... вот что...-- задумчиво протянул он.-- Это для меня новость, об этом отец мне не говорил... Говорил, что у тебя не было способностей -- и только...

-- Особенно ничего и нет; мне даже и доктор один сказал, что я в своем уме весь век доживу; а вот именно, что способностей у меня никаких...

-- Ну, хорошо. После об этом. Вернемся к старому. Вот вижу я тебя в этой избе, в этом наряде; руки у тебя рабочие... Заметно, что ты не даром здесь живешь и от труда не бегаешь. Не подумай, что я тебя укоряю этим. Я сам прошел рабочую школу, какой -- прямо скажу -- тебе не испытать. Не то что русскому мужику -- русскому каторжнику легче, чем нашему брату, вольному рабочему, пока он проложит себе дорогу и выйдет из грязи в князи, как вышел я. Следовательно, говорить с тобою как товарищ я имею право. Хорошо. Ручной труд я уважаю столько же, как и умственный. Но в России люди нашего класса берутся за него только в крайней необходимости, чтоб уйти от него при первой возможности, как и я вот теперь постарался уйти. А тебе не было неизбежной надобности выбирать его, да еще в такой форме: у нас есть родные; наверно, ты имеешь знакомых, даже друзей; тебе было бы легко найти себе какое-нибудь место -- гувернанткой, компаньонкой, чтицей, продавщицей в магазин, наконец... А ты ни к кому не обратилась,-- ушла сюда, к Федосье. Отчего?

-- Да все оттого же, братец.

-- Способностей нет?

-- Да.

Александр Николаевич пожал плечами.

-- Видите ли, братец,-- с расстановкой продолжала Катя, и опять мелкие росинки выступили у нее над бровями,-- я из дома давно задумала уйти: как только эта Сашка у нас проявилась...-- с нескрываемой ненавистью выговорила она противное ей имя, необыкновенно живо напомнив Чилюку его грозную мать.-- Вот тогда я и передумала обо всем, что вы говорите. Магазинов у нас в городе нет, так о продавщице только не думала. Стала я пытать себя, гожусь ли куда: в гувернантки ли, в учительши ль... в акушерки очень хотелось... Нет -- словно каменная у меня голова: ничего-то к ней не пристает, ничего-то в ней не держится. Что сегодня выучу, завтра... какое там, завтра!-- через полчаса забуду. Все слова улетают, один только туман остается. Тут мне доктор этот подвернулся. Ни на что, говорит, вы не найдетесь; у вас не все дома. Вы и здравомыслящая, и все; но у вас способности к учебе отшиблены... Оно и впрямь: как не отшибить? -- все тем же ровным голосом заметила она, взяла руку брата и положила ее на свою голову,-- чувствуете, какой шрам?.. У меня тут даже плешка, с семитку, пожалуй, а то и больше; волосами зачесываю; хорошо, что густые -- не видать... Так, говорит доктор, и знайте, что дальше не лучше, а хуже будет... насчет памяти то есть. Ну, тогда я себя и порешила. Скажите, братец, ведь стыдно человеку без всякого дела жить на даровом хлебе?

-- Стыдно, Катя...

-- Да еще когда этот хлеб так дорого, таких обид стоит, что поперек горла становится... Я и пустилась своего хлеба искать. Головой не могу найти,-- думаю, руками найду...

-- Извини, Катя,-- поспешно перебил ее брат,-- ты Толстого не начиталась ли?

-- Нет... Какой Толстой?-- спросила Катя с откровенным недоумением.

-- Писатель. Он почти то же говорит, что и ты. Только он вовсе умственный труд отметает... всех зовет к ручному.

-- Нет, я бы учительшей либо акушеркой больше хотела быть, чем -- как теперь,-- вдумчиво молвила Катя.-- Хорошо, у кого в уме светло... Но как я ничего не могу, то, стало быть, и состоять мне при ручном деле. Заходила я иной раз к маме Федосье,-- ведь она кормила меня, помните, братец? -- нравилось мне, как она живет, кружевничает... работа хорошая, тонкая... Мама Федосья была ко мне добра... Я выплакала ей свою беду, что у папаши я жить не могу, а идти некуда. Либо я зарежу Сашку, либо дом сожгу, либо сама утоплюсь... Мама Федосья мне и говорит: нет, ты, Катя, не режь ее и сама не топись, а, как станет тебе невтерпеж, приди ко мне; я тебе что-нибудь присоветую...

