# Письма к В. В. Вересаеву

Леонид Николаевич Андреев

Тургеневский ежегодник 2021 года.

Орёл: Картуш, 2022.


## ПИСЬМА ЛЕОНИДА АНДРЕЕВА К В. В. ВЕРЕСАЕВУ (1901-1916 ГГ.)


Публикация и вступительная статья А. П. Руднева


Леонид Андреев и В. В. Вересаев -- писатели, принадлежащие к одному поколению (Л.Андреев был на четыре года моложе). Кроме того, они являются уроженцами соседних городов -- Орла и Тулы, из которых, как известно, вышли почти все крупнейшие русские писатели. В начале XX века они оба входили в круг авторов, близких к горьковскому издательству "Знание" и общедемократическому крылу русской литературы в целом. Оба были активными участниками литературного кружка "Среда", собиравшегося в московском доме Н. Д. Телешова.

Отношения и переписка Л. Андреева с В. В. Вересаевым, несомненно, значительный и интересный историко-литературный факт вообще, в то же время это значительная страница биографии, как Андреева, так и Вересаева.

Ещё до личного знакомства Андреев и Вересаев хорошо знали друг о друге. Л. Андреев в одном из своих обозрений в газете "Курьер" очень высоко оценил книгу Вересаева "Записки врача", которая, как известно, явилась громким литературно-общественным событием и наделала много шума.

"... Когда на свет Божий появились "Записки врача" г. Вересаева,-- писал Л.Андреев,-- они были лишь ответом на потребности времени, и потому с такой исключительной горячностью отнеслось к ним довольно инертное общество. Беспощадно откровенный, правдивый до той высокой степени, когда правда является нагишом, искренне сомневающийся и не пытающийся скрыть своих сомнений, -- г. Вересаев жестко схватил быка за рога, а вместе с ним и тысяча рук уцепилась за них <...>. <...> Во всяком случае, если книжка г. Вересаева и не была совершенно неожиданным подарком (из ящика Пандоры), свалившимся безотносительно к потребностям читателя, как иногда кирпич валится на голову, если даже она оставила холодными и спокойными товарищей г. Вересаева, менее искренних и совестливых -- то в головах другой заинтересованной стороны, пациентах, она произвела решительный переполох. Именно переполох. Сомнениями заразить легче, чем верой, и какие бы способы примирения с медициной лично для себя не придумывал г. Вересаев -- читатель его весьма и весьма затруднится протянуть руку этой госпоже, столь двусмысленно ему представленной. Пришлось мне слыхать о некоторых людях, которые после книжки г. Вересаева стали докторов бояться. Конечно, это крайность, но по ней можно судить о настроении публики, побывавшей за кулисами"1.

В другой же статье Л.Андреев дал следующую, также чрезвычайно высокую оценку "Запискам врача": "По редкому бесстрашию, по удивительной искренности и простоте, книга г. Вересаева "Записки врача" принадлежит к числу замечательных явлений не только в русской, но и в европейской литературе. Не как заматерелый специалист, ушибленный своей специальностью до затмения рассудка, а как человек с широким общественным кругозором и чуткой совестью, приступает г. Вересаев к переоценке установившихся ценностей -- и нарисованная им картина сияет красками правды и истинной глубокой человечности. <...> нельзя не уважать г. Вересаева как смелого борца за правду и человечность. И если после книжки г. Вересаева вы полюбите его и поставите в ряды тех, перед которыми всегда следует снимать шляпу,-- вы отдадите ему только должное"2.

А в 1902 году в заметке "Рассказы Вересаева", подвергая критическому разбору такие получившие известность произведения Вересаева, как "В сухом тумане", "В одиночку", "В степи", "К спеху", Л.Андреев определил Вересаева-писателя как вечного и тревожного искателя правды, вдумчиво относящегося к окружающей действительности, страдающего за человека, который покорил весь мир и не может устроить своей собственной жизни. Это страдание и жалость, связанная с ним, дают ему (Вересаеву.-- А.Р.) особенно острое зрение, которое показывает нам то, мимо чего мы часто равнодушно проходим. И симпатичный талант автора, согретый, как лучами солнца, выстраданной любовью к людям, становится близким и дорогим для благодарного читателя..."3.

В конце того же 1901 года, когда вышли "Записки врача", Андреев пригласил Вересаева сотрудничать в газете "Курьер", где вскоре, в январе 1902 года, в рождественском номере, был опубликован рассказ "За права. Из летних встреч". К этому времени, несколько раньше, относится и начало их переписки, продолжавшейся с перерывами до марта 1916 года. Частично письма Андреева были опубликованы самим Вересаевым уже много времени спустя в тексте воспоминаний о Л. Н. Андрееве.

В своё время, во второй половине 1980-х годов все 16 сохранившихся писем Л. Андреева к В. В. Вересаеву были подготовлены к публикации в полном объёме и частично прокомментированы Евгением Андреевичем Зайончковским (1919-2001), родственником и наследником писателя, бесконечно преданным его памяти, бывшим страстным пропагандистом творчества Вересаева, публикатором ранее неизвестных текстов. Также им были переизданы некоторые забытые и редко печатавшиеся произведения Вересаева. Е. А. Зайончковский при своей жизни являлся хранителем дачи Вересаева на Николиной Горе, где организовал частный музей писателя, к сожалению, уже не существующий. В подготовке к печати и комментировании писем Андреева к Вересаеву принимал участие и автор этой статьи, работавший вместе с Е. А. Зайончковским, однако по не зависящим от нас, так сказать, "внетекстовым" причинам, эта публикация не увидела тогда света. В связи с этим также невозможно не вспомнить с благодарностью крупнейшего исследователя творчества Л.Андреева, сотрудника ИМЛИ Вадима Никитича Чувакова (1931-2004), принимавшего живое участие в расшифровке и комментировании писем. Теперь же мне пришлось это делать во многом заново одному.

Личное знакомство писателей, которое вскоре перешло в дружеские отношения, произошло в мае 1903 года в Ялте, хотя, как писал впоследствии Вересаев, "люди мы были во всём чудовищно разные"4. Андреев и Вересаев много тогда общались, а под влиянием Андреева Вересаев увлёкся фотографированием и сделал много фотографических снимков в Ялте.

На протяжении 1903 -- первой половины 1904 годов писатели часто виделись в Москве. Тогда же они вместе сфотографировались. В письме к М. Горькому от б или 7 февраля в ответ на просьбу Горького передать Вересаеву поклон, Андреев писал: "Викентьичу с удовольствием поклонюсь -- милый он человек, серьёзный и даже несколько торжественный"5.

Именно Л. Андреев привлёк Вересаева к участию в литературном кружке "Среда". На телешовских "Средах" писателям и деятелям искусства (среди них были Ф. И. Шаляпин и С. В. Рахманинов) давались шутливые прозвища, связанные с различными московскими наименованиями. Так, Вересаев за твёрдость и нерушимость взглядов получил звание "Каменный мост", в то время как Андреева первоначально прозвали "Ваганьково", но он так протестовал, что его "переименовали" в "Большой Новопроектированный переулок"6.

Как видно из писем этого времени, Андреев очень высоко ставил литературные мнения и суждения Вересаева, внимательно прислушивался к ним, прежде всего, естественно, по поводу собственных произведений, в частности, повести "Жизнь Василия Фивейского", которую читал Вересаеву и Ф. И. Шаляпину у себя на квартире в Грузинах в начале 1904 года.

Когда во время начавшейся русско-японской войны Вересаев уехал на фронт в Манчжурию в качестве военного врача, то перед отъездом, не имея тогда квартиры в Москве, оставил свои вещи у Андреева в его квартире в Среднем Тишинском переулке.

9 февраля 1905 года Андреев был арестован и заключен в Таганскую тюрьму за предоставление своей квартиры нелегальному собранию ЦК РСДРП. Во время обыска были обнаружены вещи, принадлежавшие Вересаеву, что фигурировало в полицейском протоколе7.

А ещё задолго до этого, в апреле 1904 года Андреев писал Вересаеву: "Эх, Викентий Викентьевич! На свете существует Крым, а Вы сидите в Туле", и всячески соблазнял своего корреспондента крымскими красотами, солнцем, морем и в присущей ему шутливой манере писал: "Вчера ноги мои два раза лазали на мыс Мартьян, и я вполне явственно слышал, как смеялись пальцы: большой -- благодушным басом, а мизинец тонким несколько истерическим хохотком: именно на нём-то существует мозоль. И большой сказал: "а каково-то сейчас пальцам Вересаева?" Маленький ехидно ответил: "они в калошах!"".-- И далее добавил: "Я вас очень люблю, Викентий Викентьевич, и мне очень вас не хватает"8.

В другом письме, посланном после 15 июля 1904 года также из Ялты, Андреев делился с Вересаевым своими впечатлениями и размышлениями по поводу кончины А. П. Чехова: "То, что творилось вокруг мертвого Чехова, похоже на извержение исландского гейзера, выбрасывающего грязь. Столько пошлости, подлости, наглости, лицемерия -- будто сбесилось стадо свиней. Поверить всем этим скотам -- так не было у них лучшего друга, как Чехов, а Чехов -- был другом только скотам. Даже Маркс (А. Ф. Маркс, издатель.-- А.Р.), про которого Чехов перед смертью писал: "обманут им глупо и мелко", возложил венок: "Лучшему другу"9.

