# Разбойник Федька

Александр Валентинович Амфитеатров

Рождественский рассказ.

## I. ИСКРА БОЖІЯ.


РАЗСКАЗЪ

Н. Н. Златовратскаго.


II.

РАЗБОЙНИКЪ ѲЕДЬКА.


РАЗСКАЗЪ

А. В. Амфитеатрова.


МОСКВА.

Тип. И. Ермакова. Пятницкая ул. близъ Серпухов. воротъ, соб. д.

1894.


## РАЗБОЙНИКЪ ѲЕДЬКА.


Рождественскій разсказъ.


I.


Вечеромъ въ сочельникъ,когда сумерки уже надвигались, но желанная виѳлеемская звѣзда еще не зажглась на горизонтѣ, ко мнѣ пришелъ гость. Звали его Андреемъ Ивановичемъ Петровымъ; онъ служилъ въ моей конторѣ объявленій. Это былъ чудной человѣкъ. Когда, бывало, онъ -- неподвижный и задумчивый -- стоитъ, по своему обыкновенію, прислонившись спиной къ стѣнѣ и сложивъ руки на груди, мнѣ всякій разъ такъ и вспомнится Пушкинъ съ Тверскаго бульвара или Мининъ съ Красной площади: этакая громадная, словно изъ мѣди вылитая, могучая фигура. Думаешь: вотъ тронется съ мѣста этотъ великанъ, -- то-то стукъ пойдетъ отъ его ножищъ, непремѣнно онъ что-нибудь толкнетъ, опрокинетъ, сломаетъ На самомъ же дѣлѣ Андрей Ивановичъ обладалъ настолько осторожной походкой, что, кажется, мышь дѣлаетъ больше шума, пробѣгая по полу. Ловокъ онъ былъ поразительно: я никогда и видалъ, чтобъ онъ уронилъ что-нибудь. Когда мы бывали вмѣстѣ въ театрѣ или на гуляньѣ, то онъ пробирался въ толпѣ какъ вьюнъ, и, какая ни будь тѣснота и давка, ухитрялся пройти, не толкнувъ никого и самъ не получивъ ни одного толчка. Однажды у насъ въ конторѣ задебоширилъ заказчикъ, хозяинъ мѣстнаго цирка, большой силачъ. Онъ пришелъ пьяный, обидѣлся на меня за что-то и началъ кричать. Съ гостемъ, что вяжетъ узломъ кочерги и носитъ на плечахъ по пяти человѣкъ сразу, шутки плохи. Я ужъ думалъ послать за полиціей; вдругъ Андрей Ивановичъ подошелъ къ буяну, спокойно взялъ его за шиворотъ, качнулъ вправо, качнулъ влѣво, поворотилъ къ двери, и оторопѣвшій отъ неожиданности силачъ кубаремъ вылетѣлъ изъ конторы. Я не вѣрилъ своимъ глазамъ, а Андрей Ивньвичъ, какъ ни въ чемъ не бывало, возвратился къ своимъ прерваннымъ занятіямъ.

-- Какъ же это, батюшка, вы не сказали мнѣ, что вы такой богатырь? воскликаулъ я.

-- Что жъ хвастаться-то? основательно отвѣтилъ Петровъ.

Вообще онъ былъ не особенно разговорчивъ.

И Андрей Ивановичъ поступилъ ко мнѣ по рекомендаціи одного изъ моихъ ближайшихъ пріятелей. Мнѣ было очень любопытно прошлое моего конторщика, но на этотъ счетъ онъ былъ крайне скрытенъ и даже на прямые вопросы давалъ самые уклончивые отвѣты. Пріятель мой тоже отвиливалъ отъ разговоровъ об Андреѣ Ивановичѣ, а другихъ знакомыхъ, хоть сколько нибудь извѣстныхъ о моемъ конторщикѣ, я не имѣлъ: онъ пріѣхалъ въ нашъ городъ недавно, откуда-то издалека и жилъ особнякомъ, ни съ кѣмъ не знаясь.

Наконецъ, я не выдержалъ -- прямо и рѣзко потребовалъ у Петрова объясненій, указывая, что держать у себя и службѣ "таинственныхъ незнакомцевъ" крайне неудобно и боязно. Андрей Ивановичъ поднялъ на меня свои сѣрые глаза -- замѣчательно холодный и пристальный взглядъ былъ у этого человѣка!-- и спокойно сказалъ:

-- Я не скрываю своего прошлаго, а только не люблю говорить о немъ без нужды, такъ какъ весьма многимъ мое прежнее знаніе не по вкусу, и я часто имѣлъ изъ-за этого большія непріятзсти. Но, разъ вы требуете, такъ извольте: я былъ сыщикомъ... А затѣмъ -- если вамъ это не нравится -- можете меня уволить...