-- Подожди, Катя,-- перебил ее опять Александр Николаевич,-- эта Александра Кузьминишна мне самому показалась противна... но с чего, собственно, началось у тебя такое озлобление?

Катя всплеснула руками.

-- Братец! да как же иначе? Ведь она -- как у нас проявилась? Когда мамашу разбил паралич и отнялись у нее ноги,-- она меня ни на шаг от себя не отпускала; по хозяйству хлопотать было некому; вот и взяли в дом эту проклятую... Мамаша с места двинуться не может: а она -- бесстыдная! в ее же доме... Нет, братец, вы со мной про это не говорите, а то я тут сбиваюсь...-- сказала она с потемневшим лицом; но вдруг сама близко наклонилась к Александру Николаевичу:

-- Братец, а ведь она мамашу удушила!..

Чилюк невольно отшатнулся. Мурашки пробежали у него по спине.

-- Что ты, Катя... Бог с тобою...

-- Удушила, братец! Доктора говорят, будто мамаша померла от второго удара... А отчего же этот удар приключился как раз в ту ночь, когда я у мамаши в спальне не спала?.. Прокралась, подлая, в спальню, да подушкой и задушила. Вы моему слову верьте. У меня есть в сердце такое, что меня никогда не обманет. Мамаша хоть и без ног, а еще бы десять лет прожила: она была крепкая...

-- Бредишь ты, Катя...

-- Все вот так говорят, все!-- с горечью возразила Катя,-- и папаша, и даже мама Федосья, на что уже всякому моему слову верит. А я врать не умею... Вы слушайте: я в маменькиной комнате, когда покойницу на стол убирали, Сашкину подвязку нашла и спрятала... Тогда у меня и подозрения никакого не было. После -- много после -- папаша как-то раз говорит мне, чтоб я его простила, если он женится на Александре Кузьминишне. Тут мне в виски так и стукнуло, так все мне и просветлело, и, как мне дело представилось, так я все и выложила папаше. Он рассердился, затопал на меня ногами и прогнал с глаз долой; а вскорости прилетает ко мне сама Сащка,-- лица на ней нет... И давай на меня кричать: как я смею клеветать на нее. А я вынула из ящика подвязку и спрашиваю: это -- что?.. Она вся побелела, прыг ко мне, выхватила подвязку из рук да в карман ее... Я к ней бросилась, а она... ох, братец!..

Катя, бледная, как мертвец, опять пригнулась к брату, почти уронив голову ему на плечо.

-- Она меня по щеке два раза ударила!-- глухо прошептала она.

Чилюк ничего не сказал, но так ударил кулаком по столу, что доски затрещали и вздрогнула посуда на надстольных полках. Он встал и медленно прошелся по избе. Потом наклонился к сестре и поцеловал ее в голову. Катя почувствовала слезу, упавшую на ее волосы, и покраснела; взор ее засверкал благодарным восторгом и слезами...

Кое-как справившись с волнением, она продолжала:

-- Я тогда обезумела... к пруду бросилась... да на самом берегу вспомнила маму Федосью: не топись, а приходи, посоветуйся... Так, в чем была, и прибежала к ней, и выплакалась... "Утро вечера мудренее",-- говорит мама. Напоила меня малиной, уложила спать, а Максима -- племянник ее, кузнец,-- послала в нашу усадьбу сказать, чтобы не беспокоились, что барышня-де у нее отдыхает. Поутру рано, с зорькою, будит меня мама Федосья: "Вставай, Катюша, обряжай вот эту одежу,-- платье мне простенькое припасла,-- да пойдем-ка мы с тобой к Пафнутию в Боровск, помолимся! Авось в мозгах-то у тебя просветлеет,-- увидим, как тебе дальше быть..." Целую неделю до Боровска шли, там три дня пробыли... Назрело у меня в душе -- пойти к маме Федосье в жилички... Дальше -- как сами видите.

Катя умолкла.

-- Катя!-- сказал Александр Николаевич, крепко взволнованный,-- ты молодец... только этому конец положить надо. Что себя мучить? Я тебя увезу отсюда...

Катя, не глядя на брата, покачала головой.

