# Исаак Бабель

Юрий Павлович Анненков

## Юрий Анненков.


## Дневник моих встреч


Цикл трагедий


{293} Исаак Бабель


Пильняк многоречив,

А Бабель слишком краток.

На всех московских

Есть особый отпечаток.

"Огонек" (1928 - 1930 годы)


С кем я был более близок -- с Борисом Пильняком или с Исааком Бабелем? Мне трудно на это ответить. Во всяком случае, несмотря на очень тесную дружбу, я и с тем и с другим остался на "вы". С Бабелем, как это ни странно, я познакомился только в Париже в 1925 году, как-то вечером у Ильи Эренбурга, то ли за чаепитием, то ли за винопитием.

В противоположность многим русским писателям и поэтам нашего времени, часто мрачневшим, Исаак Эммануилович Бабель был неизменно весел, смешлив, молод. Мы целыми днями блуждали по Парижу, развлекались на бульварных ярмарках, кувыркались на качелях, стреляли -- почти без промахов! -- в гипсовые трубочки и, конечно, толкались на Монпарнасе.

Вскоре же после нашей первой встречи у Эренбурга Бабель стал одним из самых частых моих гостей, "завсегдатаев". Придет на улицу Буало, позвонит и спросит в приоткрытую дверь:

-- Разрешается заглянуть к старосветским помещикам?

Старосветские помещики, то есть моя жена и я, тогда бывали очень рады появлению Бабеля. Его жена, Евгения Борисовна, женщина чрезвычайно высокой культуры, но постоянно занятая семейными заботами, приходила значительно реже, чем ее муж. Наши беседы почти всегда заканчивались прогулками.

-- Пойдем посмотрим? -- спрашивал Бабель.

В Париже всегда было что посмотреть. Но Бабель в особенности интересовался живописью, а вернисажи художественных выставок устраивались в Париже по два, по три раза в неделю. Я много раз бывал с Бабелем на выставках и даже в музеях. О живописи Бабель говорил со мной гораздо чаще, чем о литературе. В живописи его интересовали главным образом французский импрессионизм и истоки беспредметного, абстрактного искусства. Импрессионизм привлекал Бабеля своей интимностью, непринужденностью, уютностью.

{294} -- Импрессионизм, -- сказал он однажды, беседуя о Ренуаре, -- это что-то такое успокоительно-пестренькое!

Эти слова меня удивили неожиданной правдивостью определения, даже с технической стороны. И не только по отношению к Ренуару: посмотрим на холсты Клода Моне, Дега, Писсарро, Сислея, Берты Моризо или их последователей -- Сера, Синьяка, Вюйара, Боннара, до нашего Пуни включительно.

Выдержки из текста, посвященного Бабелю в Советской энциклопедии: "Бабель, Исаак Эммануилович (р. 1894), сын одесского торговца. Первые рассказы Б. появились в 1916, но расцвет его литературной деятельности падает на 1923 - 1924. Творчество Б. очень невелико по объему, основной жанр его -- новеллы: "Одесские рассказы" (сюда же относятся киносценарий "Беня Крик" и пьеса "Закат"), сб. "Конармия" -- впечатления от похода, проделанного Бабелем в 1920 г. с армией Буденного, и автобиографические рассказы ("История моей голубятни" и др.). Выходец из еврейской мелкой буржуазии, придавленной царским режимом, Б. в своем творчестве дал своеобразный вариант мелкобуржуазного восприятия революции. Эстет с повышенным интересом ко всем красочным проявлениям человеческой личности, склонный к абстрактному интеллигентскому гуманизму и романтизму, влачащий через всю жизнь и творчество мучительное ощущение своей интеллигентской слабости, Б., преклоняясь перед революционной героикой, видит в революции все же гл. обр. стихию и принимает ее не без страха. В его изображениях конно-армейцев-буденновцев, как и одесских налетчиков, восхищение и ужас перед силой и стихийной удалью подернуты скептической иронией интеллигента, что создает оригинальную смесь героики с юмором...

Классовая действительность разбивает романтические настроения; отсюда -- недоумение Б. перед пролетарской революцией и скептицизм. Основной смысл революции и ее движущие силы ему неясны...

