# Тать в нощи

Александр Валентинович Амфитеатров

Из раздела "Русь"

А. В. Амфитеатров


Тать в нощи

(Давний случай)


Амфитеатров А. В. Мертвые боги: Рассказы. Роман

М.: Современник, 1991.-- (Из наследия).


Сельцо Мартыновщину, Овечью Топь тож, совсем замела и схоронила под сугробами двухсуточная метель. Она свирепствует в морозном просторе новогодней ночи, переполняя угрюмую муть между небом и землею порывистыми перелетами снежных вихрей.

Облака снежной, колючей, точно толченое стекло, пыли мечутся в неутомимой суетне, то взвиваясь, то приседая, то худея, то тучнея, то крутящимся столбом, то прямо напролом прущею невесть куда и откуда тучей.

Овечьетопский помещик Антип Егорович Савросеев провел, по милости метели, взаперти целых три дня и успел за это время заскучать до унылого бешенства, какое, по-настоящему, во всю свою сласть, только захолустным людям и знакомо. На Рождестве он уговорился кое с кем из соседей, чтобы Новый год встречать у него в усадьбе. Метель эти праздничные планы разрушила, и теперь Савросеев, почти с ужасом предвкушая возможность провести в одиночестве новогоднюю ночь -- да еще такую жуткую, мутную, с визгом и ревом непогоды!-- не без волнения ожидает, не едут ли к нему хоть ближайшие закадычные друзья -- помещик Аристов из ближнего села Алешки и тамошний же батюшка о. Викторин.

И Аристов, и о. Викторин такие же одинокие бобыли, как Савросеев: один -- старый холостяк, другой -- бездетный вдовец. Все трое -- люди с достатком, не обремененные занятиями, неглупые, веселые, не дураки выпить и перекинуться в картишки.

Савросеев, назло своим пятидесяти годам, брюшку и лысине, еще и немалый Дон-Жуан. Мужики уже не раз сулили барину за последнее его качество хорошую встрепку, но он неисправим. При старых крепостных порядках Савросеев непременно завел бы сераль у себя в доме... теперь он под башмаком у своей экономки Фаины.

-- Не приедут... как Бог свят, не приедут,-- бормочет Антип Егорович, расхаживая по просторным покоям своего жилья, прислушиваясь к вою бури и ежеминутно поглядывая на часы.-- Вона: уж девятый... Прохор! Про-о-хор!

Но Прохор не отзывался. Барин уже замучил его, посылая на крыльцо смотреть, какова погода, не перестало ли мести. Савросеев,-- нечего делать!-- натягивает на плечи обиходный волчий тулуп и, ворча, сам выходит на крыльцо.

Ночь и плачет, и рычит, и поет, и смеется, и лешим воет, и колокольчиком заливается...

"Эка чертов шабаш",-- подумал Савросеев, плюнул и пошел в комнаты, с досадой ворча под усы:-- Нечего и ждать... в такой сумбур никто не поедет... Во те и с Новым годом, с новым счастьем!


* * *


А гости все-таки ехали. Как ни протестовал о. Викторин, человек солидный и рассудительный, против путешествия в метель, как ни молил аристовский кучер Феофил своего барина помилосердствовать, старый кутила настоял на своем и даже прицелил к компании еще заезжего в Алешки акцизного. О. Викторин, едва влез в кибитку, сейчас же зарылся в сено и, согретый тяжелой меховой рясой, крепко заснул; акцизный и Аристов, сидя за кожаным фартуком, курили, изредка перекидываясь короткими фразами. Вой вьюги, звон бубенцов, уханье кибитки на раскатах и последовательные нырки ее из сугроба в сугроб скоро надоели обоим.

-- От Алешек до Мартыновщины,-- сказал акцизный,-- по хорошей путине меньше часа езды; мы выехали в шесть, а вот уже восемь без пяти, но еще, кажется, не близко... Феофил! где мы?-- спросил он, открывая фартук. Кучер повернул к барину голову, повязанную сверх шапки платком, и прокричал что-то.

-- А? У Никитских кустов, ты говоришь?

-- Надо полагать, что у них самых...