-- Ты не хочешь?.. значит, довольна?..

-- Довольна, братец, я здесь при деле. Привыкла.

-- Дело будет и в другом месте, и привыкнешь к другому месту.

-- Что, братец,-- как слышно? войны не будет?-- не отвечая, спросила Катя.

-- Нет, кажется... а что?

-- Я бы в милосердные сестры пошла... А так, просто -- куда мне ехать, братец? зачем?

-- Я тебя устрою в Петербург к хорошим людям...

-- Что же я у них делать буду?

-- Что понравится, что знаешь...

-- А я же ничего не знаю... а что умею, тому здесь место, а в Петербурге ни к чему... Даром я хлеба есть не хочу... дурочкой между людей жить тоже не согласна... У меня гордость есть. Нет, братец,-- вы только не обижайтесь, родной! -- оставьте меня, как нашли, не ворошите... И мне придется привыкать к новым людям, и новым людям ко мне; полюбимся ли друг другу, еще бабушка надвое сказала,-- а здесь уже дело верное. И я люблю, и меня любят...

В уме Александра Николаевича мелькнула быстрая мысль...

-- Позволь, Катя,-- остановил он ее,-- я вижу, что ты честная девушка, и тебя не следовало бы об этом спрашивать, но отец намекал мне о каких-то дурных слухах...

-- Я знаю, что на усадьбе про меня говорят,-- спокойно сказала Катя, глядя прямо в глаза Александру Николаевичу,-- что у меня любовник есть. Вы не верьте. Лгут. Никакого у меня любовника нет. Чудные! коли на меня плохо надеются, хоть мамушке бы поверовали: она у нас строгая, святая,-- все знают... Вот,-- она улыбнулась, застыдилась и покраснела,-- замуж я, может быть, точно пойду...

-- За кого же? за здешнего?

-- Да... за Максима, матушкина племянника...

-- Ты его любишь?

Катя задумалась.

-- Люблю...-- не совсем смело начала она и потом гораздо решительней договорила:-- Очень уж хороший он человек, мало таких на свете, и меня крепко любит...

-- Совсем, значит, свяжешь себя с Теплой слободой?

-- Совсем... что же? Я ведь с нею расставаться и так не собираюсь,-- сказала Катя и вдруг неожиданно прибавила: -- Он меня из воды вытащил... случилось тут... тонула я один раз...

-- Как же случилось?

-- Так... Вы не думайте, что я нарочно... просто, на плоту мыла белье, да и сорвалась. Плавать я хорошо умею, да меня под плот затянуло. Другие девушки закричали; Максим подоспел, бухнул в воду и вытащил... После того мы с ним и поладили, чтобы повенчаться.

-- Конечно, дай тебе Бог счастья, но... Скажи, пока ты жила у отца, ты ни разу не собиралась замуж идти?

-- Нет... Маменька последние годы больная была,-- как мне от нее было уйти? А женихи тогда были. Александра Кузьминишна тоже подыскивала мне женихов,-- сбыть меня ей хотелось; да как же можно за нелюбимого человека замуж идти?.. зачем?..

-- А никто не нравился?

Катя промолчала.

-- Не уживаются по нашей глуши хорошие люди из нашего сословия,-- сказала она потом,-- скучно им тут, к большим городам их тянет... за пьяницу, либо бездельника, либо слабодушника, хоть бы и полюбился на грех, какая радость выйти? Был один,-- тихо сказала она,-- доктор... хороший человек... шибко мне нравился, и я ему... Только я этому доктору сама сказала: вы меня оставьте! я не для вас... Я вам не пара...

-- Почему же, Катя?

-- Умный он был, очень образованный. Все говорили, что ему в столице большая дорога будет, когда он земский срок отслужит. Ну... на что ему такая жена, как я? Неуч, беспамятная... Всюду бы я его осрамила, всякие бы пути ему завязала. Сокол в небо рвется, а я ему -- путы на ножки... что хорошего? И Бог весть, надолго ли бы его любви хватило?.. Кандалы, хоть из золота их слей, милы не будут... Да и любовь ли еще была? Глушь ведь у нас... скука... а я не урод собой... к тому же видел он, что меня крепко обижают... вот и пожалел... Подумала я так-то ночку, другую, поплакала -- и отказала...