В письмах Андреева к Вересаеву периода 1905-1906 годов содержатся многочисленные суждения о Русско-японской войне, о падении Порт-Артура, о современном политическом положении России и назревавших революционных событиях, которые Андреев поначалу приветствовал, подобно большинству демократически настроенной интеллигенции того времени, но затем наступило горькое разочарование. Позиция же Вересаева была более уравновешенной и последовательной. Хотя подобное разочарование также проявилось в его повести "К жизни" (1909).

"В России будет республика,-- писал Андреев,-- голос многих, отдающих себе отчет в положении дел"10. А в письме Вересаеву из Глиона (Швейцария) от 7 апреля 1906 года Андреев привёл строчку из стихотворения Н. В. Берга: ""На святой Руси петухи поют, скоро будет день на святой Руси". Революция! Да такое же привычное, узаконенное, почти официальное слово, как некогда полиция -- а как оно кажется свежему человеку?"11

Находившемуся тогда в действующей армии на Дальнем Востоке Вересаеву Андреев сообщает многие политические, литературные и прочие новости -- о демонстрации в Москве, о готовившейся конституции, о делегации представителей земства к Николаю II, о Горьком, Московском художественном театре, рассказах С. Г. Скитальца, о смерти 5-летнего сына И. А. Бунина Коли, о своём рассказе "Красный смех", который он определил как "дерзкую попытку, сидя в Грузинах, дать психологию настоящей войны"12. В уже приводившемся письме от 7 апреля 1906 года Андреев писал: "Дорогой и милый Викентий Викентьевич! Не писать надо, а увидеться и, прежде всего, расцеловать Вас в радости, что вы вернулись здравым и невредимым. По правде говоря, я очень боялся за вас -- как-то вы всю эту чертовщину выдержите. Однако выдержали -- я читал Ваши рассказы в "Мире Божьем""13. (Имеются в виду рассказы Вересаева о японской войне "Исполнение земли" и "На отдыхе" // Мир Божий, 1906. No 2, 5, 7).

В письмах Андреева этих лет громко звучало суровое осуждение военно-полевых судов и смертной казни, что затем с такой силой было изображено в знаменитом "Рассказе о семи повешенных" (1908).

"Военно-полевые суды <...> только сумасшедшие могут их принимать -- рассуждать о них! Рассуждать! Как можно "рассуждать" о военно-полевых судах, не будучи свихнутыми?"14 В этом же письме, посланном из Берлина, Андреев сделал следующее замечание по поводу немцев: "Очень не люблю немцев, душе моей они противны. Вам смешно покажется: в зоологическом саду я чувствую себя больше в компании, в содружестве со всеми этими гориллами, слонами и вороньём, чем в любом кружке немцев"15.

27 ноября в предместье Берлина, Грюнвальде, от послеродовой горячки умерла жена Андреева Александра Михайловна, оставив Андрееву новорожденного сына Даниила. В своих воспоминаниях Вересаев писал об этом так: "Смерть Александры Михайловны как будто вынула из его души какой-то винтик, без которого всё в его душе пришло в расстройство"16.

Андреев крайне тяжело переживал утрату горячо любимой жены, потерял всякое душевное равновесие и был на грани душевного заболевания. Письмо, посланное Вересаеву с Капри, показывает это его тяжелейшее душевное состояние.

"О себе писать не стану много,-- писал Андреев.-- Для меня и до сих пор вопрос, переживу ли я смерть Шуры или нет -- конечно, не в смысле самоубийства, а глубже. Есть связи, которые нельзя уничтожить без непоправимого ущерба для души. И для меня отнюдь не праздный вопрос, не пустячное сомнение -- не похоронен ли вместе с нею и Леонид Андреев"17. И далее в этом же письме -- о своих детях: "Дидишка (старший сын Андреева Вадим.-- А.Р.) очень милый и смешной малый. Говорят, и Данилка тоже ничего, но того я не знаю и как-то -- стыдно сознаться -- совсем не люблю"18.

В конце марта 1907 года Вересаев поехал на Капри специально для того, чтобы поддержать Андреева и как врач, и как человек. Однако врачебное участие Вересаева не вполне состоялось, так как Андреева начал обижать такого рода подход к нему как к душевнобольному. И вскоре между писателями начало происходить явное охлаждение, о чём Вересаев подробно вспоминал впоследствии в своих мемуарах. Вересаев открыто осуждал тот богемный образ жизни, который вёл Андреев, его пристрастие к алкоголю и разного рода эксцессы (особенно в публичных местах), с этим связанные. Андреева же, в свою очередь, раздражала известная прямолинейность и ортодоксальность Вересаева. Поэтому отношения между ними, в особенности начиная со времени окончательного переезда Андреева из Москвы в Петербург, почти прерываются.

Только в марте 1916 года Андреев обратился к Вересаеву с письмом, написанном на бланке Всероссийского союза городов помощи больным и раненым воинам с просьбой принять участие в благотворительной лотерее. Это было его последнее письмо к Вересаеву. Неофициальная его часть исполнена жалоб на нездоровье: "... и печень, и пищеварение, и мочекислый диатез, и полное расстройство нервной, сосудодвигательной и других систем. И постоянная, почти непрерывная головная боль"19. (Андреев в это время находился на лечении в клинике Ф. Ф. Штейна в Петрограде).

Можно предположить, что, скорее всего, Вересаев ему ничего не ответил, а на просьбу не откликнулся.

А двумя месяцами раньше, в январе 1916 года произошёл инцидент в московском "Книгоиздательстве писателей", когда при выборах состава редколлегии Вересаев как один из редакторов голосовал против избрания Андреева как представителя чуждого ему нереалистического направления. Но вместе с тем это не помешало "Книгоиздательству" в 1915-17 годах выпустить 3 тома собрания сочинений Андреева.

В последние годы жизни Андреева, совпавшие с революционными событиями, а затем эмиграцией, пути писателей разошлись окончательно. Андрееву последних лет принадлежат почти сплошь пренебрежительно-негативные отзывы о Вересаеве, который принял революционные перемены в России. Так, в письме к И. А. Белоусову от 19 ноября 1917 года Андреев спрашивал: "... Сообщи мне, кстати, кто тот большевистский атаман Смидович -- неужели наш Вересаев?". Это был, однако, не Вересаев, а его троюродный брат Пётр Гермогенович Смидович (1874-1935), известный большевистский деятель, в первые годы после революции бывший "мэром" если говорить современным языком, Москвы.

А в другом письме к тому же старому московскому приятелю И. А. Белоусову от 15 марта 1918 года из Финляндии Андреев называет Вересаева "античным Вресашей", тем самым делая иронический намёк на переводческую деятельность Вересаева20.

12 сентября 48-летний Андреев скоропостижно скончался от разрыва сердца в финской деревне Нейвола на даче своего приятеля, драматурга Ф. Н. Фальковского. Вересаеву же предстояла ещё долгая жизнь, он, как известно, пережил своего современника и знакомого -- умер в 1945 году известным писателем советской литературы. В 1922 году в петроградском альманахе "Утренники" впервые были опубликованы воспоминания Вересаева об Андрееве, которые впоследствии автор многократно переиздавал и перерабатывал.

Такова, в основном, история личных и литературных отношений двух писателей-сверстников, шедших "чудовищно" разными жизненными и литературными путями, которые, как видим, иногда пересекались.

Письма Леонида Андреева печатаются по автографам, хранящимся в РГАЛИ в фонде В. В. Вересаева (ф. 1041). Ксерокопии были мне в своё время любезно предоставлены В. А. Зайончковским.

Местонахождение писем Вересаева к Андрееву не установлено -- возможно, они могли оказаться за рубежом у кого-либо из детей или наследников Андреева.

Письма печатаются по современным нормам русского языка. Некоторые особенности правописания Андреева сохраняются, например, географических названий (Манджурия вместо Манчжурия) и т.д. Не имея возможности еще раз ознакомиться с сохранившимися конвертами, автор устанавливает датировки писем, в основном, на основании помет о датах их получения, сделанных Вересаевым, а также, в некоторых случаях, по содержанию.

Редакция сборника приносит глубокую благодарность ведущему научному сотруднику Института русской литературы (Пушкинский дом) Н. П. Генераловой за помощь в подготовке к публикации писем Л. Н. Андреева к В. В. Вересаеву.


## No 1. 6 декабря 1901 г. Москва


Многоуважаемый

Викентий Викентьевич!


Заведуя беллетристикой в "Курьере", обращаюсь к Вам с просьбой не отказать в Вашем сотрудничестве. Газета порядочная, а цензура ее душит, и только при поддержке со стороны сильной литературной братии она может ожить. В настоящее время уже подобралась хорошая компания, и если Вы войдете в нее, это будет радостью для всех нас.

Если найдется что-нибудь подходящее (по размерам, а тема всякая годится), то дайте для рождественского номера21. Плата у нас -- 10 копеек.