Стремясь соблюсти некоторое расстояние между собой и тягостной действительностью, грозящей растоптать его личность, Б. отходит и от общественности, идет по пути индивидуализма... Однако было бы глубокой несправедливостью к писателю и одновременно искажением {295} фактов представлять произведения Б. пародией на действительность..." [Здесь приведены с небольшими сокращениями тексты из 2-го издания Малой советской энциклопедии (Т. 1. М., 1933), из 1-го издания МСЭ (Т. 1. М., 1929) и из Литературной энциклопедии (Т. 1. М., 1930).]

Так писалось в самом начале тридцатых годов.

Несколько раньше, в 1925 году, довольно популярный тогда литературный критик Г. Лелевич писал в своей книге "На литературном посту": "Никто не передал еще так в художественной литературе буденновцев и их героизм, с их инстинктивной революционностью, с их бесшабашным, партизанским, казацким духом. Ни малейшей идеализации! Напротив, сплошь и рядом -- тонкая усмешка, и в то же время впечатление огромной революционной мощи. Чего стоит, например, рассказ "Соль", этот безусловный шедевр... Как бы там ни было, фрагменты из книги "Конармия" останутся навсегда ярким образцом действительности, а не мнимой революционной литературой".

"Следует, однако, оговориться, -- писал там же Г. Лелевич, -- что пока еще рано признать Бабеля пролетарским писателем".

Что же касается самого Буденного, командира "Первой конной", то он придерживался гораздо более определенного мнения о "Конармии" Бабеля и даже опубликовал в журнале "Октябрь" двухстраничную статью, где, обрушиваясь на Бабеля, с гневом объявлял, что даже название книги -- "Конармия" -- есть название спекулятивное и что вся эта книга -- не что иное, как "небылица, грязь, ложь, вонюче-бабье-бабелевские пикантности".

Мнения, как полагается, расходятся. Лично я перечитал "Конармию" (и "Историю моей голубятни") по крайней мере раза три, как и "Голый год" Пильняка.

Среди множества писем Бабеля, сохранившихся у меня, я приведу здесь (в хронологическом порядке) лишь немногие из них, так как часто они служили только назначению места, дня и часа наших свиданий.

Пример:

{296} "31-12-27

Дорогой Юрий Павлович. Итак -- мы с Членовым [С. Членов, юрисконсульт советского полпредства в Париже. Вернувшись в СССР, он был там "ликвидирован" в период сталинских "чисток"] у Вас сегодня. Прилагаем ассигнации.


Ваш И. Бабель"


Или:

"20-1-28


Дорогие соотечественники,


В понедельник я у Вас буду, в воскресенье тоже постараюсь прийти. Напоминаю о том, что завтра в 6 ч. вечера к нам придут некоторые советские граждане. Если сможете урвать часок -- приходите.


Ваш И. Бабель"


Дальше:

"1-3-28

Дорогая чета. Как Вам известно, я хворал. Теперь оправляюсь. Только на роже остались следы лихорадки -- гнуснейшего вида прыщи. В воскресенье припаду к Вашим стопам.

Получил от актеров телеграмму о том, что генеральная репетиция прошла с успехом [Пьеса Бабеля "Закат"]. Телеграмма составлена в бурных выражениях -- но я не доверяю и хорошо делаю.


Ваш И. Бабель"


"2-6-28

Дорогой Юрий Павлович. Мы с Евг. Борис. завтра утром хотим уехать в Бретань на 3 - 4 дня, подыскать себе домишко на лето. Сосинский [Вл. Вр. Сосинский, литературный критик и писатель: "Улыбка на затылке", "Срубленная ель", "Устирсин" и др. Печатался в зарубежных сборниках "4 + 1", "Кочевье"... Работал в Париже в советском торгпредстве. Принимал участие в редактировании издания "La vie Иconomique de Sovietes". Сейчас живет в СССР] может за это время достать для нас очень хороший Ситроен за цену 250 фр. за три дня, 300 фр. за четыре дня. Он и сам поедет с нами. Комбинация заманчивая и недорогая. Не желаете ли присоединиться к нам? Сосинский зайдет ко мне сегодня за ответом в 7 ч. вечера. Если хотите, приходите и Вы. Я твердо решил ехать. Ничего дешевле не придумаешь, {297} да и с Сосинским ехать удобно -- если поломка какая приключится, он починит. Итак, жду Вас. Пламенный, нежнейший привет Валентине Ивановне.


