# Оле-Закрой-Глазки

Ганс Христиан Андерсен

Ole Lukøie

Перевод А. А. Федорова-Давыдова (1908).

## Ганс Христиан Андерсен


## Оле-Закрой-Глазки


Источник текста: Ганс Христиан Андерсен - Сказки Г. Хр. Андерсена

Издание: Т-ва И.Д. Сытина

Типо-лит. И.И. Пашкова, Москва, 1908 г.

Переводчик: А.А. Федоров-Давыдов

OCR, spell check и перевод в современную орфографию: Сказка Оскара Уайльда мальчик звезда


Кто на свете знает столько сказок, сколько знает их Оле-3акрой-Глазки? Рассказывать он их может без конца. Так под вечер, когда дети еще сидят вокруг стола или на своих креслицах, приходит Оле-Закрой-Глазки. Неслышно поднимается он по лестнице, потому что идет в чулках, тихонько отворяет двери и -- ззтт! -- брызжет в глаза детям молоком, тонкой-претонкой струйкой, так что глаза сами собой слипаются и ничего не видят. Тогда на цыпочках он подкрадывается сзади и легонько дует им в затылок, отчего голова делается тяжелой-претяжелой, но это ни капельки не больно; иначе говоря, Оле-Закрой-Глазки очень любит детей и хочет только, чтобы они притихли, в особенности, когда их уложат в постель; они должны лежать смирно-пресмирно, и тогда он начинает рассказывать им свои сказки.

Как только детишки начинают засыпать, Оле-Закрой-Глазки присаживается сам к ним на постельки. Он прекрасно одет: на нем шелковый балахон, но невозможно сказать, какого цвета, потому что при каждом его движении материя отливает то синим, то красным, то голубым блеском; под мышкой он держит два холста: один, разукрашенный внутри картинками, он раскрывает над послушными детьми, и тогда всю ночь эти дети видят во сне чудные истории; другой, на котором!. нет ничего, он развертывает над непослушными, и те спят, как убитые, и просыпаются утром, не видав ни одного-единого сна.

Так вот послушаем, что рассказывал Оле-Закрой-Глазки одному маленькому мальчику, по имени Хиальмар, к которому он приходил в продолжение целой недели. Он рассказал ему семь историй, т.е. столько, сколько дней в неделе.

Понедельник.

-- Послушай-ка, -- сказал Оле-Закрой-Глазки раз вечером, уложив Хиальмара в постель, -- я займусь уборкой комнаты.

И внезапно все комнатные цветы в горшках выросли в громадные деревья, которые сплелись под потолком своими верхушками и протянули по стенам ветки, так что комната стала похожа на беседку. Все ветки были усеяны цветами, и цветы эти были гораздо красивее роз; они дивно пахли и на вкус были куда слаще варенья. Плоды отливали золотом, и на одной ветке покачивался пряник с изюмом.

Было необыкновенно хорошо. Но почти в ту же самую минуту из ящика стола, где лежали книги, Хиальмару послышался страшный писк.

-- Это что такое? -- сказал Оле-Закрой-Глазки, подошел к столу и выдвинул ящик.

Оказалось, что скрипела и визжала грифельная доска, потому что на ней была написана неверно решенная задача, и она с досады готова была расколоться, пополам. Грифель скакал и прыгал на тесемке, как маленькая собачонка, точно мог помочь решить задачу, но у него ничего не выходило. Стонала и тетрадка чистописания, так что сердце разрывалось на части. На каждой странице, на верхней линейке стояли большие буквы и рядом маленькие; это была пропись, а внизу такие же буквы, которые воображали, что они написаны точно так же. А написал их Хиальмар. Но они не стояли, а лежали, словно они споткнулись на линейку и упали.

-- Посмотрите, вы должны держаться вот так, -- говорила пропись. -- Видите, вон как: с легким наклоном и ловким изгибом.

