# Сказка о легкомысленной блохе и её житейских огорчениях

Александр Валентинович Амфитеатров

(Посвящается коллегам газетной страды)

## А. В. Амфитеатров


## Сказка о легкомысленной блохе и её житейских огорчениях. (Посвящается коллегам газетной страды)


Амфитеатров А. В. Легенды публициста. -- СПб.: Товарищество "Общественная польза", 1905.


Motto:

Viribus unitis res parvae... dilabuntur!


Жила-была Блоха. И была она легкомысленна. По крайней мере, так аттестовали её другие кусательные насекомые. В том числе и свои сёстры-блохи:

-- Легкомысленная блоха! Беспринципная блоха!

А Иван Иванович Клоп добавлял басом из щели:

-- Жаль мне Блоху. Пропадёт Блоха ни за понюх табаки. Жаль. И талант ей кусательный отпущен от природы, и прыткость изрядная: на сто корпусов выше самой себя скачет. И по белому свету Блоха попрыгала: образованная! Видывала людей всякой кожи и крови, -- а вот глубины мысли, да традиций, да принципов ей Бог не дал.

Кусательные насекомые почтительно выслушивали умные речи Клопа, а наиболее юные и любознательные вопрошали:

-- Иван Иванович! Какие, собственно, суть блошиные традиции, и чем эта недостойная Блоха им изменяет?

Иван Иванович отвечал:

-- В том, судари мои, заключается легкомыслие её и недостойность, что куслива-то она весьма, да не по расписанию кусает. А насекомое солидное должно кусаться с основательностью, соблюдая строгую верность программе.

-- А что такое программа, Иван Иванович? -- любопытствовали насекомые. Он объяснял:

-- Программа, друзья, есть слово иностранное, и значит оно по-русски -- умеренность и аккуратность. Золотые, сударики мои, качества! Кто ими проникнут и напитан, тот, можно сказать, всю книгу жизни насквозь постиг и весь век до конца дней своих безбедно в родимой щели прожуирует.

-- А вы, Иван Иванович, вы? Вы умеренны и аккуратны?

-- Я? Господи Ты Боже мой! Да как же мне умеренным и аккуратным не быть, коли я всю молодость свою у самого Алексея Степановича Молчалина в турецком диване прожил? Хе-хе-хе! Лиза, горничная, меня из кухни -- вот этакого -- на лифчике занесла, да в амурных попыхах на диване и оставила. Почтенный человек был Алексей Степанович, муж совета, добродетельный. Сосёшь, бывало, кровь из него, так и чувствуешь, как в тебя программа переливается. Мудрый-с!

-- Но ведь вы-то, Иван Иванович, всё-таки, либерал?

-- Либерал-с. А на счёт чужой кожи даже большой либерал. Да ведь что же? Либерализм, сударики, не грех, а грешны лишь неумелые проявления либерализма. А ежели кто, как я, от самого Алексея Степановича программу всосал, так тому и либерализм -- сполагоря. Даже в пользу! Потому -- такой клоп ко всем оборотам жизни заранее приуготовлен. Знает, когда слиберальничать, знает, когда начальству угодить. А вот Блоха-с в молчалинском диване не жила, -- оттого она принципов к жизни и не имеет.

-- Ещё бы! -- хором хохочут кусательные насекомые. -- Откуда ей, шельме, принципов набраться? Всю жизнь по актёрикам, да по танцоркам прыгала. Известно, какой это народ. Самый легкомысленный народ!

-- Легкомысленный и беспринципный!

-- Беспринципный и легкомысленный!

Другой Клоп скрипит, -- Пётр Иванович -- из другой щели:

-- Из-за её беспринципной неосторожности и мы все рискуем в ответ попасть, под персидский порошок этот... фи! для клопа с возвышенными чувствами -- abominable!.. Я понимаю: кусать. Я сам кусака, это наше назначение -- кусать, мы, nous autres punaises, не можем не кусать. Но -- знайте же меру, mes chers! Уши выше лба не растут. Кусай, но кусай по чину!

-- Золотые ваши слова, Пётр Иванович! -- восторгались насекомые, а Иван Иванович из молчалинского дивана одобрительно откликался.