-- Надо полагать!-- недовольно заворчал акцизный,-- ты, братец, наверное знай, без "надо полагать". Этак -- с вашими авоськой и небоськой -- пропадешь здесь... в метель долго ли потерять дорогу?

-- Тпру...-- раздалось с козел.

-- Что там, Феофил?

-- Наворотило, вашескородие!..

Конские морды уперлись в громадный снежный бугор, Феофил слез с козел и, кряхтя, стал щупать кнутом дорогу.

-- В объезд, что ли, Феофил?-- спросил Аристов. Кучер долго молчал. Потом влез на козлы и взял вожжи.

-- Слева объедем,-- сказал он.

Кони тронулись шагом. Кибитку сильно тряхнуло, кузов застонал и глубоко опустился в снег.

-- Куда ты заехал, мошенник? куда?-- закричал Аристов.

-- А почем я знаю?-- равнодушно возразил Феофил.

-- А! каков? "Почем знаю?!" какой же ты, бестия, кучер после этого.

-- Кучер! нешто кучеру с попущеньем естества равняться возможно? Говорил: не надо ехать, пути нет,-- так не послушали, а я чем виноват? я человек подневольный...

-- Поговори, поговори у меня! завтра же расчет получишь!

-- Вся ваша воля!..

-- До завтра-то нас еще, может быть, и на свете не будет,-- проворчал акцизный.

-- Типун бы вам на язык! каркает же человек Бог знает что, да еще в такую минуту!-- сердито прикрикнул Аристов и стал будить о. Викторина:-- Батя, а батя! полно вам, вставайте!

-- А? что? приехали?..-- забормотал священник.

-- Приехали! как же! в сугробе сидим... да проснитесь же вы!

О. Викторин поднял голову, осмотрелся.

-- Ну, а я-то что же тут поделаю?-- развел руками он, фаталистически глядя в серую даль, пожал плечами, крепче завернулся в рясу и опять лег.

-- Эка флегма ходячая! Сказал бы я тебе теплое словцо, не будь ты духовным лицом...

-- Замерзнем!-- со слезами в голосе пролепетал акцизный.

-- Как есть!-- невозмутимо отозвался с козел Феофил.

-- Нет... у меня ряса теплая...-- глухо прозвучало со дна кибитки.

Феофил три раза ходил искать дорогу и возвращался ни с чем. Аристов пил водку из дорожной фляжки и ругался, акцизный уныло молчал, о. Викторин храпел.

Так прошло минут десять. Вдруг со стороны долетели слабые, звенящие звуки... Кони подняли головы.

-- Колокольчик,-- живо сказал Феофил, зашевелив вожжами.-- И кибитка, слышно, ухает... Но, милые! вывози на устреток!

-- А может, они тоже плутают, как и мы?..

-- Все с людьми веселее.

Аристовский и дальний колокольчик стали перекликаться, словно аукаясь. Неизвестные ездоки тоже искали мартыновщинских гостей, но чужой колокольчик звучал ровнее, быстрее, увереннее: очевидно, незнакомцы ехали по твердой полосе. Свистом, гиканьем, перекликами путники помогали звонкам и наконец нашли друг друга, съехались.

-- Кто такие?-- раздался зычный окрик из чужой кибитки.

-- А вы кто?

-- Мы Сидорюки, мещане.

-- Из города?

-- В Мартыновщину,-- не расслышав вопроса, дали ответ чужаки.

-- Вот и мы туда же... попутчики, значит.

-- Чудесное дело!

-- Путь-то у вас есть ли?

-- Есть. Езжайте за нами. До Мартыновщины четырех верст не осталось -- дорога гладкая.

-- Вот и выбрались!-- засмеялся Аристов, хлопая озябшими руками в шерстяных варежках,-- а вы уж и заныли! баба!-- попрекнул он акцизного.

-- И все-таки глупо, что мы поехали.

-- Э! снявши голову, по волосам не плачут. Да и что мы потеряли? Дома сидели бы, скучали, дулись в шашки, нарезались бы рябиновки, а она у меня прескверная. У Антипа же повар отличный, вишневка изумительная, сам он сыграет нам на гитаре, а Фаинку... вы его Фаинку видали?

