# Вечный скиталец

Василий Иванович Анучин

## Василий Анучин


## ВЕЧНЫЙ СКИТАЛЕЦ


## (Сибирская легенда )


"Колдовской цветок: Фантастика Серебряного века. Том IX": Salamandra P.V.V.; 2018

Чудная, полная грез и ароматов майская ночь тихо опустилась на землю, и мир почил.

Спит темный Енисей на дне долины, спят великаны-горы, что громоздятся кругом и уходят в звездное небо скалистыми вершинами; спит и черный лес по горам.

Ни звука, -- только редко-редко в густой листве прибрежных ивняков, словно лепет спящего дитяти, пробегает робкий шорох, да невидимая волна тихо всплеснет на каменистый берег и смолкнет.

У подножия черного великана-утеса, словно спрятавшись в его тени, притаилась белая барка; притаилась и тихо дремлет, распластав над водою свои длинные весла.

Крохотный огонек робко мигает на корме, а боязливые тени то окружат его сплошным черным кольцом, то вдруг вздрогнут и трусливо отскочат и спрячутся за груды белых мешков; сухие дрова весело потрескивают; рокочет в чайнике закипающая вода; блестящие искорки, шипя, взлетают на воздух и тают во мраке ночи.

Крепко спят усталые сплавщики, и старый Фома, справляющий сегодня череду, тоже невольно клонит на грудь свою седую голову и в полусне что-то шамкает губами.

-- У-у! -- тихим стоном прозвучало с вершины утеса; но чуткое ночное эхо подхватило этот звук и тоже тихо простонало.

Старый Фома встрепенулся, пристально посмотрел на спящих товарищей и тихо проговорил:

-- Ступай, спи себе, бедный Джиркин, мирно спи!

Сказал и сунул в костер несколько полен. Огонек исчез совсем, и только дым густыми клубами заколыхался над баркой.

-- У-у! -- снова, но несколько громче раздалось с утеса и снова простонало чуткое эхо.

-- Деданька! -- прошептал кто-то из груды мешков. -- Деданька! Это кто там ухает?

-- Дремай, дремай, Ивась! Это так... -- отвечал Фома.

-- Так!.. А он же стонет, деданька!.. Може, ему больно?

Ивась вылез из-за мешков и подсел к костру рядом со стариком.

-- Чего ж ему стало больно! Это так! -- нехотя отвечал Фома и закурил трубку.

-- А он кто?

-- О-тто! -- кто ж его знает?

Вспыхнули дрова и весело загудевший костер ярко осветил собеседников.

Густо обросший волосами, с бородою по пояс, белый как лунь Фома и маленький, черный как жук Ивась фантастично живо обрисовались на темном фоне утеса.

-- Эге, -- встревожился Фома, -- как бы нам, Ивась, барку не спалить! Глянь, поди, не завалилась ли где искра.

-- Ни, деда, не завалится! Вишь, они за корму сыплются.

-- Ну-ну, сиди уж, лентяюшко!.. -- добродушно проговорил старик.

-- Слышь? слышь, деда, опять ухает! -- взволнованно прошептал Ивась.

Но Фома сосредоточенно уставился на костер, делая вид, что ничего не слышит.

-- Деда! А може, то леший?

-- Сш-ш! -- гневно зашипел Фома и торопливо плюнул через левую руку. Мальчик робко посмотрел на старика и примолк.

-- Разве так можно? Сколько раз говорил тебе! -- укоризненно шептал старик.

-- Я забыл, деданька!

-- Как можно забывать! Какой же ты таежный человек после этого будешь?!

Фома сурово нахмурил лохматые брови и усиленно потянул из трубки, -- та ярко вспыхнула и гневно захрипела.

-- Деда!

-- Чего еще там? -- сердито отозвался Фома.

-- Деда! миленький, расскажи! -- говорил мальчик, ласкаясь к старику.

Брови старого Фомы дрогнули и поползли куда-то вверх.