-- Верно-с. Кусать кусайся, а табели о рангах забывать не моги. Вот, скажем к примеру, живём мы с вами теперича на куфне у господ Звездинцевых и Бога за своё благодушество хвалим. Так уж я и знаю свой термин: в господскую спальню не ползу. Потому имею соображение. Коль скоро я, заползши в перину к господину Звездинцеву, растерзаю его плоть, явится это ощущение для господина Звездинцева новым, непривычным, неожиданным. И, -- от новости, пробудясь, -- может господин Звездинцев меня, в испуге, прихлопнуть ладонью, и останется от меня мокренько. А если господин Звездинцев меня не прихлопнет на месте, то завтра по утру, пия кофей, всё же непременно скажет своей супруге: -- Душенька! в прошедшую ночь что-то ползучее меня пренеприятно кусало. Должно быть, у нас клопы развелись. Распорядись, чтобы люди хорошенько вытрясли перину и посыпали её персидским порошком. Стало быть, помимо меры, лично против меня, клопа Ивана Ивановича, направленной, получится ещё мера общая, преследующая цель истребления всего клоповьего рода, чрез персидский порошок. Так ли я говорю, или не так-с?

Насекомые безмолвно, но восторженно лапкоплескали. Иван Иванович Клоп самодовольно продолжал:

-- Вот почему я, жалея себя и весь клоповий род, никогда не кусаю ни господ Звездинцевых, ни барченка Вово, ни барышню Бетси, ни родню их, ни гостей их, ни даже камердинера Фёдора Ивановича, горничную Таню и франта-лакея Григория, хотя у них и кожа тонкая, и кровь вкуснее, наигранная от сладкой пищи. Но демократически выжидаю, покуда уснут кухарка Лукерья или друг её, Старый Повар, и тогда, спустясь на них из щели, кусаю и сосу в полное удовольствие. Это и питательно, и вкусно, и безопасно. Потому что кухарка Лукерья и Старый Повар -- люди простые, едят пряники неписанные. Они привыкли служить пищею клопу, они почти готовы видеть своё провиденциальное назначение в том, чтобы клоп их ел. Вот-с. Оттого я, Иван Иванович Клоп, и живу, сыт, жирен и благополучен, что знаю, кого позволительно кусать-с и когда кусать-с. А Блоха... Нет, она себе шею сломит! Высоко прыгает Блоха! Легкомысленна Блоха! Легкомысленна и беспринципна!

И вторил хор:

-- Легкомысленна! дерзка! беспринципна!

-- И себя погубит, и других под персидский порошок подведёт!

Иногда Блоху приводило в ярость тупое лицемерие её кусательных коллег, и, в мстительном негодовании она бросалась на кого либо из насекомых-Молчалиных и закусывала его на смерть. Тогда прочие бежали, кто куда горазд, но, удирая, не забывали кричать друг другу:

-- Вы видели? Она уже бросается на своих! Ну, не правду ли мы говорили, что у неё нет никаких принципов?

А пальцы надвигались...

-- Да, помогите же мне, чёрт вас возьми! -- в бешенстве говорила Блоха кусательным насекомым. -- Ведь свои же мы, наконец! В одной каторге-то маемся!

Но они отвечали:

-- То есть, как вам сказать? Конечно... хотя... впрочем... однако... мы, собственно, никогда не были одного лагеря. А затем, видите ли, ведь вы, говоря правду, сами виноваты. Такая беспринципная неосторожность... Нет! Нет! Будь, что будет! Мы умываем лапки и утираем щупальца. Ибо, если мы примем вашу сторону против пальцев, то боимся, не посыпали бы нас всех персидским порошком.

И увидала Блоха, что стоит она на белом свете одним-одна, одна-одинёшенька, и осенил её дух отчаяния. И выпрямилась Блоха, и возопила она во весь свой блошиный голос:

-- Коли так, погибни, душа моя, с филистимлянами!

И сама бросившись прямо на грозные пальцы, принялась кусать и язвить их, так что пальцы завизжали, покраснели, распухли, болезненно щёлкая дружка о дружку верхними суставами. А Блоха неистовствовала и, гордая своим предсмертным азартом, воображала, что она -- Самсон.

Но то продолжалось лишь одно мгновение. В следующее -- Блоха, как маковая росинка, чернела в карающей руке между перстами большим и указательным...

-- Умираю за свободу кусаться! -- успела слабо пискнуть она. Презрительный смех кусательных насекомых был ей ответом.

Ноготь щёлкнул. От Блохи осталось маленькое коричневое пятнышко. Это был её единственный некролог. Но между кусательными насекомыми о ней до сих пор рассказывают сказки детям, заключая их полезным нравоучением:

-- Вот, что значат легкомыслие и беспринципность!

Дети ужасаются и научаются быть принципиальными и глубокомысленными.

Но персидским порошком всех их, всё-таки, время от времени посыпают. И тогда они дохнут коллективно. И в коллективном издыхании находят нравственное удовлетворение.