Вероятно, Вы не получаете "Курьера". Посылаю поэтому вырезки из сегодняшнего номера22. Одна из них, "Впечатления", даст Вам представление (хоть и не полное, благодаря цензору) о моем искреннем к Вам отношении.


Глубоко уважающий Вас

Леонид Андреев.


Письмо на бланке газеты "Курьер". В левом верхнем углу штамп: Ежедневная газета / КУРЬЕР / 6 декабря 1901 г. (дата вписана рукой Андреева) / Москва. / Редакция -- Трехпрудный пер., дом No 9-й / Контора -- Петровские линии, подъезд No 2-й.

На конверте адрес рукой Андреева: Заказное. Тула. Викентию Викентье-вичу Смидовичу-Вересаеву Рукой Вересаева проставлен номер и дата получения письма: No 1.11 дек<абря> 1901 г.


## No 2. Около 28 ноября 1902 г. Москва


Многоуважаемый

Викентий Викентьевич!


Горячее спасибо за присланные Ваши книги23;* получение их было для меня большою радостью. Жалко, что я не скоро могу отблагодарить Вас своим вторым томом:24" думал выпустить его к Рождеству, а вышло так, что дай Бог к будущей осени. Здоровье плохо -- вот беда. Нервы как у собаки, возле которой играют на скрипке, и как ни лечусь, а починить их все не могу. После семнадцати лет бросил курить -- второй месяц не курю -- разве при этих условиях что-нибудь путное сделаешь? У меня единственное желание -- причинять людям неприятности.

И большая к Вам просьба (неприятность?): дайте рассказик для "Курьера". Беллетристический отдел начал немного налаживаться, с охотою идет к нам молодая, совсем еще зеленая, но талантливая молодежь -- нужно, чтобы не забывали нас Вы, иначе уйдет и молодежь, и читатель. (Вы -- люди с крупным именем и определенной художеств<енной> и нравственной физиономией).

Буду ждать. Еще раз благодарю и крепко жму руку


Ваш Леонид Андреев.


* На листе бумаги с монограммой: Леонид Николаевич / АНДРЕЕВ / Москва, Средняя Пресня, д. Гвоздевой.

** На конверте рукой Андреева: Заказное. Тула. Доктору Викентию Викентьевичу Смидовичу (Вересаеву). Внизу письма рукой Вересаева дата получения письма: 4 дек<абря> 1902 г.

Датируется на основании пометы В. В. Вересаева.


## No 3. 14 августа 1903 г. Москва


14 августа 1903 г.


Дорогой Викентий Викентьевич!


Подходит зима -- не передумали Вы начет Москвы? Это вопрос не праздного любопытства: для меня и Шуры очень важно, будете ли Вы жить в Москве или нет. Штука в том, что наша короткая встреча оставила такое впечатление, какого давно не давали люди. И кажется мне, что мы можем сойтись -- близко сойтись, хорошо сойтись. Я уже вижу, как будем с Вами говорить, и самое приятное, еще не знаю о чем. О чем-то особенном, совсем особенном и интересном, о чем уже давно хочется поговорить.

Итак: приедете или нет? Квартир сейчас в Москве много и дешевы они. Я нанял особняк в десять комнат (одна для Вас на случай Вашего приезда) за 1200 р. Если приедете в начале сентября, совершенно успеете подыскать квартиру и прочее -- вместе оборудуем дело. И когда переселитесь, вместе будем, если это будет для Вас удобно, исследовать старую и новую Москву. Сейчас сын схватил письмо и измял, но не хочется переписывать. (У бедного мальчишки насморк, жарок, задыхается и плачет, и мы с женой чуть не плачем вместе с ним).

Лето, до половины июля, держал себя дальше от работы и баловался стереоскопом. Великолепная штука! Такие снимки есть -- восторг один. Когда будете в Москве, я отпечатаю для себя Ваши негативы, а Вы мои, какие стоющие. Как все складывается!

Последний же месяц писал и написал большой рассказ под заглавием: "Жизнь Василия Фивейского"25. Замысел рассказа важный, но выполнение мизерное -- придется поработать еще. Жаль, что не могу прочесть Вам.

Приезжайте, очень и очень ждем. Числа, вероятно, до 25-го проживем на даче (ст. Бутово, моск<овско>-кур<ской ж.д.>, дача Москвина), а там в Москве: Замоскворечье, Б<ольшая> Якиманка, Сорокоумовский пер., д. бывший Кудрявцева. Останавливайтесь обязательно у нас.

Шура кланяется.


Ваш Леонид Андреев.


На конверте адрес рукой Андреева: Заказное. Тула. Викентию Викентьевичу Смидовичу. Помета рукой Вересаева: No 3.


## No 4. 18 сентября 1903 г. Москва


Дорогой Викентий Викентьевич! Верно -- москвич проклятый! Ведь каждый день собирался писать Вам -- дважды писал -- и не посылал, ибо обстоятельства менялись и содержание писем отставало. С первой квартирой вышел дебош -- начали искать новую; сбились с ног искавши, нашли, дали опять задаток; нехороша -- нашли новую, дали задаток, и уже окончательно. Но адреса не скажу, пока сам не побуду и не переселюсь на квартиру: ибо -- сейчас, 17-го, все еще сижу на даче. Перееду, кажется, послезавтра. Хотя кто ж его знает.

Все уже уложено. Пишу остатками чернил и остатками разума, растраченного в поисках квартиры. Остатками же души радуюсь предстоящей встрече. Много говорить! О болезни и о здоровье, о людях, а главное, о себе.

Извинитесь за меня особенно перед Вашей женой. Такое свинство! Настоящий москвич! Еще не знакомы, а уже извиняться нужно. Москвич!


Ваш Леонид Андреев.


На конверте адрес рукой Андреева: Москва. Пречистенка, д. Полянских. Викентию Викентьевичу Смидовичу. Помета рукой Вересаева: No 4. Датируется на основании почтового штемпеля (?).


## No 5. 13 декабря 1903 г. Москва


Дорогой Викентий Викентьевич! В СПБ я передал Короленко о желании "Среды" повидать его26. Теперь он приехал, но до среды остаться не может -- посему приходите в понедельник вечером с М<арией> Г<ермогеновной>27 ко мне.

Крепко жму руку.


Ваш Леонид Андреев.


P. S. Я человек мнительный, и показалось мне, что Вы относитесь ко мне иначе, чем раньше. Правда это? Сейчас я не хотел писать об этом, но не выдержал.

На конверте адрес рукой Андреева: Пречистенка, д. Полянских. Викентию Викентьевичу Смидовичу. Помета рукой Вересаева: No 5, 13 дек<абря> 1903.

Датируется на основании пометы Вересаева. Очевидно, письмо было получено им в день отправления.


## No 6. Начало января 1904 г. Москва


Дорогой Викентий Викентьевич! Рассказ будет переписан только сегодня, к вечеру -- потому вчера и не прислал. Приходите же нынче с М<арией> Г<ермогеновной> -- хочется прочесть и услышать, к добру ли все сие или к худу.


Ваш Леонид Андреев.


В нижней части письма рукой Вересаева: "Жизнь Василия Фивейского",-- этот рассказ Л. Н. читал у себя на квартире Шаляпину и мне,-- помнится, в январе-февр<але> 1904 г. В. Вересаев.

На конверте без почтовых штемпелей адрес рукой Андреева: Викентию Викентьевичу Смидовичу. Пречистенка, д. Полянских.

Датируется по записи Вересаева и по "Летописи жизни и творчества Ф.И.Шаляпина"28 (М., 1988. Кн. 1. С. 263), согласно которой Шаляпин уехал из Москвы в Петербург 21 января 1904 г.


## No 7. 9 января 1904 г. Москва.


Дорогой Викентий Викентьевич! Забыв божественные слова Спасителя: "не судите да не судимы будете" (Иоанн. 2.36), а равным образом "поднявший меч, от меча и погибнет" (Ев. от Л. 12.4), а также "пусть бросит в нее камень тот, кто сам не грешил" (Ев. от Мат. 8.14),29 совершенно не считаясь с тем, что говорит свящ<енник> Петров30 на столбцах "Русского Слова", а равно и в других повременных изданиях -- Московская судебная палата завтра, 10 янв<аря>, в субботу, в самый день предполагаемой прогулки нашей, твердо вознамерилась судить меня по ст. 1492 Ул<ожения> о нак<азаниях>31. Каковое обстоятельство, не имеющее себе равных в истории цивилизации (см. Гиббона, История Римской империи, в 6 томах)32, приводит меня к мысли, что с одной стороны, божественные слова Спасителя сказаны им зря, а с другой -- что прогулка наша должна быть перенесена на другое число, каковое, т.е. число, предоставляю на Ваше усмотрение. Не умолчу о том, что, если бы Вы, сочувствуя, пришли в суд и тем дали мне возможность выплакать на груди Вашей (боясь заглядывать в сущность вещей, дабы не быть заподозренным в метафизической ереси, выражусь яснее: на жилетке Вашей) всю горечь обманутых надежд -- то было бы это хорошо. Ибо, по окончании позорного судилища мы могли бы, надев калоши и прочую видимость, совершить ту самую прогулку. Которая, как уже сказано, предполагалась к совершению в предположении, что еще существуют законы божеские. О времена, о нравы! Сам многозубый, точнее, зубообильный крокодил сжалился бы над несчастным -- а между тем мы видим, что прокурор, еще не износив тех штиблет, в которых обвинял меня перед Ок<ружным> судом, уже снова точит меч кривосудия. Того ли мы могли ожидать, призвавши варягов?