-- Смотри, Ивась, смотри! рыбина-то какая большая всплеснулась! -- говорил старик, стараясь не поддаться ласке.

-- Расскажи, деда!

-- Ну-ну, пострел! Что же рассказать-то тебе?

-- Все, деда: кто на утесе стонет и кого ты спать посылал.

-- Вишь, пострел какой, -- все слышит! Добойный парень будет!

И старый Фома любовно потрепал Ивасеву голову.

-- Ну! -- торопил мальчуган.

-- Так вот! -- тихим шепотом начал Фома, словно боясь, что чуткая ночь подслушает его рассказ. -- Давно, вишь, дело-то было, очень давно, -- и жил тогда на свете человек именем Баджей. Жил он в горах, между двух рек; одна по широкой долине струилась, а другая глухой трущобой дорогу себе проложила. Богат был дом старого Баджея, много у него всякого добра: серебра и золота, и мехов, и камней самоцветных, много слуг добрых, а скотины и счету нет!

Только завидно стало Баджею, что у бедного соседа Джиркина олени очень уж добрые родятся, рога -- как старый кедр густые, ноги словно из стали кованы, а бежать пойдут -- и-и! Ветер отстает.

Пришел однажды Баджей к соседу и говорит:

-- Будь здоров, брат Джиркин, дому твоему мир!

-- Садись, Баджей, -- гость будешь! Чем ласкать прикажешь?

-- Прими привет, -- ничего не хочу; говорить пришел!

-- Скажи, брат мой!

-- Продай оленей!

И темная тучка легла на лбу Джиркина, и он сказал:

-- Прощай, Баджей!

-- Не обессудь, Джиркин! -- сказал Баджей и ушел.

Было лето, была осень и зима белым саваном горы покрыла, когда надел Баджей лыжи и снова пришел ко двору соседа.

-- Тепло в избу, добрый сосед! -- сказал он.

-- Спасибо! Заходи.

-- Зайду, коль об оленях говорить будем.

-- Нет, Баджей! Дай умереть, тогда приходи.

И разгневался старый Баджей и сказал:

-- Покаешься еще, несчастный нищий, да поздно будет!

Так от матери-зависти родилась дочь-вражда и стала вражда расти. И возненавидел Баджей Джиркина, и стали люди враги.

Была ночь, темная, осенняя ночь. По горам гудит злой северный ветер и гонит черные мокрые тучи; а они не хотят лететь, цепляются за высокие утесы и плачут дробными слезами; шумит и стонет темная тайга, скрипят старые сосны, и не слышно было, как две тени подкрались из лесу к хижине Джиркина.

Была страшная буря той ночью. Великий гром бегал по горам и метал огненные стрелы на землю, и не знали люди, за что наказан Джиркин, когда увидали его хижину, объятую пламенем.

Плакали черные тучи той ночью, плакали старые березы -- заплакал тогда и Джиркин.

И снова пришел Баджей к соседу и сказал:

-- Вот ты теперь беден, Джиркин, -- продай мне твоих оленей и ты будешь богат!

-- Владей своим богатством, а я буду пасти моих оленей! -- ответил Джиркин и ушел.

Долго бродил он. Старые сосны укрывали его в непогоду, холодные скалы защищали от злых ветров, но никто не мог укрыть и защитить его маленького сына, и одна только темная ночь знала, почему Джиркин стал бездетным, да хищные вороны три дня и три ночи каркали в трущобе, веселясь за сытным обедом.

И проклял то место Джиркин и, проливая слезы, пошел еще дальше. Пошел он туда, где горы громоздятся к небу вечно-снежными вершинами, где родятся тучи и реки; пошел Джиркин и забыл, что олени оставляют след; а старая старуха-горе, бродя по свету, увидала те следы, пошла по ним и настигла Джиркина, и не стало у него оленей.

И был теперь Джиркин нищий и сирота; но слезы не потекли из его глаз. Лютая злоба разожгла его сердце и оно поглотило слезы; только глубокие морщины еще резче залегли на его высоком лбу, да в глазах заиграли зарницы от той грозы, что бушевала в его сердце.