-- Мы очень хотим, но не можем, -- отвечали буквы Хиальмара. -- Мы слишком слабы...

-- Значит, придется вам дать касторки, -- сказал Оле-Закрой-Глазки.

-- О, нет! -- закричали буквы и так стройно выпрямились, что приятно было взглянуть на них.

-- Очень жаль, но сегодня уже не до сказок, -- сказал Оле-Закрой-Глазки. -- Придется их помуштровать... Раз, два... Раз, два...

И пока он командовал, буквы держались стройно и прямо, как пропись. Но когда Оле-Закрой-Глазки ушел, и Хиальмар на следующее утро сделал им смотр, они, по-прежнему расслабленные, кривились и валились набок.

Вторник.


Как только Хиальмар лег в постель, Оле-Закрой-Глазки тронул кончиком своей волшебной спринцовки всю мебель, находившуюся в комнате, и вся мебель разом заговорила, и каждая вещь о самой себе, за исключением плевальницы, продолжавшей хранить молчание и злиться на то, что все говорили только о себе и не обращали ровно никакого внимания на тех, кто скромно стоит в углу и терпеливо сносит плевки.

Над комодом висела большая картина в золотой раме, изображавшая ландшафт; на ней были написаны большие старые деревья, цветы в траве и широкая река, огибавшая лес и протекавшая мимо замков далеко-далеко в бурное море.

Оле-Закрой-Глазки тронул кончиком спринцовки картину, и на ней вдруг запели птицы, закачались ветки, понеслись облака; видно было, как по всему ландшафту скользили их тени.

Оле-Закрой-Глазки взял маленького Хиальмара, приподнял его на высоту рамы и поставил ногами прямо на картину в высокую траву; и мальчик стоял и мог смотреть по сторонам. Свет солнца падал на него сквозь ветки деревьев. Вприпрыжку он подбежал к реке и сел в маленькую лодку, качавшуюся у берега; лодка была выкрашена белой и красной краской, паруса блестели, как серебро, и шесть лебедей с золотыми обручами на шее и сияющими синими звездами на головах повезли за собой челн мимо зеленых лесов, где деревья умеют рассказывать про злых разбойников и ведьм, а цветы пересказывают то, что им говорят маленькие хорошенькие лесовики и бабочки.

Дивные рыбы с золотыми и серебряными чешуями вились за лодкой, иногда подпрыгивали так, что вода всплескивалась; двумя длинными станками вились вслед за ней птицы, красные и голубые, большие и маленькие; комары танцевали, и майские жуки приговаривали: -- "Бум! Бум!" Им всем хотелось сопровождать Хиальмара и рассказывать ему историю за историей.


Это было превеселое путешествие!

Иногда леса сгущались и темнели, иногда расступались, как чудные сады, полные блеска солнца и цветов; там поднимались большие дворцы из хрусталя и мрамора; на террасах стояли принцессы, и принцессы эти были маленькие девочки, знакомые Хиальмару, с которыми он когда-то играл. Каждая из них протягивала ручки, держа прехорошенькое сахарное сердце, которое вряд ли даже есть у торговки пряниками. И Хиальмар, проезжая мимо, взял за краешек одно сахарное сердце, а принцесса продолжала держать его крепко-крепко, так что сердце разломилось надвое, и каждому досталось по кусочку: принцессе -- маленький, а Хиальмару -- большой. Около каждого дворца на часах стояли маленькие принцы; они держали на плечах золотые сабли и перебрасывались изюмом с оловянными солдатиками; было ясно видно, что это настоящие принцы.

Челн проплывал то по лесам, то по большим залам, то по улицам городов; он проехал и мимо того места, где жила няня Хиальмара, которая носила его на руках, когда он был еще маленьким мальчиком, и очень любила его. И теперь она обрадовалась ему, кивнула головой и запела песенку, которую сама сочинила и послала Хиальмару:

Мой милый, добрый Хиальмар,

Забыл мои ты ласки,

Как часто целовала я

Твой лобик, губки, глазки!..