Ваш Леонид Андреев.


На конверте адрес рукой Андреева: Викентию Викентьевичу Смидовичу. Пречистенка, д. Полянских.

В верхней части письма пометы рукой Вересаева: No 7, 1903-<190>4. Датируется по содержанию и помете Вересаева.


## No 8. Апрель 1904 г. Ялта


Эх, Викентий Викентьевич! На свете существует Крым, а Вы сидите в Туле. Как тут не поверить в Бога, карающего маловеров, Неверов и позитивистов! Звать вас не зову, чувствую, что не приедете, но от критики Ваших действий, а равно от соблазна удержаться не могу. Ваши действия -- разве это действия? Это преступное бездействие и превышение власти, которую Господь Бог дал вашему духу над вашим телом, никак, видимо, не ожидая, что вы это тело запрячете в дыру к вящему его ущербу и поношению. Голова у вас жива, особенно на средах, достаточно; надо же дать пожить и ногам, и груди, и носу, и глазам. Вы послушайте, как живет мой нос: вначале, от массы впечатлений, он схватил насморк и два дня вертелся у меня на лице как оглашенный. Потом успокоился, нюхнул там, нюхнул здесь и сказал: ах, хорошая жизнь! На всем полуострове, где я ни бывал, основной запаховый тон -- горьковато-душистый запах можжевельника, которым здесь топят печи. Потом -- соленый, глубокий, влажный, широкий запах моря, а за ним тьма тьмущая приватных запахов, как-то: сосны, пыли, всевозможных цветов. Иногда носу моему кажется, что здесь и камни пахнут. С утра нос начинает свою работу. Поспешно отделавшись от старых запахов колбасы, масла и чая, он выходит наружу и целиком погружается в крымские ароматы. И под конец сам он становится, как флакон с духами, и стоит мне чхнуть, чтобы наполнить комнату дивным благоуханием.

А глаза! А уши! А ноги! Таких мозолей, как у меня сейчас, в Москве за деньги не купишь, даже у Мюр-Мерелиза. Вчера ноги мои два раза лазали на мыс Мартьян, и я вполне явственно слышал, как смеялись пальцы: большой -- благодушным басом, а мизинец тонким, несколько истеричным хохотком: именно на нем-то существует мозоль. И большой сказал: а каково-то сейчас пальцам Вересаева? Маленький ехидно ответил: они в калошах.

Я вас очень люблю, Викентий Викентьевич, и мне очень вас не хватает. Если станет там скучно, приезжайте сюда. Одного дядю Елпатия33 поглядеть -- удовольствие большое и чисто крымское. В Москве он другой.


Крепко любящий

Леонид.


В верхней части первой страницы письма пометы рукой Вересаева: Апрель 1904 г., No 8.

Конверт не сохранился. Датируется по помете Вересаева.


## No 9. Июль (после 15) 1904 г. Ялта


Дорогой и милый Викентий Викентьевич! Так же трудно сейчас писать письма, как в то, вероятно, время, когда каждый час ожидали люди либо пришествия антихриста, либо Христа. События бегут с силой и какой-то внутренней железной необходимостью, и старая мысль русская, многократно обманутая и обманувшаяся, путается и теряется в догадках. Когда и чем кончится война? Кто будет министром? К чему всё сие? Только сумасшедший может верно ответить на эти вопросы. Но за углом сидит кто-то -- сидит -- это мы все знаем.

Так жаль, что Вы уезжаете, уехали. Мысли ваши интересны, а сами вы такой, что не любить нельзя -- в голове моей и в сердце остается пустая комната, всегда пустая, всегда готовая к вашему приезду. И вы приедете, я это знаю, и вы напишете что-нибудь большое о русских людях на войне34. Это страшно интересно. Если бы я был здоров, я поехал бы на войну обязательно.

Для меня лето пропало. Животный восторг первых дней прошел, и начался длительный кошмар жары, солнца, убийственного безделья. Два месяца не было дождя и два месяца один день был похож на другой. Первая осень, когда я ничего не пишу и хуже того -- ничего в мыслях не приготовил для работы, ибо не мог думать. Боюсь, как бы не пропала зима от этого. Нейрастения -- только усилилась.

На днях едем в Москву. Пишите туда. Нужно сборник памяти Чехова. Вероятно, примет участие вся "среда" -- я еще не толковал об этом. Будут воспоминания и рассказы, едва ли -- статьи. Как вы -- в состоянии ли будете и захотите ли что-нибудь дать?

То, что творилось вокруг мертвого Чехова, похоже было на извержение исландского гейзера, выбрасывающего грязь. Столько пошлости, подлости, наглости и лицемерия -- будто сбесилось стадо свиней. Поверить всем этим скотам -- так не было у них лучшего друга, как Чехов, а Чехов -- был другом только скотам. Даже Маркс,35 про которого Чехов перед смертью писал: "обманут им глупо и мелко", возложил венок "лучшему другу".

Неделю перепадают дожди, похолодало -- и я немного очухался. В голове копошится что-то -- съезжаются мысли, как дачники осенью в город. Много думаю о себе, о своей жизни -- под влиянием отчасти статей о В. Фивейском. Кто я? До каких неведомых и страшных границ дойдет мое отрицание? Вечное "нет" сменится ли оно хоть каким-нибудь "да"? И правда ли, что "бунтом жить нельзя"?

Не знаю. Не знаю. Но бывает скверно.

Смысл, смысл жизни -- где он? Бога я не прийму, пока не одурею, да и скучно -- вертеться, чтобы снова вернуться на то же место. Человек? Конечно, и красиво, и гордо, и внушительно -- но конец где? Стремление ради стремления -- так ведь это верхом можно поездить для верховой езды, а искать, страдать для искания и страдания, без надежды на ответ, на завершение, нелепо. А ответа нет, всякий ответ -- ложь. Остается -- бунтовать, пока бунтуется, да пить чай с абрикосовым вареньем.

А красив человек,-- когда он смел и безумен и смертью попирает смерть. Вы читали "Марсельцев"?36 Оборванные, они шли в Париж спасать свободу и пели "Марсельезу". Пели и шли, пели и шли. В Париже их обкорнали, и теперь, сто лет спустя, французская свобода возложила пышный венок на гроб русского министра Плеве. На это всё наплевать. Главное -- пели и шли, пели и шли. В этом есть что-то очень убедительное, очень большое, и мне всегда легче становится при воспоминании о марсельцах. Как будто здесь кроется ответ.

Вероятно, я еще жив. Меня, помимо абрикосового варенья, очень трогает, очень волнует, очень радует героическая, великолепная борьба за русскую свободу. Быть может, все дело не в мысли, а в чувстве? В последнее время я как-то особенно горячо люблю Россию -- именно Россию. Все землю не люблю, а Россию люблю, и странно -- точно ответ какой-то есть в этой любви. А начнешь думать -- снова пустота.

Ну, буде городить. Напишите мне. Крепко жму руку и целую Вас.


Ваш Леонид Андреев.


<Рукой А. М. Андреевой>:


Дорогой Викентий Викентьевич!


Посылаю Вам пока несколько снимков. Некоторые из них приняли зеленоватый оттенок, но это оттого, что я перестаралась и передержала их в фиксаж-веропсе.

Крепко жму руку Вашу.


Ваша А. Андреева.


В верхней части первой страницы письма помета рукой Вересаева: No 10, июль 1904 г. Здесь либо ошибка получателя в счете, либо письмо No 9 не сохранилось.

Конверт не сохранился.

Датируется на основании пометы Вересаева и по содержанию.


## No 10. Конец декабря 1904 г. -- 6 февраля 1905 г. Москва


Милый и дорогой Викентий Викентьевич! Пропущу: объяснение в любви, искренней и горячей; сожаление, что Вас с нами нету и что Вы там; -- и прямо перейду к тому, что Вам всего интереснее, к положению российских дел. Была "весна" -- Вы это знаете. Заговорило все и вся, заговорило горячо, сердито, откровенно -- и прямо о конституции. Смысл такой: никакие частичные реформы не помогут, пока не будет конституции. Правительство слушало и молчало, Свято-полк37 принимал благодарность и мироволил -- но гласный съезд председателей зем<ских> управ разрешен однако не был. Разговоры продолжаются. Демонстрация в СПБ -- с избиением. Демонстрация в Москве -- с тем же. И тут Высочайшее38 -- "нахожу заявление дерзким и нетактичным" черниговскому предводителю и "прочел с удовольствием" -- тамбовским холопам, устроившим патриотический банкет с полицмейстером во главе. И тотчас же бледный и ничтожный "указ" и наглое "правительств<енное> сообщение"39.