-- Знаю. Тумба.

-- А вам в курской деревне Венеру Медицейскую подай? Эх вы, баловники!.. Фаинку плясать заставим: мастер баба на это. Что ж? не интересно, скажете?

-- Вот кабы мы замерзли или волки нас съели, был бы вам интерес!

-- Если бы да кабы росли во рту грибы! Слушать тошно. Что за молодежь нынче стала! кисляй на кисляе!

-- Что ж вы ругаетесь?

-- Я не про вас, а так вообще, факт констатирую. Возьмите меня или Савросеева: чем не молодцы? Крепыши!.. Страха не страшусь, смерти не боюсь!.. а мне за пятьдесят. В ваши годы я в прорубях купался, а о метелишках и волчишках и разговаривать бы постыдился.

-- Я, признаться, о волках так только, к слову сказал. Я другого потрухивал. Говорят, Беглец по околотку бродит.

-- Вот еще, куда его черт понесет в такую вьюгу? Он хоть и каторжник, а все небось свою шкуру жалеет.

-- Какие это Сидорюки с нами едут?-- круто повернул разговор акцизный.-- Я что-то не помню...

-- Скупщики. У меня с ними дел не бывает, а слыхал про них; ездят по мужикам, по средним помещикам, маклачат. Хорошие люди, ничего, хвалят их. Да! так о Беглеце-то. Нечего сказать: наградил наш Антип Егорович округу этим сокровищем! сослужил службу!

-- Право, даже странно: такое воплощенное добродушие, как Савросеев, и вдруг -- довести человека до разбоя!

-- Что ж делать, батенька? Тут любовь на сцене, а "любовь -- она жестокая для сердец",-- сказал какой-то писатель. Вы вот Фаинку тумбой величаете, и, точно, кроме пляски и жиру за ней заслуг не имеется, а Антип из-за нее наделал пошлостей и подлостей, а Матюшка Беглец пошел из-за нее на каторгу.

-- Он, говорят, был ее женихом?

-- Нет, так женихались. Я даже полагаю, что и любить-то его она не любила. Любящая крестьянская девушка без крайней нужды своего парня не бросит и в экономки к старому холостяку не пойдет. А Фаина не из бедной семьи. Сам Беглец тогда на стену лез: отняли, опутали девчонку!.. А чего там отняли, опутали? Просто: "не искал он, не страдал он,-- серебром лишь побряцал он" -- и готово! Возмечтала о себе, захотелось быть барыней,-- ну, значит, и баста: "в дом мой смело и свободно хозяйкой полною войди!".

-- Чего вы сегодня в стихи пустились?

-- Нельзя иначе: предмет такой... Хорошо-с... Совершился этот роман или, вернее сказать, первый том романа. Беглец ходит на деревне, как чумной, ругается, пьянствует, а Антип заперся в усадьбе со своей Еленой Прекрасной и тоже по адресу Беглеца немалую злобу пускает. Ибо, во-первых, боится, как бы Матюшка спьяну да со зла не пустил ему красного петуха, а во-вторых, ревнует свое золото, Фаиночку эту необыкновенную, к прежнему возлюбленному до умоисступления. Вдруг, мол, Фаина найдет, что у меня и нос красен, и белки с жилками, и под глазами мешки, как у Абдул-Азиса, плюнет на меня да -- к старому дружку?.. А Беглец, скажу вам, малый хоть куда: цыганская этакая рожа, взгляд прямой, бойкий, плечища, грудища, силища!.. Думал, думал Савросеев, да и надумался перетолковать с овечьетопскими мироедами. Вот что, говорит, старички, давно вы подбираетесь к моим заливным лужкам, а денег у вас нет; так я, радея вашей бедности, куда ни шло, подарю вам лужки. Но и вы меня потешьте: как хотите, а упраздните Матюшку из Мартыновщицы. Старичков наших -- мир этот прелестный -- вы знаете: образовались! Матюшку, кстати, все они и сами недолюбливали: дерзкий малый был!-- и принялись его допекать. А он что ни день, то больше дурит. Пришел как-то раз домой пьянее вина, стал бушевать. Дядя -- его унимать, а он из этого дяди сгоряча только что котлет не наделал. Дядя -- в волость. Вызывают Матюшку. "Ставь ведро!" -- "Облопаетесь!" -- "А? облопаемся? драть!" -- "Не дамся!.." Пошла свалка, и... Матюшку угораздило как-то вырвать у волостного старшины ровно половину бороды... Сидя в холодной, Матюшка надумался, что дело его скверно, выломал решетку и бежал, на прощанье с Мартыновщиной подпалив свою собственную избу: полдеревни тогда выхватило пожаром. Недели через две преступника поймали в соседнем уезде, свезли в острог, судили и отправили в каторгу по чистому "виновен". Лет пять о нем не было ни слуха ни духа, а теперь он, "из дальних странствий возвратясь", опять объявился в наших краях уже не просто Матюшкой, а Матюшкой Беглецом...