Ваш И. Бабель"


"Париж, 28-6-28

Дорогой Юрий Павлович. Целую неделю ждал от Вас письма. Отчаявшись получить его, я принял приглашение одного замечательного француза приехать к нему погостить. Выезжаю туда (в Нарбонн -- чудесное, говорят, место) завтра, пробуду там дня четыре, а потом, друг мой, надо ехать к маме в Брюссель. В Брюсселе я тоже пробуду недолго, и тогда бы можно дернуть к морю. Но Вы-то как долго останетесь в Saint Marc? Как Вам там живется? Работаете ли? Напишите мне, не откладывая, для того, чтобы я мог сообразить -- застану ли я Вас еще в Saint Marc после поездки моей в Брюссель. Черт Вас дернул так долго молчать. Вместо Нарбонн я поехал бы к Вам!.. Но теперь отказаться нельзя, за мной пришлют автомобиль и пр.

В Париже жара и лето в цвету. Душа просит моря и солнца, но такое время настало для нас, что душу что ни день надо осаживать. Будьте веселы и безмятежны. Е. Б. кланяется от бела лица до сырой земли.


Ваш И. Бабель"


Однако в Бельгии Бабелю пришлось пробыть значительно дольше, чем он предполагал: с 4 июля до 25 августа. Из Брюсселя он и "дернул к морю", но только не ко мне в Saint Marc, а к Северному морю, откуда я и получил следующее письмо:

"14-7-28

St-Idesbald, Belgique

Дорогие собратья. Обосновались всем семейством на берегу Северного моря в un petit trou, pas trop cher [В маленькой дыре, не слишком дорогой (фр.] в 25 км от Остенде. Погода все время самая что ни на есть несоответствующая -- холодище и ветрило, свистящий ветер, как в пьесах Ибсена, -- но теперь стало подходящее, чего и Вам желаем. Пробудем в этой ублюдочной стране до 25/8, после какового срока надеемся прижать к нашим сердцам Ваши... как бы сказать, груди...


И. Бабель


Да, это Вам не тропики! Привет.


Е. Бабель"


{298} Прижаться нам друг к другу удалось, однако, несколько позже, так как в день возвращения Бабеля в Париж я находился в больнице. Через тридцать шесть лет после этого я прочел в воспоминаниях о Бабеле, написанных нашим общим другом Львом Никулиным ("Годы нашей жизни", журнал "Москва", 1964,  7), письмо, полученное им из Парижа от Бабеля и датированное 30-8-1928 года, письмо, которым я был очень тронут. Бабель писал: "... Из новостей -- вот Анненков тяжко захворал, у него в нутре образовалась туберкулезная опухоль страшной силы и размеров. Позавчера ему сделали операцию в клинике, где работал когда-то Дуайен [Знаменитый французский хирург начала вашего века]. Мы очень боялись за его жизнь, но операция прошла как будто благополучно. Доктора обещают, что Ю. П. выздоровеет. Бедный Анненков, ему пришлось очень худо. Пошлите ему в утешение какую-нибудь писульку".

Когда, через несколько дней меня перевезли из клиники ко мне домой на улицу Буало, произошло мое "прижатие" с Бабелем. Но еще через неделю я должен был уехать, на долгий срок (отдых) к Средиземному морю, где меня догнала очень милая "писулька" Никулина.

В том же письме к Никулину Бабель говорил также о своей новой поездке в СССР: "В Россию поеду в октябре. Где буду жить, не знаю, выберу место поглуше и подешевле. Знаю только, что в Москве жить не буду. Мне там (в Москве) совершенно делать нечего... Я сейчас доживаю здесь последние дни и целый день шатаюсь по Парижу -- только теперь я в этом городе что-то раскусил..."

Когда я вернулся с юга в Париж, Бабель был уже в Советском Союзе. Вот две открытки, присланные им оттуда:

"Киев 28-10-28

Милые друзья мои. ОЧЕННО превосходно живу в Киеве. Правда, квартира, отведенная мне, лишена всяких удобств, и другой, более требовательный человек -- роптал бы, но бодрого состояния моего духа никому, даже Буденному, поколебать не удастся. Пишу эту цидульку для того, чтобы сказать Вам, что я с благодарным {300} счастливым чувством вспоминаю наши посиделки. Скоро напишу подробнее.