И не приходил теперь Баджей к своему соседу.

Шли годы. Вершины снежных гор все так же курились тучами; все те же речки шумели по долинам; те же скалы стояли по краям темных ущелий; но там, где были молодые рощи, теперь стояли тенистые леса, там, где дымился очаг Джиркина, теперь шумели молодые березки, и там, где лежал когда-то отец богатого Баджея, теперь возлег он сам, и смерть стояла у порога.

И сказал Баджей:

-- Хочу умереть и не могу! Пусть придет Джиркин и скажет доброе слово, -- тогда умру!

И пришел Джиркин.

-- Прости меня, -- шепчет Баджей, -- прости, брат мой!

Молчит Джиркин.

-- Разве огонь любви потух в сердце твоем?

-- Давно!

-- И ты не можешь прощать?

-- Я проклял мать свою и отца.

-- Но посмотри, -- может быть, в сердце твоем еще осталось хоть немного жалости, и тогда прости меня, дай мне увидать жилище отцов.

-- Что тебе в моем прощении!

И задрожал всем телом Баджей и тихо прошептал:

-- Прости меня, брат мой, -- это я сжег твою хижину!

-- Ты?!

-- Да! -- хрипел Баджей, -- и это я же... это я забил сына твоего!

-- Это ты убил его? -- закричал Джиркин, и в глазах его блеснули огни ярости, а правая рука потянулась к кинжалу.

-- Нет! Не убивай меня! -- стонал Баджей. -- Видишь: смерть стоит у моего изголовья! Прости сына родины твоей, брат мой! Душа моя полна смолы кипящей... Добрые духи давно оставили меня, а злые внушили мне зависть и толкнули меня на путь преступлений! Ты видишь, душа моя вся покрылась язвами и сочит зловонным гноем, -- не погружай в нее своего светлого кинжала, и пусть он останется чистым!

И стоял Джиркин перед ложем страшной смерти, на котором, как таежная осина, трепетало греховное тело Баджея, -- и долго длилось молчание.

-- Ты еще не убил меня? -- сказал Баджей. -- Значит, в сердце твоем еще живет жалость!.. Прости же меня еще раз: это я... да! это я украл твоих оленей!

И страшные черные тени, как тучи, покрыли лицо Джиркина, засверкали в глазах его молнии ярости и простер он руки над смертным одром Баджея и сказал:

-- От века и до века не будет тебе моего прощения, трижды проклятый за то, что ты трижды убил брата своего! Будешь ты умирать и не умрешь! И пусть черные вороны вечно прилетают к тебе и терзают твое гнойное тело, и не будет у тебя близких, чтобы пролить масло на язвы твои! Люди будут убегать от смрада тела твоего, и станешь ты стонать, и не услышат тебя! Пусть будет все это!

И вдруг нависли над домом Баджея грозные тучи; грянул и раскатился эхом в горах страшный гром; брызнули на землю тысячи молний... и стихло. Замолк в ущелье ветер; не шумели могучие леса; притаила дыхание вся природа, -- и вот среди темных туч воссиял яркий свет, и тучи оделись в багряницу, и снежные вершины гор стали кровавыми, и зазвучал из туч громкий голос и сказал он:

-- Пусть будет по слову сказавшего проклятье; но и тебе, Джиркин, от века и до века не будет моего прощения за то, что ты проклял просившего милости твоей! И захочешь ты умереть и не умрешь, но будешь вечно скитаться по горам и лесам, не зная сна и отдыха! И будут черные думы прилетать к тебе и неустанно терзать твое жестокое сердце, и не будет у тебя близких, чтобы утешить тебя. Убегут люди от страха, увидев лицо твое, и будешь ты стонать, и не пожалеют тебя! Да будет все это!

И снова ударил страшный гром и весь мир озарился светом молний.