-- Тяжело тебе было!-- участливо отозвался Александр Николаевич.

-- Не-хо-ро-шо,-- раздумчиво протянула Катя,-- что же? не все мед пить, напьешься и водицы... Прошло уже, забылось... Он теперь в Петербурге... Жениться стал -- письмо прислал... хорошее письмо... только лучше бы его не писать было! А то что такое? Точно благодарит: спасибо, что меня не погубила...

Катя засмеялась, и звонкий звук смеха свидетельствовал, что неудачный роман не оставил в ее душе никакой горечи...

-- Ах, Катя, Катя!-- улыбаясь, говорил Александр Николаевич,-- видал я чудных людей, а таких, как ты, не случалось... Так не поедешь со мной?

-- Нет, братец... простите... не поеду. От добра добра не ищут.

-- Как хочешь, дитя мое, неволить я тебя не буду. Насильного счастья не бывает. Я довольно пожил на свободе, чтобы не знать этого... Но я богат. Позволь мне помочь тебе. Вы...-- он окинул глазами убранство хаты,-- не слишком-то здесь роскошничаете...

-- Вы денег хотите мне дать?-- спросила Катя.

-- Если позволишь...

-- Денег мне дайте, если богаты. Мы оттого и свадьбу не играем, что надо новую хату ставить, а денег у нас не богато... Я вам скажу, братец, правду, что мама Феодосья стала на старости к беспоповцам клонить, и они ее очень почитают. Ну, а нам с Максимом что же ее тяготить? В одной хате две веры нехорошо... ссориться станем...

-- Да, возьми, сколько хочешь. Ты у меня одна,-- мне не жалко.

-- Чай, женитесь, братец!

-- Женюсь ли, нет ли, это еще вилами на воде писано... А ведь твоего Максима я уже видел!-- весело воскликнул Чилюк, глядя в окно,-- право, видел: он станок починял... Ведь это он идет по двору?

Когда молодой кузнец показался на пороге хаты, в ней сразу стало как будто тесно. Думалось -- шевельнется этот богатырь, и либо плечом стену высадит, либо головой потолок проломит. Вымытое лицо, чистые руки и мокрые волосы показывали, что, по дороге из кузницы, он забежал на пруд искупаться. Александру Николаевичу богатырь показался почти красавцем, со своим румяным лицом, рыжеватой бородой и веселыми голубыми глазами, которыми он с великим недоумением уставился на Катю: это, мол, что за гость у вашей милости? Зачем?

-- Максим, это мой брат, Александр Николаевич, из-за границы приехал,-- улыбаясь, сказала Катя,-- не забыл меня, спасибо ему, пришел навестить...

Улыбка Кати отразилась на лице кузнеца так светло, быстро и широко, что, казалось, он весь засветился: и глаза как будто стали ярче, и румянец алее, и борода рыжее. Он низко поклонился и несмело протянул руку Чилюку. Руки были пожаты крепко, приветствия сказаны горячо, но затем наступило неловкое молчание. Александр Николаевич с досадою чувствовал, что, при всей своей опытности, при всем своем навыке к обращению с самыми разнообразными людьми, он не находит тона, которого надо держаться. Они смотрели друг на друга, как люди разных миров -- с любопытством, но без участия, и с некоторой боязнью. Всем троим было неловко. Побормотав несколько вялых фраз, шаблонных и бесцветных, о своей радости за сестру, о своей уверенности, что выбор ее пал на хорошего человека, Чилюк резко оборвал речь, встал и начал прощаться. Максим, слушавший Александра Николаевича с каким-то конфузливым испугом в глазах, был, видимо, рад, когда Чилюк замолчал. Катя не удерживала брата.

-- Я приду в город проводить вас,-- сказала она, любовно глядя в глаза Александру Николаевичу; и он по взгляду ее понял, что она отлично чувствует, как неловко ему между нею и Максимом, но извиняет ему это и не сердится.-- В усадьбу мне нельзя, а в город приду. Вы дайте мне знать, когда будете уезжать.

-- Завтра вечером я уеду.

-- Скоро так?-- грустно отозвалась Катя.