Ваш И. Бабель

Адрес: Киев, Главн. Почтамт, до востреб."


"23-3-29

Из курной избенки на окраине Киева -- меня понесло в Ростов, оттуда в Кисловодск. Что дальше со мной будет -- не знаю, пустился во все тяжкие. Пойду сегодня в духан, съем шашлык и выпью красного вина за Ваше здоровье.

Будьте веселы, здоровы, благополучны.


Любящий Вас И. Б."


В начале 1931 года Бабель снова во Франции, в одном из отдаленных парижских предместий. Оттуда -- письмо:

"26-3-31

Дорогие и непоколебимые члены родных профсоюзов. Приехал на два дня в город и не успел зайти ни к Вам, ни в полпредство... Я думаю, что никакого бесчестья не будет, если Ю. П. (неизвестно почему сидящий в Париже, в то время как в России идет стройка и люди, бодрясь, лазают по лесам) позвонит. Я приеду дня через три и припаду к Вам -- очень приятно видеть Ваши лица, озаренные жаждой строительства и вообще неопределенной какой-то жаждой!..


И. Б."


Вскоре Бабель приехал опять в Париж, но с середины 1932 года в наших встречах произошел довольно долгий перерыв.

Неожиданная записка Бабеля:

"14-10-32

Дорогие соотечественники. Я исчез, п. ч. у меня множество забот. Приходите к нам, пожалуйста, в воскресение часов в девять вечера. Очень будем Вас ждать.


Ваш И. Бабель"


Наши встречи вновь стали еженедельными или еще более частыми. Впрочем, случались и небольшие перерывы. В настроениях Бабеля за истекшие месяцы произошли значительные перемены. Правда, он продолжал говорить балагурным языком, но темы бесед стали другими. {301} Последнее пребывание в Советском Союзе и все возраставшее там подчинение творчества требованиям и инструкциям власти окончательно разочаровали Бабеля. Писательство в рамках "казенной советской идеологии" становилось для него все более нестерпимым, а как жить без этого -- он не знал.

В письме от 11-11-32 Бабель признался мне: "Mon trХs cher ami [Мой дражайший друг -- фр.]. По глупости моей я живу худо. Меня терзают нудными приемами, требованиями выступать и сочинять дурацкие статьи. Сего числа я рассвирепел и решил в ближайшие два дня стать свободным гражданином. Пишу об этом потому, что очень хочу Вас видеть и никак не могу дорваться до хороших людей. В понедельник уговоримся о том, когда нам встретиться.


Ваш И. Бабель"


Мы встретились. Разговор был исключительно на тему: как быть?

-- У меня -- семья: жена, дочь, -- говорил Бабель, -- я люблю их и должен кормить их. Но я не хочу ни в каком случае, чтобы они вернулись в советчину. Они должны жить здесь на свободе. А я? Остаться тоже здесь и стать шофером такси, как героический Гайто Газданов? Но ведь у него нет детей! Возвращаться в нашу пролетарскую революцию? Революция! Ищи-свищи ее! Пролетариат? Пролетариат пролетел, как дырявая пролетка, поломав колеса! И остался без колес. Теперь, братец, напирают Центральные Комитеты, которые будут почище: им колеса не нужны, у них колеса заменены пулеметами! Все остальное ясно и не требует комментариев, как говорится в хорошем обществе... Стать таксистом я, может быть, и не стану, хотя экзамен на право управлять машиной я, как вам известно, уже давным-давно выдержал [Это верно. У меня сохраняется письмо Бабеля от 11-6-28 года, где он говорит, что у него "в среду экзамен и надо бы повторить пройденное"]. Здешний таксист гораздо свободнее, чем советский ректор университета... Шофером или нет, но свободным гражданином я стану...

Письмо от 18-1-33 года:

"Дорогой Ю. П. Очень сожалею, что не застали меня. Давайте условимся так -- sauf contre-ordre [Если ничего не изменится -- фр.]: я приду в {302} понедельник часов в 4 - 5. Если захотите -- сделаем balade [Прогулка -- фр.].

В. И. огромный поклон.


Ваш И. Б."


"Balade" мы совершили в моей машине и, конечно, наткнулись на ярмарочные палатки, карусели, качели и пр.; стреляли из ружей, смотрели в бродячем цирке полуголых акробаток, слушали диски Мистангетт и Мориса Шевалье...