Давно это было, так давно, что люди забыли то место, где лежит, вечно умирая, старый Баджей. Говорят только, что где-то далеко на полдне есть высокая гора, и на той горе стоит ложе Баджея. Люди и звери и птицы оставили страну ту; от смрада высохли деревья и трава, -- и на много-много верст кругом той горы раскинулась безжизненная пустыня. Только черные вороны прилетают туда и долбят гнойное тело Баджея, и правят старому вечную тризну, да буйный ветер, носясь над миром, бывает там и, возвращаясь, приносит страшные болезни, от которых умирает множество людей.

А бедный Джиркин доныне бродит по дебрям Сибири. Весь в черном, с бледно-зеленым лицом, он неустанно идет по тайге; всходит на горы, опускается в темные долины, взбирается на высокие утесы; а черные думы рвут его сердце, и он стонет от боли. И нет у него крова, нет утешения, нет ему смерти!

Только узнали люди, что если услышишь в тайге его стон, то нужно сказать:

"Ступай, спи себе, бедный Джиркин, мирно спи!" -- и тогда он на всю будущую ночь уходит в глубокую пещеру и сидит там не двигаясь и хорошо ему.

Когда же над миром сбирается буря; когда в страхе замрут звери и птицы и перестает шуметь великая тайга; когда перед первым ударом грома притаит дыхание все живущее и настает великое затишье, -- тогда с высоких гор раздаются тяжелые вздохи, и слышат их люди и знают, что это Джиркин, чуя бурю, вспоминает страшный день проклятья, и черные думы терзают и рвут его сердце и больно ему!

Кончил старый Фома и замолк, погрузившись в раздумье. Молчал и Ивась, следя задумчивым взглядом за золотистыми змейками, что без конца рождались от робкого блеска звезд на темных водах Енисея: родится, блеснет, извиваясь, и тонет в бездне...

-- Деда! -- тихо проговорил мальчик.

-- Что тебе?

-- А ты его видел?

-- Ни, родимый, не видел! да и не можно видеть его: прячется он от людей, чтоб не испугать их лицом своим...

-- А как же ты знаешь, что он в черном ходит и что лицо у него страшное?

-- Гм! а это так старики говорят... Помнишь вот Игната-сплавщика, который еще утонул-то прошлым летом?

-- Помню!

-- Так вот, плыл он однажды Енисеем. Ночь лунная такая, светлая была. Плывут они с товарищем, не гребя, вниз по течению и замолкли что-то... только глядь, а на вершине утеса стоит кто-то и смотрит на реку.

Видно его, хорошо видно: стоит и руки сложил на груди. Увидел людей и скрылся, а потом простонал из тайги: ночи спокойной просит!..

-- Деда! -- быстро прервал мальчик тихую речь старика.

-- Что ты? -- встревожился Фома.

-- Ты говоришь, что ему хорошо в этой пещере самой?

-- Ну?

-- И что если ему сказать доброе слово, то ему можно идти в пещеру?

-- Да!

-- Так я скажу ему, чтобы он сидел там не только завтра, а всегда, как захочет!

-- Не знаю, как это!.. Одну-то ночь это известно, что можно, а чтобы всегда...

-- Так давай, деданька, скажем вместе -- я и ты: может, тогда можно будет!

-- Не знаю, право! -- колебался Фома.

-- Скажем, деданька хороший!

-- Ну-ну! -- согласился тот.

Быстро вскочил Ивась, кряхтя, поднялся старый Фома, -- подошли к краю барки и, обратившись в сторону черного утеса, враз проговорили:

-- Ступай, спи себе, бедный Джиркин, мирно спи... когда только захочешь!

И громко, как в пустом храме, прозвучало над спящим Енисеем доброе слово; проснулось где-то далеко во тьме безлунной ночи чуткое эхо, подхватило то слово и, радостно повторяя его, побежало в горы, словно спеша передать Джиркину.


## КОММЕНТАРИИ


Публикуется по отдельному изд.: Вечный скиталец: Сибирская легенда (СПб., 1901).