Я помню первый лепет твой

И голосок твой милый...

Благослови Господь благой

Твой каждый шаг и силы!..

И все птицы подпевали хором, цветы на стеблях покачивались в такт, старые деревья кивали, как будто Оле-Закрой-Глазки и им рассказывал сказки.

Среда.

Боже мой! Какой на дворе шел дождь! Хиальмар слышал это даже во сне. А так как Оле-Закрой-Глазки отворил окно, и вода поднялась до подоконника; за окном лежало целое озеро, и чудный корабль покачивался около дома.

-- Хочешь проехаться под парусами, Хиальмарчик? -- сказал Оле-Закрой-Глазки. -- Сегодня ночью ты повидаешь чужеземные края, а завтра мы опять будем тут.

И внезапно Хиальмар был перенесен на палубу чудного корабля в своей праздничной одежде; тотчас же погода разъяснилась, и, подняв паруса, корабль понесся по улицам и обогнул церковь; а вокруг него ценилось бурное море.

Они ехали до тех пор, пока земля не скрылась из виду, и, наконец, увидали целую стаю аистов, которые покидали родину и тоже отправлялись в теплые страны; один аист летел следом за другим, и они улетели уже далеко-далеко. Только один из них так устал, что еле шевелил крыльями; он летел позади всех и скоро отстал; под конец,

совершенно ослабев, он стал спускаться всё ниже и ниже... Еще несколько взмахов, но напрасно... Бот он зацепил ногами за мачту, скользнул вдоль паруса и -- трах -- шлепнулся на палубу.

Юнга его поднял и посадил в курятник к курам, уткам и индейкам. Несчастный аист чувствовал себя ужасно неловко среди этого общества.

-- Нет, вы только взгляните на этого молодца! -- закричали все куры.

А индейский петух надулся до последней крайности и спросил его, откуда он. Утки пятились и толкали друг друга.

И аист стал рассказывать о теплой Африке, о пирамидах и о страусе, который, подобно дикой лошади, перебегает пустыню; но утки не понимали, о чем он говорит, и толкали друг друга: "Господи! Мы, кажется, все прекрасно понимаем, что он -- набитый дурак"...

-- Без сомнения, он глуп, -- сказал индюк и вдруг разозлился.

Тогда аист замолчал и стал думать о своей милой Африке.

-- Ах, какие у вас необыкновенно тонкие ноги! -- сказал калькуттский петух. -- Почем вы продаете их за аршин?

-- Куа, куа, куа! -- осклабились утки.

Но аист сделал вид, что не слышит.

-- Отчего же вы не смеетесь? -- спросил петух. -- Острота была очень недурна. Или, может быть, вы её не раскусили? Да вы вообще, кажется, не отличаетесь большой сообразительностью...

Он закудахтал, а утки загоготали:

-- Куа, куа, куа!

Им было превесело.

Но Хиальмар подошел к курятнику, отворил дверцу, позвал аиста, и тот выскочил к нему на палубу. Он уже успел отдохнуть и теперь, казалось, кивал головой Хиальмару в знак благодарности. Потом он расправил крылья и полетел в теплые страны; куры же продолжали кудахтать, утки гоготали, а у петуха гребень налился кровью.

-- Завтра мы из вас сварим суп, -- сказал Хиальмар и с этими словами проснулся в своей беленькой постельке.

Странное путешествие заставил его всё-таки совершить в эту ночь Оле-Закрой-Глазки.

Четверг.

-- Знаешь что? -- сказал Оле. -- Ты только не трусь. Сейчас ты увидишь мышь... и он протянул руку, на которой сидел маленький, хорошенький зверек. -- Она пришла пригласить тебя на свадьбу. Сегодня ночью две здешние мыши хотят вступить в законный брак. Они живут под полом кладовой; говорят, у них очень недурная квартирка.