Покоробило меня немножко: темная и сомнительная это служба; рѣдко идутъ на нее хорошіе люди, и много на ней грѣха можно встрѣтить. Однако, лишиться дѣльнаго и распорядительнаго служащаго я не захотѣлъ, и зажили мы съ Андреемъ Ивановичемъ попрежнему.


* * *


Мы поздоровались съ Петровымъ, усѣлись вмѣстѣ на подоконникѣ и стали безцѣльно глядѣть въ декабрьскія сумерки. Звѣздочка зажглась. Раздался благовѣстъ ко всенощной. Петровъ перекрестился. Раньше я не замѣчалъ за имъ особенной набожности, а потому немного удивился. Онъ замѣтилъ:

-- Вамъ, Ипполитъ Яковлевичъ, странно, что я перекрестился? Оно, знаете точно: къ вѣрѣ я не очень приверженъ, жизнь-то тебя треплетъ-треплетъ, за кускомъ-то гонишься-гонишься... поневолѣ озвѣрѣешь душой! А все иной разъ очувствуешься и Бога вспомнишь... особенно вотъ благовѣстъ... Эхъ, если б вы знали, какъ онъ выручилъ меня изъ бѣды десять лѣтъ тому назадъ! Хотите разскажу?

-- Пожалуйста!

-- Извольте слушать. Въ 187* году я былъ причисленъ къ н--скому полицейскому составу. Завѣдывалъ нами полковникъ Д. Я былъ у него на отличномъ замѣчаніи, и мнѣ поручались только крупныя и трудныя поимки. Появился въ М. одинъ громила. Звали его Ѳедоромъ, а по острожной кличкѣ -- Чеченцемъ, такъ какъ хоть Ѳедоръ Чечни и въ глаза не видывалъ, а былъ самымъ настоящимъ православнымъ тулякомъ, но видъ имѣлъ строгій, нравъ дерзкій и горячій, и былъ необыкновенно быстръ на руку. Въ М. онъ работалъ не одинъ, а съ компаніей такихъ же молодцовъ, какъ онъ самъ, и работалъ чисто: нынче взломъ здѣсь, завтра грабежъ тамъ... ужасъ, что творилось! Убивать, однако, не убивали. Мало-по-малу вся честная компанія была перехватана; остался гулять на свободѣ одинъ лишь Ѳедоръ. Полковникъ поручилъ его мнѣ.

У меня, долженъ вамъ сказать, была такая сыскная манера: первымъ дѣломъ -- не выпустить преступника изъ города; составъ у насъ былъ большой -- слѣдить за городскими окраинами, значитъ, ничего не стоило. Вторымъ дѣломъ, я принимался допекать знакомыхъ преступника, и такъ, бывало, надоѣмъ имъ обысками, что, оберегаючи свою шкуру, они родному брату отказали бы въ пристанищѣ, если бъ я его разыскивалъ. А одно какое-нибудь теплое мѣстечко возьму да и оставлю какъ будто внѣ подозрѣній. Преступникъ сунется туда-сюда -- вездѣ ему отказъ, нѣтъ пріюта; придетъ въ мое намѣченное мѣстечко -- "милости просимъ! прячься сколько хочешь! здѣсь тебя и не думали искать!" А я и тутъ какъ тутъ съ городовыми.