Настроение определилось сразу, газеты выцвели, реакция закопошилась, везде заговорили о "зиме". Но ненадолго. Опять в какие-то щели пополз либерализм, и опять началась всесторонняя разделка правительства -- падение П<орт>-Артура было триумфом "дерзости": огромное большинство газет резко и грубо, с необычайной прямотой наплевало в физиономию правительству; многие требовали мира. Несколько "предостережений" и запрещений розницы явились только доказательством слабости.


6 февраля 1905 г.


Продолжаю письмо почти через 1 1/2 месяца. События идут так быстро, что нет возможности ориентироваться и подвести итоги. Они в будущем, эти итоги, а сейчас ясно одно: Россия вступила на революционный путь. Не знаю, в каком виде доходят до Вас события, вероятно, значительно смягченные, и знаете ли Вы, что в России действительно революция. Несколько баррикад, бывших в СПБ. 9 января, к весне или к лету превратятся в тысячу баррикад. В России будет республика -- это голос многих, отдающих себе отчет в положении дел.

Не стану приводить фактов, их слишком много, и разнообразны они: нужна целая книга, чтобы передать их. Последние факты: убийство Сергея Александр<овича> и совещание в СПБ. о созыве земского собора. Поводом к убийству Вел. князя послужило избиение на улицах Москвы демонстрантов 5 и б декабря -- тогда же социал-революционеры "приговорили" его и Трепова к смерти, о чем оповестили всех прокламациями. И все, и сам С. А. ждали, и казнь совершилась. Собор, в том виде, как предполагает его правительство -- ерунда, обман, новая глупость. Никто не надеется на то, что можно устроить все мирным путем -- даже с<оциал>-д<емократы>, как видно из их манифестов, все усилия обращают на приобретение оружия.

Горький и Пешехонов40 еще сидят в Петропавловке; за границей и в России ведется сильная агитация в пользу Горького, но результатов еще никаких. Когда Г<орького> арестовали, Мария Федоровна41 была опасно больна, почти при смерти, но теперь поправляется. Навещает Горького Екатерина Пав<ловна> (жена).

Вы говорите: ни одной мысли в голове не осталось, кроме революции, революции, революции. Вся жизнь сводится к ней -- даже бабы рожать, кажется, перестали, вот до чего. Литература в загоне -- на "Среде" вместо рассказов читают "протесты", заявления и т.п.

"Дачники" Горького оказались неудачной, слабой вещью мелко обличительного характера. Они помещены в III сборнике "Знания", который посылаю Вам без надежды, однако, что дойдет. Там же Вы найдете мой "Красный смех" -- дерзостную попытку, сидя в Грузинах, дать психологию настоящей войны. Как его пропустила цензура, тайна Пятницкого;42 в подцензур<ных> газетах даже о рассказе писать не позволяют. Отношение публики к рассказу очень хорошее; критики в большинстве тоже; Буренин разнес бешено: называет "зеленой белибердой"43. Писал я рассказ 9 дней (5 печ<атных> листов) и совсем развинтился -- уж очень мучительная тема. И с тех пор ничего не делаю.

Елпатьевские и Кулаков44 в СПБ. Скиталец и Чириков живут в Москве. Скиталец написал 2 хорошеньких рассказа,45 Чириков с успехом поставил в "Художест<венном> театре" пиесу -- "Ивана Мироныча". Богданов и компания почему-то ушли из "Правды"46 -- мне они ничего не сказали и не предупредили; Б<огданов> сейчас в рублевом журнале "Р<усская> жизнь", конкурирующего с "Жур<налом> для всех". Миролюбов47 со всеми ними, кроме Горького, поссорился и Волжского48 -- Бога, убрал. Горький, между прочим, совершенно порвал с Художеств<енным> театром и перешел к Коммиссаржевской. У Ивана Бунина умер единственный пятилетний сынишка.

Ужасно жаль, что Вас нету с нами. Я постоянно вспоминаю о Вас и скучаю. Судя по газетным разговорам, к весне будет мир -- хоть бы!

Целую крепко и жду. Крепко-крепко.


Ваш Леонид Андреев.


На конверте адрес рукой Андреева: Заказное. Дальний Восток. 6-й Сибирский корпус, 72 пехотная дивизия, 286 полковой госпиталь. Врачу Викентию Викентьевичу Смидовичу

На письме и конверте пометы Вересаева: No 11.

Датируется по содержанию: продолжая и заканчивая письмо 6 февраля 1905 г., Андреев указывает, что начал его почти полтора месяца назад.


## No 11. Конец марта 1906 г. Глион


Дорогой и милый Викентий Викентьевич!


Не писать надо -- а увидеться и прежде всего расцеловать Вас, в радости, что Вы вернулись здравым и невредимым. По правде говоря, я очень боялся за Вас -- как-то Вы всю эту чертовщину выдержите. Однако, выдержали и работаете -- я читал Ваши рассказы в "Мире Божьем"49 -- и стало быть все хорошо. А писать все-таки трудно, прямо невозможно -- так невероятно много накопилось нового.

Мои родственнички сделали глупость: до сих пор не доставили мне Вашего письма. Так и не знаю, что в нем, и пишу так, как будто ничего не получено.

Помните: зима, наш сад в Москве, снежки -- и голос из-за забора, голос грядущей черной сотни: Алексеева браните?50

С этим как будто моментом, именно с этим, кончается для меня старое, то старое, что было до -- все, что дальше, это уже новое. Смерть Чехова, тяжелая, бессмысленная, точно увенчивающая и кончающая собою старую Россию, растущая духота, в которой дышать нечем, почти отчаяние -- и трижды благословенный громовой удар Сазонова51. И благодатный, шумный дождь революции. С тех пор ты дышишь, с тех пор все новое, еще не осознанное, радостно-страшное, героическое. Новая Россия. Все пришло в движение. Падает и поднимается, разрушается и формируется вновь, меняет контуры и линии, меняет образы. Маленькое становится большим, большое -- маленьким; со знакомыми надо знакомиться вновь, с друзьями -- дружиться. Вот и мы с Вами: разошлись как будто друзьями (или приятелями?), а что мы теперь -- не знаю.

Как Вы? Как Вы увидели и почувствовали это новое? Что оно дало Вам? Это ужасно интересно для меня. Помните: на святой Руси петухи поют -- скоро будет день на святой Руси52. Революция!.. Да такое же привычное, узаконенное, почти официальное слово, как некогда полиция -- а как оно кажется свежему человеку?

Познакомимся. Я -- как был, так и остался, вне партий. Люблю, однако, социал-демократов как самую серьезную и крупную революционную силу. С большой симпатией отношусь к социал-революционерам. Побаиваюсь кадетов, ибо уже зрю в них грядущее начальство, не столько строителей жизни, сколько строителей усовершенствованных тюрем. Об остальных можно не говорить.

Как человек благоразумный гадаю надвое: либо победит революция и социалы, либо квашеная конституционная капуста. Если революция, то это будет нечто умопомрачительно-радостное, великое, небывалое, не только новая Россия, но новая земля. Если кадеты -- то в Европе прибавится одной дрянной конституцией больше, новым рассадником мещан. Наступит история длинная и скучная. Власть укрепится, из накожной болезни станет болезнью органов, крови -- и мой ближайший идеал -- анархиста-коммунара -- уйдет далеко. Здесь, в Европе, я понял, что значит уважение к закону -- болезнь ужасная, почти такая же, как уважение к собственности.

Будучи пессимистом, склоняюсь на сторону второго предположения: победят кадеты. Их опора -- все мещанство мира, т.е. ...

В общем, все что я видел -- не поколебало устоев моей души, моей мысли; быть может, еще не знаю -- сдвинуло их в сторону пессимистическую. Вернее, так: человека, отдельного человека, я стал и больше ценить и больше любить (не личность, а именно отдельного человека: Ивана, Петра...), но зато к остальным, к большинству, к громаде испытываю чувство величайшей ненависти, иногда отвращения, от которого -- жить трудно. Революция тем хороша, что она срывает маски -- и те рожи, что выступили теперь на свет, внушают омерзение. И если много героев -- то какое количество холодных и тупых скотов, сколько равнодушного предательства, сколько низости и идиотства. Прекрасная Франция, заряжающая на свой счет ружья наших карательных отрядов! Да и все они. Можно подумать, что не от Адама, а от Иуды произошли люди -- с таким изяществом, с такою грацией совершают они дело массового, оптового христопродавчества.

Моя литература? В общем Вы ее знаете. Из нового -- недавно закончил драму "Савва"53 -- печальную повесть о некоем юноше, который вздумал лечить землю огнем, а его ударили палкой по голове, и от этого он умер. Не знаю, что за вещь. Читал ее одному только Горькому -- ему нравится. Верно одно: нецензурна свыше всякой меры.

Горький, кстати, третьего дня уехал с М<арией> Ф<едоровной> в Америку. Пробыл здесь, в нашем пансионе, две недели, и был мил -- как только может быть мил, когда захочет.

Господи, как хочется не писать, а говорить, говорить! И как хочется в Россию -- а не советуют, говорят, что меня обязательно посадят. Как глупо!