-- Да, но как же я проберусь через щелку под пол? -- спросил Хиальмар.

-- Предоставь всё мне, -- сказал Оле-Закрой-Глазки. -- Я уж тебе убавлю роста... -- он тронул его кончиком своей волшебной спринцовки, и Хиальмар стал делаться всё меньше и меньше и под конец был не больше мизинца. -- Теперь попроси напрокат у оловянного солдата его мундир; я думаю, что он придется тебе впору... Мундир вообще придает совсем другой вид, особенно в обществе.

-- Да, конечно... -- сказал Хиальмар и в ту же минуту был одет как самый хорошенький оловянный солдат.

-- Может быть, вы будете так любезны, сесть в наперсток вашей матушки? -- сказала мышь. -- И я буду иметь честь вас довезти?

-- Помилуйте, сударыня!.. К чему же вы сами? -- сказал Хиальмар, и они покатили на свадьбу к мышам.

Сначала они попали в длинный коридор в подполье, который был настолько высок, что в нем как раз можно было проехать в наперстке; освещен он был гнилушками.

-- Понюхайте, как тут дивно пахнет! -- сказала мышь, которая везла Хиальмара. -- Не правда ли, хорошо? Все стены обмазаны салом! Один восторг!

Наконец, они въехали в свадебную залу. Здесь по правую сторону стояли все мыши дамского пола; они пищали и подсвистывали, точно говорили друг другу колкости. Налево стояли мыши-мужчины и лапками приглаживали усы. Посреди же залы, в выеденном кругу сыра стояли жених и невеста и на глазах у всех страшно целовались, потому что это было обручение, а после обручения сейчас же должна была быть свадьба.

Гости всё прибывали; мыши давили друг друга чуть не до полусмерти, а жених и невеста стали на пороге двери, так что нельзя было ни войти, ни выйти. Комната так же, как и коридор, была вымазана салом; в этом состояло всё угощение, но в виде десерта подали горошину, на которой одна из мышей нацарапала зубами имена жениха и невесты. Это было необыкновенно! Все мыши утверждали, что лучшей свадьбы вообще они не видали и что вообще премило провели время.

После этого Хиальмар опять поехал домой; он побыл, в самом деле, в очень избранном обществе, хотя ему и пришлось для этого согнуться, сжаться и одеть мундир оловянного солдата.


Пятница.

-- Удивительно, как меня многие любят, в особенности пожилые люди! -- сказал Оле-Закрой-Глазки. -- Главным образом, те, у кого совесть нечиста. "Милый маленький Оле, -- говорят они, -- мы не можем никак закрыть глаз и так лежим напролет все ночи и видим все наши злые поступки, которые, как маленькие безобразные гномы, сидят у нас, на постели и обдают нас кипятком. Будь так добр, дорогой, прогони их, чтобы мы могли покойно поспать... -- и при этом вздыхают глубоко-глубоко. -- Мы с удовольствием заплатим тебе за это. Покойной ночи, Оле. Деньги лежат на подоконнике"... Но я ведь делаю это не за деньги, -- добавлял Оле-Закрой-Глазки.

-- Что мы будем делать сегодня ночью? -- спросил Хиальмар.

-- Я не знаю, хочется ли тебе опять побывать на свадьбе, не на такой, как вчера, а на совсем другой. Большая кукла твоей сестры, та, которая похожа на мужчину и которую зовут Германом, хочет жениться на кукле Гофте. Кроме того, сегодня день рождения кукол, и они получат много подарков. -- Знаю, -- сказал Хиальмар. -- Всегда, всегда, когда куклам нужны новые платья, сестра устраивает день рождения или свадьбу; она уже это раз сто проделывала.

-- Да, но сегодня ночью будут справлять свадьбу в сотый раз, а после сто первой уже никакой никогда больше не будет, поэтому сегодняшняя будет беспримерно хороша. Посмотри-ка.