-- На месте Савросеева я не мог бы спать спокойно,-- заметил акцизный, зевая.

-- Беглец в Мартыновщину не пойдет, если ему жизнь дорога,-- возразил Аристов,-- мартыновщиновцы помнят его красного петуха и пришибут его как собаку, только покажись он поблизости: с конокрадами и поджигателями у мира расправа короткая.

-- Так-то так... А все-таки знаете... На грех мастера нет: подкрадется, как тать в нощи, да и того...

-- Эх, не так страшен черт, как его малюют! Да, кроме того, и вообще, вряд ли Беглецу долго гулять. Вся полиция на ногах, травят его, как волка, совсем загнали: вот уже с месяц, как ничего не слышно про его подвиги...

-- Жесток он, говорят, режет...

-- Да, не церемонится...

-- Эге! слышите?

В переборе между двумя взвизгами метели в тылу у путников звякнул еще колокольчик,-- яркого серебряного звона, с тем характерным, немножко гнусавым плачем, какой услышишь, лишь едучи на очень лихой тройке с очень лихим ямщиком...

-- Кусковы, надо полагать,-- отозвался акцизный,-- больше с той стороны некому.

-- Кусковы! где им... у них одры, им за нашими кониками не угнаться, особливо в такую кутерьму...

-- А не Кусковы -- так уж не знаю, кому и быть... добрых коней по дворянству сейчас в околотке больше ни у кого не осталось. Надо полагать, кабатчик какой опозднился, тоже к Новому году домой спешит...

Задняя тройка догоняла. Слышно было уже, как фыркали, прибавляя бегу, кони и пели полозья... И вдруг -- ух! Ни Аристов, ни акцизный ахнуть не успели, как кибитка их завалилась набок, сшибленная ударом перегнавшей их задней кибитки. А кони опять провалились выше колена в снег.

-- Черти!-- ругался Аристов, барахтаясь под свалившимся на него акцизным и неистово топча коленами сонного Викторина, который -- спросонья не в силах разобрать, в чем дело,-- только испуганно мычал и бормотал...

Тройку Сидорюков проезжие тоже зацепили, но Сидорюки отделались счастливее -- их не свалило. Они поворотили коней и выправили сбитых с пути компаньонов.

-- Какие это идолы? какие подлецы?-- кричал Аристов на всю степь с пеной у рта.

-- Да мы окликали их, а им ништо!-- говорил Сидорюк,-- хохочут и гонят!..

-- Ни люди, ни черти, прости Господи мое согрешение,-- уныло ворчал Феофил, тщетно бродя вокруг кибитки в поисках за потерянным кнутом.

Всем стало как-то не по себе среди этой мутной ночи, таинственной, дикой и чудесной, после встречи с кем-то -- не разберешь, с кем именно, но с грубым, сильным, нахальным...

-- А это уж не...-- начал было акцизный и осекся.

"А это уж не Беглец ли",-- хотел он сказать, но вовремя догадался, что пугать сейчас народ не годится.

Вскоре из снежной мглы на путников тускло глянуло издалека что-то вроде красного глаза; это было итальянское окно мезонина в барском доме Мартыновщины.