Пишите! Кто Вы и все такое. Я Вас очень люблю, Викентий Викентьевич, как "отдельного человека", и так мне хочется своей головой прикоснуться к Вашей! И Шура Вас любит. Пишите!

Адрес: Suisse. Glion. Hôtel Champ-Femri, Leonid Andreeff.


Ваш Леонид Андреев.


На конверте адрес рукой Андреева: Recommandé. Russie. Tula, à m-r Smidowitsch. Россия. Тула. Викентию Викентьевичу Смидовичу-Вересаеву Улица Гоголя.

В правой верхней части первой страницы письма пометы Вересаева: No 12, 7/IV 906 г. Глион.

Датируется по помете Вересаева, дате получения письма.


## No 12. Октябрь -- 7 ноября 1906 г. Берлин -- Грюневальд


Дорогой и милый Викентий Викентьевич!


Не пишу Вам по довольно-таки странной причине: очень хочется говорить с Вами. Так хочется, что письмами этого желания не исчерпаешь -- как наперстком Москва-реки. Пробовал я уже не раз и начинал письма, да так и бросал. Ведь обо всем надо переговорить -- обо всем! И с кротким отчаянием я жду -- сам не знаю чего. Что вот встретимся, будем много говорить -- и будет хорошо. А когда это будет? Не знаю. Долго еще сидеть здесь. Одному можно бы и в Россию приехать, а с семьей не выходит. Теперь у меня два сына -- знаете? Уже 10 дней, как живет второй54.

И еще потому я не писал, что скучно мне. Жить скучно -- вдали от России и близких. Природы русской жаль, особенно зимы. Кажется, покататься бы на снегу, и выздоровел бы я. А то малокровие, какое-то скверное малокровие, особенно задевшее голову. И поговорить бы, душою поговорить, вот как с Вами говорили. Тут не с кем. Русские, какие есть, неинтересны; по-немецки не говорю, да если бы и говорил, то все равно -- молчал бы. Очень не люблю немцев, душе моей они противны -- Вам смешно покажется: в Зоологическом саду я чувствую себя больше в компании, в содружестве со всеми этими гориллами, слонами и вороньем, чем в любом кружке немцев.

Вас я очень люблю. Вам напрасно показалось, что я заранее строю какие-то загородочки. Просто не виделись долго, а время -- вы знаете, какое время; вот и побоялся я естественности, т.е. что порядочно разошлись мы в настроениях и мыслях наших. Очень рад, если нет. А если и да -- то разве может это повредить содружеству нашему? Ведь и раньше мы были не так уж близки, и в самой отдаленности нашей было что-то связующее. Есть какая-то точка в душе, какой-то пунктик, какая-то скрытая невысказанная мысль -- что делает нас друзьями (не в обывательском смысле). А оно осталось, это я из вашего письма почувствовал. И очень обрадовался.

Хочу много работать, только и живешь, пока работаешь. Много интересных тем, новых. Вопрос об отдельных индивидуальностях как-то исчерпан, отошел; хочется все эти разношерстные индивидуальности так или иначе, войною или миром, связать с общим, с человечеством.

Что вы пишете о войне -- это очень хорошо. И хорошо именно в форме записок врача. Я много жду от этой книги, ждать начал, когда вы еще только поехали в Манджурию. Конечно, будет несвоевременно, но это не беда, для будущего пригодится.

"Красный смех" мне нравится, б<ыть> м<ожет>, потому, что действительно кровью сердца он написан. И действием его я доволен, судя по тому, что читал о нем с России и за границей. Он многих заставил пережить мучительный кошмар войны. И разве я был неправ? Разве не гуляет сейчас этот "смех" по самой России? Военно-полевые суды... только сумасшедшие могут додуматься до них, только сумасшедшие могут их принимать -- рассуждать о них. Рассуждать! Как можно "рассуждать" о военно-полевых судах, не будучи свихнутыми?

Крепко жму руку.

7 н<оября>. Дорогой друг! Это письмо написано давно, еще до получения Вашего. Сейчас не могу писать, очень больна Шура. Подробности у Добровых55. Конечно, "Елеазара"56 читайте, где хотите.


Ваш Леонид.


На конверте адрес рукой Андреева: Russland. Moscau. Москва, Девичье Поле, Боженинский пер., д. Давыдовой, кв. 4. Викентию Викентьевичу Смидовичу

Помета рукой Вересаева: No 13, 21. XI. 06.


## No 13. Конец февраля -- начало марта 1907 г. Капри


Милый Викентий Викентьевич! Я очень хорошо понимаю ваше состояние -- "надорвался". Как раз такая же вещь была со мною после "Красного смеха", к<отор>ый стоил мне большого душевного напряжения. Восемь месяцев голова моя была разбита, я не мог работать, думал, что и никогда в состоянии буду. А были дни, когда прямо -- вот-вот с ума сойду. Вылечил себя я сам -- бросил работу, читал Дюма и Ж. Верна, лодка, велосипед, купанье, за лето поглупел, как министр -- а осенью свободно мог приняться за работу.

8 санаторию в Берлин я очень вам не советую. В этом году мне много пришлось сталкиваться с немецкими врачами (осенью я сам собрался было лечиться) и скажу вам: не видал народа хуже. Поскольку медицина -- искусство, и поскольку во враче важен человек -- постольку эти господа способны внушить одно только омерзение. Тупые, неискусные, явные сребролюбцы, невежды во всем, исключая б<ыть> м<ожет> медицины, к<отор>ую они знают, к<ак> ремесленники -- они могут только калечить людей. Если вам положительно необходима санатория, то или ложитесь в русскую клинику, или выберите где-нибудь во Франции, в Италии, только не в Германии.

А если без санатории можно обойтись, и нужен только отдых и свежие впечатления, то приезжайте сюда, на Капри. Отдохнуть тут можно всячески -- и лежа на камушке у моря, и шатаясь по Риму. Флоренция и пр.-- все близко. Вам бы я рад был бесконечно, и тут вы увидели бы, что по-прежнему, крепко и хорошо, люблю я вас. Моей мрачности не бойтесь. Я хороню ее в душе глубоко, а в жизни -- все такой же, пожалуй, как и был. Разве немного, немного хуже. И с вами мы предприняли бы ряд всевозможных экскурсий -- по морю и по суше. Устроиться здесь можно недорого. Конечно, присутствие здесь Горького для Вас особенной цены не имеет, но изредка хорошо повидаться и с Горьким. Я вижу его часто, и с большим удовольствием. Видел бы еще чаще, если бы... но об этом нужно говорить, а не писать.

О себе говорить не стану много. Для меня и до сих пор вопрос, переживу ли я смерть Шуры или нет -- конечно, не в смысле самоубийства, а глубже. Есть связи, к<отор>ых нельзя уничтожить без непоправимого ущерба для души. И для меня отнюдь не праздный вопрос, не пустячное сомнение -- не похоронен ли вместе с нею и Леонид Андреев57.

Работаю я тут. Трудно было вначале невыносимо -- как для маниака, одержимого определенной идеей, видениями, снами -- писать о чем-то совершенно постороннем. Но преодолел, частью из упрямства, частью, чтобы оправдать собственное существование; однако, добился, кстати, и жестокой бессонницы, головных болей и пр. Сейчас, кажется, проходит, по крайней мере, вот уже две ночи сплю.

И рассказ кончил. "Иуда Искариот и другие"58 -- нечто о психологии, этике и практике предательства. Горький одобряет, но я сам недоволен. Продолжал бы работать и дальше, ибо делать больше нечего -- но голова не выдерживает. Буду отдыхать, фотографировать, гулять и т.д. А к лету, если не будет военной диктатуры -- в Россию, а то -- в Норвегию, на фиорды. Прекрасная страна, и если уж где жить в Европе, так там.

Вы ведь в Италии уже бывали и несколько знакомы с нею? Мне нравится, дышать свободно. Я даже итальянскому учусь, учитель ходит, но память точно отшибло, ничего не выходит. Все же стараюсь.

Дидишка очень милый и смешной малый. Говорят, и Данилка ничего, но того я не знаю и как-то -- стыдно сознаться -- совсем не люблю59.

Пятницкому я сказал, что Вы не получаете ответов на письма, и он был очень обеспокоен. Вот -- как ни странно вам это покажется -- единственный человек на Капри, с к<отор>ым можно говорить по душам. Горький -- тот, к<ак> хорошая книга с заранее определенным содержанием или как картинная галерея. За сверх или поверх-человеческим просто человеческое от него ускользает, он его не видит, не чувствует, не знает. От этого при всем своем уме, благородстве, чистоте душевной он иногда бывает ниже человека -- и к<ак> раз в те минуты, когда думает, что выше.

Да, вот был бы я рад, если бы Вы приехали! Душа бы немного погрелась. Настаивать боюсь, но думаю, что Капри для Вас оказалось бы хорошим местом. Красиво тут, ясно как-то, и нет того раздражающего, чем противен для меня Крым. Есть тут и русс<кая> газета, и книги, без к<отор>ых опять в санатории вам будет трудно. Думаю, что и М<арии> Г<ермогеновне> понравится.

Во всяком случае известите, что надумали. Крепко жму руку вашу и целую.


Леонид.