И Хиальмар посмотрел в сторону стола. Маленький картонный дворец был весь освещен изнутри, а перед ним стояли и отдавали честь оловянные солдаты.

Нареченные, погруженные в задумчивость, -- на то у них, наверно, были свои причины, -- сидели на полу, прислонившись к ножке стола,

А Оле-Закрой-Глазки, одетый в черную бабушкину юбку, венчал их. Когда обряд венчания кончился, вся мебель затянула следующую песнь, переложенную на ноты карандашом; мелодия напоминала зорю:

Как ветер вольный, песнь звучит:

Поздравить "молодых" приятно...

У них -- невозмутимый вид, --

А почему -- вполне понятно:

Из лайки сшиты муж с женой,

Притом же оба -- из одной!..

Потом новобрачным стали подносить подарки, но они не обращали на съестное никакого внимания; им было довольно одной любви.

-- Что же мы переедем на дачу или отправимся путешествовать? -- спросил жених.

За советом обратились к ласточке, которая в своей жизни совершила много путешествий, и к старой придворной наседке, высидевшей пять раз цыплят. И ласточка стала рассказывать о теплых странах, где воздух так мягок, где тяжелые и большие висят гроздья винограда, где горы окрашены в цвета, которых здесь и не знают.

-- Да, но капусты там нет, -- сказала наседка. -- Я одно лето с моими цыплятами провела в деревне; там была песчаная яма, в которой мы могли разгребать песок; потом мы ходили на огород, где росла красная капуста. Вот было объеденье! Я не могу себе вообразить ничего лучшего!..

-- Да, но одна кочерыжка всегда похожа на другую, -- сказала ласточка, -- и потом здесь часто бывает плохая погода...

-- Мы к этому привыкли, -- сказала курица.

-- Здесь наступают холода и мороз...

-- Это хорошо для капусты, -- сказала курица. -- К тому же, и здесь бывает тепло. Помните, четыре года тому назад лето продолжалось пять недель. Стояла такая жара, что невозможно было дышать. К тому же, у нас тут нет разных ядовитых животных, какие есть там, у вас. Нет и разбойников... Только злодей может утверждать, что наша страна хуже других. Такой человек заслуживает, чтобы его вышвырнули вон... -- курица заплакала и продолжала: -- Я как-то тоже путешествовала в своей жизни. Я проехала в корзине двенадцать верст и не нашла в этом никакого удовольствия...

-- Да, курица -- женщина разумная, -- сказала кукла Софта. -- Меня тоже нисколько не интересуют горы, -- извольте то опускаться, то подниматься. Нет, уж лучше мы отправимся за ворота, в песчаную яму и прогуляемся но саду, где растет капуста...

На этом и порешили.


Суббота.

Ну, что же? Ты мне что-нибудь опять расскажешь? -- спросил Хиальмар, когда Оле-Закрой-Глазки уложил его в постельку.

-- Сегодня вечером мне некогда, -- сказал Оле-Закрой-Глазки и развернул над головой мальчика свой великолепный зонт. Взгляни на этих китайцев...

Зонтик походил на большую китайскую чашку с голубыми деревьями, остроконечными мостами и крошечными китайцами, которые стояли на них и кивали головами.

К завтрашнему дню нам придется разукрасить весь свет, -- сказал Оле, -- потому что завтра праздник -- воскресенье. Пойду взлезу на колокольню, посмотрю, чистят ли маленькие церковные гномы колокола, чтобы они звонили получше. А потом пройдусь но полю и взгляну, снимает ли ветер пыль с травы и листьев, а главное, -- это самая трудная работа, -- придется снести сверху и почистить все звезды. Я их сгребаю в фартук; но сначала придется перенумеровать и их, и дырочки, в которых они там наверху помещаются, а то перепутаешь, и они потом будут неплотно сидеть и посыпятся вниз одна за другой.