Вотъ такимъ-то именно способомъ гонялъ я Ѳедора по городу изъ участка въ участокъ и затравилъ его въ конецъ. Ловокъ онъ былъ прятаться, но мы его такъ прижали, что даже любовница отказала ему въ убѣжищѣ, и cъ отчаянія онъ совсѣмъ одурѣлъ -- показался днемъ на улицѣ. Разумѣется, и перваго перекрестка не дошелъ, какъ Фроловъ, мой сподручный агентъ, сцапалъ его за шиворотъ. Но Чеченецъ не сробѣлъ, хватилъ Фролова закладкой по темени и -- поминай, какъ звали! словно сквозь землю провалился. Случилось это какъ разъ въ самый сочельникъ, утромъ. Хоть Ѳедька и пропалъ безъ вѣсти, но я понималъ, что изъ того участка, гдѣ вся эта исторія произошла, онъ никакъ не могъ уйти: ужъ очень хорошо мы его оцѣпили. Знать, думаю, птица въ клѣткѣ. Куда жъ это она запряталась? Пораскинувъ умомъ, рѣшилъ, что некуда Чеченцу деваться, кромѣ какъ къ Евгеніи: жила близости одна такая старуха, имѣла слбственный домишко, давала деньги въ ростъ и торговала всякимъ старьемъ; не отказывалась купить и краденое. У насъ была она въ сильномъ подозрѣніи, уликъ на нее не имѣлось, а "не пойманъ -- не воръ". Обыскали мы домишко и дворъ Евгеніи, и ничего не нашли: и, однако мое убѣжденіе не поколебалось,-- Такъ вотъ и говорить мнѣ тайный голосъ: "здѣсь Чеченецъ! здѣсь!" Хорошо-съ. Хоть обыскъ и не далъ ничего опредѣленнаго, однако я оставилъ самыхъ надежныхъ изъ своихъ молодцовъ исподволь слѣдить за торговкинымъ, дворомъ, а самъ пошелъ въ участокъ. Часу въ шестомъ прибѣгаетъ за мной Фроловъ.

-- Андрей Ивановичъ! штука! Помните караулку у Евгеньиныхъ воротъ?

-- Ну?

-- Старуха говорила, будто тамъ ни кто не живетъ, что она и развалившаяся, и такая-сякая...

-- Да вѣдь и правда, что развалюга. Мы ее осматривали. Гдѣ тамъ спрятаться человѣку?

-- А вотъ подите же; я не я, если тамъ сейчасъ не вспыхнулъ огонекъ... словно кто-нибудь спичку зажегъ...

-- Ты не врешь?

-- Чего мнѣ врать?! Я тихимъ манеромъ приставилъ къ воротамъ Сидорова съ Поликарповымъ, а самъ побѣгъ до нести вамъ.

Я повторилъ обыскъ. Въ караулке никого не было, но -- ужъ и не знаю, какъ вамъ это объяснить... какъ-то пахло живымъ человѣкомъ! Здѣсь Ѳедька, непремѣнно здѣсь... а гдѣ? четыре стѣны да печка -- вотъ вамъ и вся караулка. Въ сверчка, что ли, оборотился онъ, разбойникъ? И вдругъ вспала мнѣ на умъ одна мысль...

Я оставилъ Фролова съ людьми въ караулкѣ, а самъ обошелъ вокругъ нея вижу: позади караулки помойка, между помойкой и сосѣдскимъ брантъ-мауэромъ валяются двѣ доски. Меня взяло сомнѣніе: зачѣмъ тутъ быть доскамъ? Приподнялъ одну, а подъ нею -- яма. ге!.. Пощупалъ ногой -- глубоко. Такъ есть: изъ-подъ караулки устроенъ лазъ, недаромъ про Евгенію болтаютъ, будто у ней находитъ пріютъ всякое жулье, спустился въ яму, ощупываю, велика ли, гдѣ ходъ въ караулку, вдругъ земля подо мной осыпалась, и я полетѣлъ внихъ.

Всталъ на ноги вижу -- погребъ. На полу стоитъ жестяная лампочка, возлѣ нея разостлано рядно, а на этомъ ряди сидитъ на корточкахъ человѣкъ и цѣлитъ въ меня изъ двухствольнаго ружья. Да чего тамъ цѣлить, когда между наи едва сажень разстоянія, и ружье чуть не упираетъ мнѣ въ грудь! Въ карманѣ у меня былъ револьверъ -- отличный, самовзводъ. Но сунуть руку въ карманъ это -- одно, направить дуло на разбойника -- другое, а у него ужъ и прицѣлъ сдѣланъ, и курки взведены, остается только палить при первомъ моемъ движеніи. Думаю: закричать развѣ? И хорошо, закричу я; а онъ сейчасъ же и ухлопаетъ меня, да, взявъ мой револьверъ, получитъ въ свое распоряженіе еще шесть выстрѣловъ: на всю мою команду хватитъ!.. Словомъ, какъ не верть, все въ черепочкѣ смерть! Шабашъ! умирать надо!