Посылаю вам карточку Шуры. Снято на 5-6-й день после родов, до болезни еще. Было тогда очень весело и ничего не ожидалось дурного.

Дидишка снят на днях. Нужно подержать немного в фиксаже, он очень плох.

Пришлю еще одну карточку Шуры, снятую незадолго перед родами. Знаю, что вам это дорого.

А "Жизнь человека"-то -- умела успех!60 Получил сегодня театральные рецензии -- хвалят. Я помню ваш отзыв и думаю, что вы не правы. Доказать трудно, но при свидании постараюсь61.

Для меня "Ж<изнь> челов<ека>" (помимо ее чисто интимного характера) имеет огромное значение. Как опыт новой формы. Дело в том, что имела успех пиеса или провалилась бы -- я задумал написать и напишу -- если не сдохну, целый цикл пиес в таком же духе, стилизованно-лубочном.

1). Голод.

2). Война.

3). Революция.

4). Бог, дьявол и человек.

Тема, к<ак> видите, старая, и вся суть в новой форме, к<отор>ая должна воскресить, обновить и существо этих старых вопросов. Задумано мною хорошо, но к<ак> выполню -- зависит от многого.

На конверте адрес рукой Андреева: Recomandate. А Signor Smidovitch. Russia. Moscau. Москва. Боженинский пер., д. Давыдовой. Викентию Викентьевичу Смидовичу.

На первой странице письма и конверте пометы рукой Вересаева: No 14, 15, II -- 07; Капри, 15/II -- 907 г.

Датируется по пометам Вересаева.


## No 14. 17 апреля 1907 г. Капри


В. В. Смидовичу.

Я вас очень люблю, Викентий Викентьевич, и думаю, что время и жизнь еще больше скрепят нашу начинающуюся дружбу. И тогда будет у нас совсем хорошо. Расписал бы больше, но мешает -- стыдливость.

Жму руку крепко.


Леонид Андреев.


Капри, 17/IV <19>07.

Написано на титульном листе первой книги альманаха "Шиповник". В правом верхнем углу печатный текст посвящения: "Светлой памяти моего друга, моей жены отдаю эту вещь, последнюю, над которой мы работали вместе. Леонид Андреев".

В правом верхнем углу помета рукой Вересаева: "Жизнь человека", "Шиповник", кн. I.


## No 15. 10 октября 1907 г. Санкт-Петербург


Милый и дорогой Викентий Викентьевич! Я кажусь только скотиной, но на деле много и с любовью думаю о вас. На следующей неделе буду в Москве (на три недели!), а стало быть -- у вас. Приятно подумать! Крепко-крепко жму руку.


Ваш Леонид.


Каменноостровский, 13.

На почтовой открытке. Адрес рукой Андреева: Москва. Девичье Поле. Боженинский пер., д. Давыдовой. Викентию Викентьевичу Смидовичу. Датируется по почтовому штемпелю.


## No 16. 14 марта 1916 г. Санкт-Петербург


Дорогой Викентий Викентьевич! Не откажите посодействовать доброму делу. Заранее крепко благодарю.

Рассчитывал весной повидаться в Москве, а вот вместо того уже пять недель нахожусь в лечебнице (Тверская, 10), где со слабым успехом врачую многочисленные свои недуги. Как много их! И печень, и пищеварение, и мочекислый диатез, и полное расстройство нервной, сосудодвигательной -- и других систем. И постоянная, почти непрерывная головная боль! Сейчас немного легче, а то и двух строк написать не мог.

Крепко жму Вашу руку и жажду продолжительного разговора.


Ваш Леонид Андреев.


На конверте адрес рукой Андреева: Москва. Скатерный пер., 8. Издательство писателей. Викентию Викентьевичу Смидовичу

На конверте помета рукой Вересаева: No 16.

Датируется по почтовому штемпелю.

Письмо написано на бланке с типографским штампом: Всероссийский союз городов помощи больным и раненым воинам. Петроградский областной комитет. Комиссия по организации отправки вещей в действующую армию. ...дня 191_г. No _. Невский пр. 21. Телеф. 50-63. По левому полю горизонтально: Адрес для телеграмм: Петроград, Соград.

Текст письма записан после машинописного текста. Типографский штамп обведен и указывает стрелкой на вписанное рукой Андреева перед машинописным текстом имя адресата: Викентию Викентьевичу Вересаеву.

Машинописный текст представляет собой обращение Союза городов к русским писателям: "Озабочиваясь о подарке русскому солдату к Пасхе, "Союз городов" устраивает грандиозную лотерею, один из отделов которой, литературный, всецело рассчитан на содействие этому делу русских писателей. Во имя высокой цели укрепления общения между обществом и армией, позвольте убедительно просить Вас не отказать в Вашем, ценном для дела участии,-- пожертвованием книг Вашего сочинения с автографами, портретов с Вашим факсимиле и всего того, что Вы сочли бы удобным для общественного розыгрыша. Вы глубоко обязали бы этим тех, кто взял на себя заботу об организации подарка братьям, отстаивающим родину своей грудью, и дали бы им радость сознания непрерывающейся общности с народом".

Обращение заключалось просьбой откликнуться на призыв как можно скорее ввиду близких сроков розыгрыша лотереи.


-----


1 Впечатления // Курьер. 1901. No 236. 25 ноября.С. 2.

2 Джемс Линч [Л. Андреев]. Москва. Мелочи жизни // Курьер. 1901. No 337. 6 декабря.

3 Курьер. 1902. No 305. 4 ноября. С. 3.

4 Вересаев В. В. Собр. соч.: В 4 т. М.: "Правда". Т. 3. С. 384.

5 Литературное наследство, т. 72. Максим Горький и Леонид Андреев: Неизданная переписка. М.: "Наука", 1965. С. 194.

6 См. об этом в кн.: Телешов Н. Д. Записки писателя. М., 1958. С. 50.

7 См. об этом: ЛН, т. 72. С. 260.

8 РГАЛИ, ф. 1041 (В. В. Вересаев), оп. 4, ед. хр. 182, л. 14.

9 Там же. Л. 11.

10 Письмо от 25 марта 1905 года. Там же..

11 Там же. Л. 16.

12 Там же. Л. 17.

13 Там же. Л. 13.

14 Там же. Л. 18.

15 Письмо от 29 октября 1906 года из Берлина. Там же. Л. 25.

16 Вересаев В. В. Цит. изд. Т. 3. С. 400.

17 РГАЛИ, ф. 1041. Л. 26.

18 Там же. Л. 38.

19 Андреев Л. Н. "Спасите наши души!". Статья и письма / Публ. В. Н. Чувакова, М. В. Козьменко, А. П. Руднева // Вопросы литературы, 1991, июль. С. 192.

20 Цит. изд. С. 196.

21 В газете "Курьер" был напечатан рассказ В. В. Вересаева "За права (Из летних встреч)" (1902. No 9. 9 января. С. 3).

22 Андреев послал Вересаеву один из своих фельетонов цикла "Впечатления" (Курьер. 1901. No 337. 6 декабря. С. 4), в котором содержалась очень высокая оценка книги Вересаева "Записки врача" (1901). См. вступит. статью.

23 По-видимому, речь идет о присылке Вересаевым Андрееву книги "Записки врача" (первое отдельное издание: СПб., 1901) и каких-то других произведений, опубликованных в это время.

24 Андреев имеет в виду второй том Собрания своих сочинений, которое выходило в издательстве "Знание" с 1901 по 1907 год.

25 Повесть Андреева "Жизнь Василия Фивейского" была впервые опубликована в сборнике товарищества "Знание" за 1903 год (Кн. 1. СПб., 1904), с посвящением Ф. И. Шаляпину.

26 Н. Д. Телешов писал в своих воспоминаниях, что "Среда", "хотя и в понедельник, провела с Короленко очень интересный вечер" (Телешов Н. Д. Записки писателя. М.: "Московский рабочий", 1958. С. 119).

27 Мария Гермогеновна Смидович (1874-1963), жена Вересаева, приходилась ему троюродной сестрой.

28 Повесть Андреева "Жизнь Василия Фивейского".

29 Андреев неточно цитирует Евангелие и дает ошибочные ссылки. Следует читать: "Не судите, да не судимы будете" (Матф. 7,1); "Все, взявшие меч, мечом погибнут" (Матф. 26,52); "Кто из вас без греха, первым брось в нее камень" (Иоанн. 8,7).

30 Григорий Спиридонович Петров (псевд. Русский; 1866-1925), священник, член Второй Государственной думы, кадет, сотрудник газеты "Русское слово". Подробнее о нем см. в комментариях В. Н. Чувакова (Литературное наследство. Т. 72. Горький и Леонид Андреев: Неизданная переписка. М., 1965, по указ.).