-- Эх,-- искренним вздохом вырвалось у Александра Николаевича,-- что мне тут делать, Катя? У вас здесь, на Теплой слободе,-- все свое, новое; там, на усадьбе,-- тоже свое, хоть и старое... И здесь, и там я лишний, чужой человек; от старого отвык, к новому не привык; старое, Катечка, мне противно, новое -- непонятно. А времени разбираться нету. Жизнь у меня в деле: как вода в котле, ключом кипит. Прощай, друг Катя! Шел я тебе помочь, а отчасти, каюсь, и поругать тебя, но крепко ты мне полюбилась. И жаль мне тебя оставлять здесь, и думается мне, что ты хорошо себя понимаешь и устроишь свою судьбу лучше, чем устроил бы я. Оставайся и живи, как знаешь. Пусть тебя другие, как хотят, судят, я же тебе не судья. Вижу, что ты честная девушка и ничего бесчестного не то что сделать, даже подумать не в состоянии... Тем хуже для тех, кто будет тебя порочить! А плохо тебе придется -- напиши: чем могу -- словом ли, деньгами ли, всегда выручу... А завтра приходи в город, я тебе кое-что хорошее скажу...

Максим и Катя проводили Александра Николаевича далеко за околицу. Оглядываясь, он долго видел их стоящими на придорожном бугре, над золотым потопом ржи.

Когда пред Чилюком поднялись из-за кудрявой рощи красные кровли отцовской усадьбы, ему стало не по себе. Он не поверил тому, что Катя говорила о смерти матери, но провести ночь под одной крышей с Александрой Кузьминишной, после этого рассказа, показалось ему невыносимо гадким... Едва ступив на крыльцо дома, он уже распорядился, чтоб ему готовили лошадей в город. Николай Евсеевич по лицу сына угадал, на чьей он стороне, и сконфуженно развел руками... Александр Николаевич коротко передал ему подробности своего свидания с Катей, свое намерение помочь ей деньгами и заключил:

-- А от вас, папа, прошу одного: оставьте вы ее совсем в покое, не мешайте ей быть счастливой. Мы с вами слишком мало сделали для нее, чтоб иметь право на вмешательство в ее жизнь...

-- Воля твоя... я этого не понимаю,-- бормотал старик,-- ты сочти, сколько жертв она приносит: выйти из сословия, выйти из семьи, из своего общества... и для чего же? Для благосостояния, комфорта, покоя? Нет, для добровольной каторжной работы, для удовольствия перебиваться с хлеба на квас, в хате... Черт знает какие люди на свет родиться стали!.. И... извини меня: ты мне еще чуднее Кати. Ее странность я могу объяснить хоть тем, что ее мать била по темени аспидной доской. Но ты -- сильный, неглупый, образованный человек -- и вдруг вторишь этой безумной. Ради чего? Что ты находишь в ней отрадного?

-- Видите ли, папа,-- перебил Александр Николаевич,-- семья, в которой житья нет, общество, членом которого имеешь право быть, но не имеешь возможности, и сословие, значения которого не понимаешь,-- вовсе не такие драгоценности, чтоб от них не отказался человек, когда его чутьем потянет к счастью за пределами этих перегородок. Катю потянуло -- она и ушла. Вы говорите о покое... Покой хорош только как отдых, его знают только те, кто устает. Люди не работающие знают не покой, но оцепенение. И живой душе в мире оцепенения жутко. Вырвется она за его границы и уйдет, куда попало -- все равно, на счастье или на несчастье, лишь бы и то, и другое было свое: добытое своею волею, своими руками, своей головой. Ведь только это-то и называется жить. Я знаю это, потому что на себе испытал. И не пробуйте понимать чужого счастья -- не поймете. Я сам Катиного счастья не понимаю, и мне ее как-то жалко, а между тем я видел ее искренно счастливою. Оставьте ее!.. Кроме вреда, мы с вами ничего ей не принесем... Она не наша -- своя! Пусть же эта чудачка и счастлива будет по-своему.


## Примечания


Рассказ написан в 1890 г., по словам автора, "под впечатлением одного частного случая". Входил в сб. "Фантастические правды".

Печатается по изд.: Амфитеатров А. В. Бабы и дамы: (Междусословные пары). 2-е изд. Спб., 1911.


Джон-були и янки -- шутливые олицетворения англичан и американцев.

...к Пафнутию в Боровск...-- т. е. на поклонение мощам преподобного Пафнутия Боровского.