Все это, Ипполитъ Яковлевичъ, обдумалъ до того быстро, что и самъ не пойму, какъ такая орава мыслей за разъ помѣстилась у меня въ головѣ. Какъ только я увидѣлъ, что спасенія нѣтъ, мнѣ даже досадно стало, до злости горько: чего же еще Ѳедька ломается, тянетъ время? Зачѣмъ не стрѣляетъ? А всего-то много-много секунды двѣ-три прошло съ тѣхъ поръ, что я провалился въ подкопъ.

Чеченецъ молчитъ -- я молчу. Ни молиться, ни просить, ни хоть обругать его, каналью, передъ смертью -- ни на что нѣтъ охоты. Такъ, одно только въ умѣ: "Сейчасъ онъ меня пришибетъ! пришибетъ! пришибетъ!"

И вдругъ, въ это самое мгновеніе, то-то загудѣло надъ нами... Колоколъ, -- стало-быть, началась всенощая. У меня рука сама поднялась на крестное знаменье...

Смотрю на Чеченца, а у него вдругъ каъ задрожатъ руки... Другой ударъ, третій... Я глазамъ не вѣрю: побѣлѣлъ Ѳедька, какъ полотно, губы трясутся, на глазахъ слезы...

-- Христосъ, шепчетъ, Христосъ родился!-- да съ этимъ словомъ какъ швырнетъ ружье на полъ!..

-- Вяжи! говорите.

А у меня револьверъ, будто самъ собою, очутился въ рукѣ, и Ѳедька сталъ совсѣмъ въ моей власти...

Андрей Ивановичъ замолчалъ и задумался.


* * *


-- Что жъ? вы, конечно, арестовали его? поинтересовался я.

Андрей Ивановичъ встрепенулся и какъ мнѣ показалось, взглянулъ на меня, съ нѣкоторымъ негодованіемъ.

-- Ну, ужъ, Ипполитъ Яковлевичъ, сказалъ онъ недовольнымъ голосомъ каковъ я ни есть человѣкъ, а вы слишкомъ низко понимаете обо мнѣ. Какъ же такъ?! помилуйте!.. Человѣкъ могъ меня пристрѣлить и помилосердствовалъ, а я ему сейчасъ же и руки за лопатки?! Что грѣха таить! Было у меня такое первое намѣреніе, чтобы броситься на Ѳедьку, повалить и позвать своихъ молодцовъ. Но вижу, стоитъ онъ и крестится, а слезы такъ и бѣгутъ по щекамъ; бормочетъ:

-- Христосъ родился... а мы-то, мы-то что дѣлаемъ!.. Господи! въ такой праздникъ чуть не убилъ человѣка!.. Что-то стиснуло мнѣ сердце. Себя не помню, показываю Чеченцу на его лазъ шепчу:

-- Уходи, пока цѣлъ! Сзади караулки цѣпь не разставлена...

Онъ, было, широко открылъ глаза, шагнулъ ко мнѣ, а я рукой машу, все показываю ему на лазъ. Какъ бросится онъ изъ погреба, только я его и видѣлъ. Вышелъ я на свѣтъ Божій, зову Фрола:

-- Смотри-ка, говорю, какова яма. Онъ такъ и обомлѣлъ; шепчетъ мнѣ:

-- Непремѣнно тутъ, подъ караулкой есть подполье. Это Ѳедькина нора...

-- А ну! зови нашихъ! Посмотримъ.

Спустились мы въ погребъ уже вчетвнромъ, нашли ружье, лампу, рядно... Только Ѳедьки не было!

-- Эхъ! говорю, ребята! Видно, не наше счастье! Была здѣсь птица да улетѣла!

Тѣмъ временемъ подоспѣлъ участковый. Составили протоколъ. Евгенію арестовали. Ужъ не помню, чѣмъ кончилось ея дѣло...

-- А что сталось съ Ѳедькой? спросилъ я.

-- Не могу вамъ сказать... задумчиво отвѣтилъ Петровъ, разводя руками Въ М. онъ больше не показывался.. Слыхалъ я, что на Макарьевской ярмаркѣ въ тотъ же годъ нашли какого-то мертваго оборванца, похожаго на Ѳедьку съ лица, съ перерѣзаннымъ горломъ, но онъ ли это былъ или другой, и отъ чего онъ погибъ, ничего не знаю; я въ то время уже собирался оставить службу и мало ею интересовался... Да навѣрное онъ: ихній братъ всегда этакъ кончаетъ!