-- Знаете что, господин Оле-Закрой-Глазки, сказал старый портрет, висевший на стене, у которой спал Хиальмар, -- я прадедушка Хиальмара и очень вам благодарен за то, что вы рассказывали мальчику разные истории, но вы не должны забивать ему голову несообразностями... Взять с неба звезды... Они, подобно земле, -- широкообразные тела, и в этом их главное достоинство.

-- Благодарю тебя, старый дедушка... -- сказал Оле-Закрой-Глазки. -- Душевно благодарю... Ты -- глава семейства, ты прародитель, но всё-таки я старше тебя. Я -- древний язычник; греки и римляне называли меня "богом сна". Я бывал в самых аристократических домах, бываю там и теперь... Я знаю, как обращаться с великими и малыми мира сего... А теперь ты можешь говорить... -- и Оле-Закрой-Глазки ушел и унес свой зонтик.

Скажите пожалуйста! Скоро нельзя будет выражать своего мнения! -- сказал старый портрет; на этом Хиальмар проснулся.


Воскресенье.

Добрый вечер! -- сказал Оле-Закрой-Глазки, и Хиальмар кивнул головой, спрыгнул с постели и перевернул портрет прадеда лицом к стене, чтобы он не вздумал болтать по-вчерашнему.

-- Ну, теперь ты должен рассказать мне историю про пять зеленых горошин, которые уселись в одном стручке, и о петушьей ноге, которая ухаживала за куриными лапами, и о штопальной иголке, воображавшей, что она так же благородна, как настоящая игла.

-- Хорошенького понемножку, -- сказал Оле-Закрой-Глазки. -- Ты ведь знаешь, что я больше всего люблю тебе что-нибудь показывать. Сегодня мне хочется показать тебе своего брата. Его зовут так же, как и меня; только он ни к кому не приходил больше одного раза, а к кому он приходит, того берет с собой на лошадь и рассказывает ему сказки. Он знает всего две: одну такую прекрасную, какой в жизни никто никогда не слыхал, а другую страшную, ужасную, которую невозможно описать... -- и Оле-Закрой-Глазки поднял Хиальмара вверх на окно и сказал: -- Сейчас ты увидишь моего брата, другого Оле-Закрой-Глазки; его зовут смертью. Видишь, он вовсе не так ужасен, каким его рисуют на картинах в виде скелета, Нет, одежды его вышиты серебром, -- это самая красивая гусарская форма; плащ из черного бархата развивается у него за плечами. Посмотри, как он скачет...

И Хиальмар увидел, как этот другой бог сна ехал и брал с собой на лошадь стариков и молодых. Одних он сажал впереди на седло, других позади себя, но, прежде чем посадить, спрашивал: -- "А как обстоит дело с записью твоих грехов?" -- "Хорошо!" -- отвечали все. -- "Да, но позвольте, я сам взгляну", -- говорил он, и каждый должен был показать ему свои отметки, и тех, у кого стояли пятерки и четверки, он сажал впереди и рассказывал им чудную сказку, а тех, у кого были тройки и двойки, он помещал сзади, и им приходилось слушать страшную сказку; они дрожали и плакали и хотели спрыгнуть с лошади, но не могли, потому что кто садился на лошадь, сейчас же к ней и прирастал.

-- Да, но смерть -- чудный Оле-Люнь-Ой, -- сказал Хиальмар. -- Я его совсем не боюсь...

-- И не следует, -- сказал Оле-Закрой-Глазки. -- Смотри только, чтобы отметки у тебя всегда были хорошие...

-- Вот это очень поучительно! -- пробормотал портрет прадеда, -- Значит, не мешает иногда высказывать свое мнение... -- и он успокоился.

Вот тебе и сказка про Оле-Закрой-Глазки. Сегодня вечером он, может быть, сам расскажет тебе больше, нежели я...