Собаки глухо лаяли во дворах, чуя приближающиеся тройки.


* * *


Ужин кончился, на столе остались только вино, пиво и наливка. Застольники сдерживались, пока о. Викторин был между ними, но батюшка скоро ослабел, ушел в кабинет хозяина и заснул на диване; с его уходом новогодний пир быстро превратился в оргию. Аристов бренчал что-то на расстроенных дедовских клавикордах, Савросеев как попало щипал струны гитары и сиплым голосом выводил "Барыню", скупщик Сидорюк -- испитой рыжий мещанин с робкими манерами и растерянным выражением лица, плясал с экономкой Фаиной "русскую". Акцизный, сильно "на взводе", был в восторге и совершенно разошелся: топал ногами, крутил, точно конь, головой, щелкал пальцами, гикал...

-- А вы ехать не хотели!-- поминутно попрекал его Аристов.

-- Ах, не поминайте, пожалуйста... глупости...-- отмахивался акцизный, влюбленно вглядываясь на Фаину -- большую пышную женщину, в шелковом платье, с грубоватым и не особенно красивым, но задорным лицом.

Меньшой брат Сидорюка, широкоплечий гигант, спал за столом, опустив могучую голову на тарелку с ореховой скорлупой. Неподалеку от него сидел попутчик, взятый Сидорюками из города, чужак, васильсурский мещанин, приехавший в курскую глушь разыскивать родных -- крепкий мужчина с простоватым лицом; ему было лет за сорок: русая голова и рыжая борода уже сильно серебрились. Он был не пьян и смотрел на подгулявшую компанию робко и конфузливо.

-- Онисим... или как тебя там? Вукол... Карп... черт -- дьявол!-- кричал Савросеев.-- Что ты, братец, совой сидишь? пей!

-- Пью-с, Антип Егорович; не извольте беспокоиться, много довольны вашей лаской...-- поспешно возражал мещанин, застенчиво срываясь с места.

-- Сиди, сиди!..-- благосклонно увещевал Савросеев,-- я, брат, не гнушаюсь, я со всеми как с ровней. Ты меня в первый раз видишь, так не знаешь моих привычек, а вот Сидорюк подтвердит. Сидорюк! горд я?

-- Ни в жизнь!-- отвечал Сидорюк, яростно выделывая па.

-- Жги-жги-жги!.. плавай!-- командовал Фаине Аристов.

-- Пре-е-лестно! бе-е-сподобно! фея... фея!-- коснеющим языком бормотал умиленный акцизный.

Через полчаса он был пьян до галлюцинаций. Внезапно вытаращил глаза и стал неверною рукою в воздухе совать по направлению к окну.

-- Ро... рожа... посмотрите: там... такая рожа,-- лепетал он, указывая на прорез ставни...

Но его уже никто не слушал.


* * *


Сонная тишь. Кто из гостей был в состоянии добраться до отведенных на ночлег комнат, покоятся на постелях, васильсурский мещанин лег трупом на самом поле битвы с Бахусом. Савросеев не спит: когда он пьет много вина, то долго не засыпает; он лежит навзничь в постели, тупо смотрит на пламя ночника, слушает шорох мышей за обоями, треск запечного сверчка, стон болтов и скрип ставен под напором метели. Слушает -- и чудится ему, что в доме у него завелось что-то чужое, неладное... какие-то подозрительные скрипы, взвизги и шорохи, не то мебель двигают, не то болт в ставне вынимают... ходит кто-то быстрой и легкой походкой, словно домовой танцует по половицам...

-- Фаина! Фаина!-- воскрикивает он.

А в ответ -- в столовой вздох, бормотанье, падение чего-то тяжелого.

-- Да что ж это за чертовщина, наконец?

Савросеев садится на постели и долго ищет туфли. Из щели под дверью на него тянет, как со двора, морозным ветром, пламя ночника мигает, дрожит и делает страшные тени на обоях...

Дверь спальни тихо приотворилась, и на пороге выросла богатырская фигура васильсурского мещанина.

-- Что тебе, Вукол? Чего не спишь?