-- Balade должна продолжаться! -- твердо заявил Бабель. -- Крышка! Одной Франции мне уже не достаточно, а других стран я еще толком не знаю. Пора!

Письмо от 11-3-33:


"Дорогой Ю. П.


На улице стоит проклятый мороз и не дает работать, сплю плохо, а работать надо не только для души, но и для заработка, который, как известно, на чужой стороне дается трудно. Я надеюсь, что через несколько дней плохая моя жизнь кончится и мы ознаменуем с Вами начало новой, хорошей. Как только еле случится -- прибегу к Вам, надо думать, в середине будущей недели. В. И. кланяюсь несчетно раз.


Ваш И. Б."


В середине следующей недели Бабель действительно забежал ко мне, но его хорошая жизнь еще не началась, что тем не менее не помешало нам хорошо пообедать в маленьком ресторанчике, поспорить о литературе и даже сходить в кинематограф. "Хорошая" жизнь пришла месяца через полтора, и я получил от Бабеля записку из Рима (20-5-33):

"Дорогой Юрий Павлович,

От Рима у меня головокружение. Ну и город...

Кланяюсь


Ваш И. Б."


Италия, конечно, чудо. И далеко не только один Рим. За Римом последовали другие чудеса: Сиена, Флоренция. Но хорошая жизнь, как писал Бабель, "на чужой стороне дается трудно". Истощив свои карманы, Бабель довольно скоро вернулся в Париж. Был август. Я жил тогда в Бретани, куда Бабель написал мне:

{303} "24-7-1933

Дорогой, mon trХs cher, Ю. П.

Странный вызов из Москвы. Еду в самых драматических обстоятельствах, без денег, в долгах. Возможно, что до отъезда не придется увидеться. Невыразимо жалею об этом.

Живите без меня хорошо. Не забывайте без меня Евгении Борисовны.

Целую Вас. Рад, что еду в Москву. Все остальное горько и смутно.


Напишу по приезде.

Всем сердцем любящий Вас И. Б."


Это пребывание Бабеля в Париже и вообще за границей оказалось последним, как и приведенное выше письмо ко мне: я больше никогда не получил от него ни одной строчки.

11 мая 1939 года Исаак Бабель был арестован в Москве. В 1940 году он был осужден (за какие грехи?) сталинским военным судом и кончил свои дни в концентрационном лагере 17 марта 1941 года. Существует, впрочем, другая, еще более драматическая версия его кончины: Бабель был расстрелян в Москве, в застенках Лефортовской тюрьмы [По последним данным, И. Бабель был арестован 15 мая 1938 г. и расстрелян 27 января 1939 г. по приговору Военной коллегии, вынесенному 26 января].

После смерти Сталина, в 1954 году, Бабель был частично реабилитирован. У меня имеется фотокопия этого постановления:

"Военная Коллегия

Верховного Суда Союза ССР

23 декабря 1954 г.

4В-011441/54

Москва, ул. Воровского, д. 13

Дело об обвинении Бабеля Исаака Эммануиловича пересмотрено Военной Коллегией Верховного Суда СССР 18 декабря 1954 года.

Приговор Военной Коллегии от 26 января 1940 года в отношении Бабеля И. Э. по вновь открывшимся обстоятельствам {304} отменен и дело о нем за отсутствием состава преступления прекращено.


Председатель Военной Коллегии

Верховного Суда СССР

генерал-лейтенант юстиции

-- А. Чепцов


Гербов, печать

Военной Коллегии

Верхсуда СССР"

В 1960 (или в 1961) году "осуждение" Бабеля было вновь рассмотрено военным (на этот раз хрущевским) судом, признано недействительным и окончательно аннулировано. Произведения Бабеля снова разрешены к печати.

Упомянутые выше воспоминания о Бабеле, написанные двадцать три года спустя после его гибели, Лев Никулин заканчивает такими словами: "В этом году в июле Бабелю исполнилось бы семьдесят лет. И если бы я не написал посвященных ему страниц, меня бы томило сознание невыполненного долга".

Я вполне понимаю Никулина.


------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Анненков Ю. П. Дневник моих встреч: Цикл трагедий / Предисл. Е. И. Замятина: В 2 т. Л.: Искусство, 1991. Т. 1. С. 281--304.