31 Андреев был привлечен к судебной ответственности по статье 1048 "Уложения о наказаниях" как устроитель литературного вечера в пользу Общества учащихся женщин, состоявшемся 24 декабря 1902 года в Московском Благородном собрании. На этом вечере С. Г. Скиталец прочитал недозволенное цензурой стихотворение "Гусляр", в котором содержались революционные призывы. Дело слушалось в Московском окружном суде 9 сентября 1903 года. Защищал Андреева адвокат П. Н. Малянтович. Н. Д. Телешов впоследствии вспоминал: "Газету "Курьер" за то, что она на другой день поместила сочувственный отзыв о вечере и напечатала стихотворение Скитальца "Гусляр", им прочитанное, запретили на несколько месяцев. В дальнейшем нас всех вызывали к следователю для допроса, а затем свидетелями в суд, где Андреев сидел на скамье подсудимых и чуть-чуть не пострадал неведомо за что.-- Писал Скиталец, читал Скиталец и прославился Скиталец, а меня хотят посадить, либо выслать,-- смеялся Леонид Николаевич уже в зале суда перед началом процесса. Однако суд его оправдал" (Телешов Н. Д. Записки писателя. Цит. изд. С. 48). Но в связи с протестом прокурора это дело слушалось вновь 10 января 1904 года и Андреев был приговорен к 25 рублям штрафа.

32 Андреев имеет в виду труд английского историка Эдуарда Гиббона (1734-1794) под названием "История упадка и гибели Римской империи" (1787). Русский перевод 1878 года.

33 Сергей Яковлевич Елпатьевский (1854-1933), писатель-народник, единомышленник Н. К. Михайловского, ближайший сотрудник журнала "Русское богатство", земский врач, участник кружка "Среда", близко знакомый с Андреевым и Вересаевым.

34 Очерки Вересаева "На японской войне" были впервые опубликованы в сборниках товарищества "Знание" в 1907-1908 гг. (Кн. XVII-XX). "Рассказы о японской войне" Вересаева были объединены автором в отдельный цикл и включены в 4-й том Полного собрания сочинений (СПб.: Издательство А. Ф. Маркса, 1913).

35 А. П. Чехов на невыгодных для себя условиях продал 26 января 1899 года петербургскому книгоиздателю А. Ф. Марксу право собственности на издание своих сочинений.

36 Андреев имеет в виду роман французского писателя Феликса Гра "Марсельцы" (1897), который, очевидно, определенным образом отозвался в заглавии его рассказа "Марсельеза" (впервые опубликован в 1905 г. в "Нижегородском сборнике").

37 Петр Дмитриевич Святополк-Мирский (1857-1914) был назначен министром внутренних дел в 1904 году после убийства В. К. фон Плеве и ознаменовал свое назначение так называемой эрой "весны", выразившейся в незначительном ослаблении цензуры, допущении в ноябре 1904 года съезда земских деятелей в Петербурге. После 9 января 1905 года был уволен в отставку.

38 Далее зачеркнуто 1 слово, неподдающееся прочтению.

39 Речь идет об адресе, направленном Николаю II черниговским дворянством в начале декабря 1904 года, в котором были изложены требования конституции. 12 декабря 1904 года были изданы два противоречащих друг другу правительственных акта. В первом -- Указе Правительствующему Сенату -- была выражена забота о благосостоянии народа и говорилось о возможности допущения конституционных реформ. Во втором -- Правительственном сообщении -- содержалось требование "ограждать государственный порядок и спокойствие от всяких попыток прервать правильный ход внутренней жизни" (см. об этом: Белоконский И. П. Земское движение. М.: "Задруга", 1914. С. 257-260).

40 Алексей Васильевич Пешехонов (псевд. Новобранцев; 1867-1934), публицист народнического направления, сотрудник и член редакции журнала "Русское богатство", один из организаторов народно-социалистической партии. В 1905 году был арестован по обвинению в составлении обращения к министру внутренних дел П. Д. Святополк-Мирскому по поводу расстрела демонстрации 9 января в Петербурге и одновременно с А. М. Горьким находился в Трубецком бастионе Петропавловской крепости.

41 Имеется в виду Мария Федоровна Андреева (1868-1953), бывшая в то время женой А. М. Горького.

42 Константин Петрович Пятницкий (1864-1938), директор-распорядитель издательства "Знание" в Петербурге.

43 Статья В. П. Буренина "Критические очерки", посвященная, в частности, рассказу Андреева "Красный смех", была опубликована в "Новом времени" (1905. No 10387. 4 февраля).

44 Петр Ефимович Кулаков (1867-?), директор-распорядитель издательства "Общественная польза", зять С. Я. Елпатьевского.

45 По всей вероятности, Андреев имеет в виду рассказы С. Г. Скитальца "Полевой суд" (впервые опубликован в сборнике товарищества "Знание", СПб., 1905) и "Лес разгорался" (сборник 8 товарищества "Знание", 1905).

46 Александр Александрович Богданов (настоящая фамилия Малиновский; 1873-1928), философ, экономист, по образованию врач, с 1890-х годов участник революционного движения. Андреев, очевидно, имеет также в виду А. В. Луначарского, В. В. Базарова (Руднева), В. М. Фриче и др., которые отказались от сотрудничества в социал-демократическом журнале "Правда" по идейным расхождениям с меньшевиками, игравшими значительную роль в этом издании.

47 Виктор Сергеевич Миролюбов (1860-1939), журналист, издатель и редактор "Журнала для всех", в котором печатались и Андреев, и Вересаев. Письма Андреева к В. С. Миролюбову опубликованы: Литературный архив. Вып. 5. М.; Л., 1960. С. 65-117 (Публ. К. Д. Муратовой).

48 Александр Сергеевич Глинка (псевд. Волжский; 1878-1940), литературный критик, близкий к символистским кругам. В 1903-1904 гг. сотрудничал в "Журнале для всех". Автор статьи "Литературные отголоски. По поводу рассказа Л. Андреева "Жизнь Василия Фивейского"" (Журнал для всех. 1904. No 7. С. 423-430) и некоторых других статей о творчестве Андреева. В письме идет речь о конфликте, происшедшем у Глинки-Волжского с "Журналом для всех" (группой писателей-реалистов), в результате которого он покинул журнал. См. об этом: Литературный архив. Вып. 5. С. 68-70.

49 Рассказы Вересаева, объединенные заглавием "Рассказы о войне" -- "Исполнение земли", "На отдыхе" -- впервые были опубликованы в журнале "Мир Божий" (1906. No 2, 5, 7).

50 Имеется в виду генерал-лейтенант Евгений Иванович Алексеев (1843-1909), бывший с 1903 года наместником царя на Дальнем Востоке, а с 28 января по 12 октября 1904 г. главнокомандующим русскими вооруженными силами. Наряду с военным министром А. П. Куропаткиным Е. И. Алексеев сыграл значительную роль в поражении русской армии и флота в русско-японской войне.

51 Егор Сергеевич Сазонов (1879-1910), член боевой организации социалистов-революционеров, убивший 15 июля 1904 г. в Петербурге министра внутренних дел и шефа жандармов В. К. фон Плеве.

52 Андреев цитирует строки из стихотворения Н. В.Берга. Это двустишие стало известным благодаря очерку В. Г. Короленко "На затмении" (1887). Эти стихи были прочитаны на одном из заседаний "Среды" в 1903 году, когда чествовали В. Г. Короленко по случаю его 50-летия (См. об этом в воспоминаниях Вересаева "Леонид Андреев" // Вересаев В. В. Собр. соч. в 4 т. С. 384).

53 Драма Андреева "Савва" была впервые опубликована в сборнике товарищества "Знание" (Кн. XI. СПб., 1906), одновременно -- в Штутгарте (издательство И. Дитца).

54 Второй сын Андреева, Даниил, родился в Берлине 2 ноября (19 октября ст. ст.) 1906 г., а 27 ноября его мать А. М. Андреева умерла от послеродовой горячки.

55 Андреев считал Даниила как бы невольным виновником смерти горячо любимой жены, не испытывал к нему настоящих отцовских чувств, и сын почти совсем не жил в его семье, а воспитывался у сестры А. М. Андреевой Елизаветы Михайловны Добровой, жены врача Филиппа Александровича Доброва.

56 Имеется в виду рассказ Андреева "Елеазар" (1906), впервые опубликованный в журнале "Золотое руно" (1906. No 11-12).

57 Андреев очень тяжело и болезненно переживал смерть жены и подумывал о самоубийстве, что и явилось одной из причин приезда к нему на Капри Вересаева.

58 Рассказ Андреева "Иуда Искариот и другие" (1907) был впервые напечатан в сборнике товарищества "Знание" (Кн. XVI. СПб., 1907).

59 Сыновья Андреева -- Вадим Леонидович (1903-1976) и Даниил Леонидович (1906-1959).

60 Пьеса Андреева "Жизнь человека", законченная в Берлине в сентябре 1906 г., впервые была опубликована в Литературно-художественном альманахе издательства "Шиповник" (Кн. 1. СПб., 1907), тогда же -- отдельным изданием в Берлине (издательство И. П. Ладыжникова), 12 декабря 1907 г. состоялась ее премьера на сцене Московского художественного театра (постановка К. С. Станиславского и Л. А. Сулержицкого, музыка И. А. Саца) и имела огромный успех.

61 О каком отзыве Вересаева по поводу драмы "Жизнь человека" идет речь, установить не удалось. Можно предположить, что имеется в виду отзыв, сделанный в неизвестном письме Вересаева к Андрееву.