Но Вукол делает шаг вперед. Странная улыбка расплывается у него на лице... Савросееву делается жутко: черты смирного мещанина кажутся ему не такими добрыми и глупыми, как недавно -- в столовой.

И... что ж это? Не сон ли? Вукол отстраняется от двери, равнодушно прислонившись к косяку, а в полумраке из-за него выдвигается кто-то другой, весь в снегу и инее, с сосульками на усах и бороде. На Антипа Егоровича точно плывет по воздуху давно знакомое ненавистное цыганское лицо, красивое, грозное, злобно-насмешливое.

-- С Новым годом, с новым здоровьем, барин!-- слышит Савросеев глумливый привет. Слышит, хочет понять -- и не понимает...

-- Что, сударь? Не ушел от Матюши? Достал я тебя?..

Савросеев молчит и трясется. Ни силы защищаться, ни голоса звать на помощь: слишком неожиданно явилась к нему смерть. А что это -- смерть, неминучая и беспощадная, старику ясно по каждой черточке в холодном и спокойном лице разбойника, по острому блеску его цыганских глаз, по жестокой улыбке, играющей на его губах, по той кошачьей небрежности, с какою Матюшка облокотился на спинку дубовой кровати и в упор рассматривал свою жертву,-- так близко, что Антип Егорович чувствует его дыхание на своем лице... Савросеев хочет перекреститься, но к рукам у него как будто приросли десятипудовые гири, и, против воли неподвижный, он мутно и бессмысленно, словно приведенное на убой животное, глядит в пространство, издавая искривленными губами беззвучный и бессвязный лепет... С лица Матюшки сбежала улыбка, губы его побелели и задрожали, он стал как будто и выше ростом, и шире в плечах.

-- Ну, Антип Егорович, господин Савросеев,-- медленно сказал он, тяжело и глубоко дыша,-- первым делом теперича подай мне свои ключики, а вторым делом -- стану я с тобой, злодеем, про обиду мою разговаривать. С любушкой твоей мы уже поговорили... Довольна... Вукол! бери его! приступай!..


* * *


Утром, когда Аристов поднял от подушки тяжелую голову, яркий свет ударил ему в глаза. Метели как не бывало, за окном далеко кругом лежала необозримая снежная равнина, сплошь розовая в лучах раннего солнца. Розовый свет на белых обоях мезонина, розовые узоры на обледеневших окнах. Избушки курились, и дым прямым столбом тянуло к безоблачному небу. Безветрие и холод. В доме мертвая тишь.

Аристов сунул ноги в туфли и спустился из мезонина во второй этаж, где была спальня Савросеева. Резким холодом потянуло ему навстречу из столовой, где вчера совершалась попойка. Он вошел и обомлел перед вывороченным окном, у которого ночная метель успела набросать громадный, в уровень с подоконником, сугроб.

-- Разбой!-- заорал он не своим голосом и переполошил весь дом.

Вошли в спальню Савросеева. Помещик лежал поперек кровати навзничь, касаясь пола запрокинутой, почти что напрочь отрезанной головой... Выражение мертвого лица было ужасно. Видно было, что над стариком долго и мучительно потешались, прежде чем покончили мстительную игру!.. Бросились искать Фаину и нашли -- под тем сугробом, что намела за ночь в открытое окно вьюга.

Чьею работою было это преступление, всем было ясно, но -- как оно совершилось? Напрасно переглядывались все, в ужасе и недоумении... И куда пропали убийцы? Розовая степь кругом лежала мирная, улыбающаяся, безответная.

С дикою ночною метелью прокралась смерть в Мартыновщину и с дикою ночною метелью умчалась из нее. Умчалась и все следы за собой, как помелом, замела.


## Примечания


В сб. "Мифы жизни" помещен в разделе "Русь".

Печатается по изд.: Амфитеатров А. В. Мифы жизни // Собр. соч.: Спб., 1911. Т. 10.

Сераль -- в странах Востока -- дворец, его внутренние покои, а также женская половина во дворце, здесь: гарем.

Венера Медицейская -- знаменитая статуя Венеры в музее Уффици во Флоренции.

Бахус (римск. мифол.) -- бог вина и веселья.