# Борьба за смену

Аркадий Тимофеевич Аверченко

Мученик науки

Бельмесов

Невозможное

Аверченко Аркадий Тимофеевич


Борьба за смену


Мученик науки


Провинциальные губернаторы предписали местной полиции следить за внешкольным поведением учащихся.

Когда околоточный входил в комнату, шашка его зацепилась за ручку двери.

Отцепить старались: он сам, Мишка, Мишкин отец и горничная. Все были смущены, и околоточный больше всех.

Он потер красные большие руки, для чего-то надул щеки и, с деланной развязанностью, сказал:

-- Ну, как сынок ваш?

--Ничего, здоров, благодарю вас. Мишка! Оставь нос -- по рукам получишь.

Постояли все, помолчали.

-- Погодка-то нынече, а?

-- Да.

Околоточный подошел к стене и с нескрываемым интересом стал рассматривать картину, изображавшую "Бабушкины сказки".

-- Вы бы присели!

-- Благодарю вас. Прекрасная картина!

-- Да.

Околоточный сел и опять потер руки.

-- Ну, как дела, молодой человек?

Царапая ногтем спинку кресла, Мишка застенчиво ответил:

-- Благодарю вас. Ничего.

Околоточный подергал головой, вскочил с кресла и опять подошел к картине.

-- Масляными красками?

-- Нет премия к "Ниве".

-- Ага. Так-так. Хороший журнальчик.

-- Да.

-- Престранная вещь у нас вчера в участке случилась: привели какого-то пьяного, а он по-русски ни слова!

-- Подожди ж ты! Иностранец, значит, -- догадалась мать. -- Мишка! По рукам получишь!

-- Вы, молодой человек, тово... маменьку слушайтесь. Они вас кормят.

Мишка в паническом ужасе посмотрел на околоточного и прошелестел:

-- Я... слушаюсь.

-- Эти картины вообще вещь превосходная. Заплатил семь рублей в год -- и Салтыкова тебе какого-нибудь дадут двенадцать книжек, и украшение для гостиной.

-- Да.

-- В этом году какое приложение дают?

-- Не знаю. Мы теперь перестали выписывать.

Околоточный встал и потрогал рукой картину.

-- Совершеннейшие масляные краски. Даже удивительно!

Он вытер холодный пот со лба и застегнул верхнюю пуговицу мундира.

Сел и снова ее отстегнул.

-- Вы, может быть, посмотрели бы, как мальчик занимается?

Околоточный даже икнул от радости.

-- Да, да! Это очень интересно.

-- Пойдемте в его комнату.

Все встали и пошли через темный коридор.

Идя впереди, околоточный попал в самый конец коридора и, когда открыл преграждавшую ему дальнейший путь дверь, то сейчас же отшатнулся и быстро ее захлопнул.

-- Не сюда! Здесь не хорошо, -- предупредил отец, а Мишка сзади тихонько хихикнул.

Вошли в небольшую комнату Мишки и сели. Мать села на кровать с таким расчетом, чтобы можно было ногой незаметно пододвинуть вглубь какую-то вещь, которая, поместившись на виду, могла своим видом шокировать благовоспитанный глаз.

Околоточный обвел глазами комнату и с тайным ужасом заметил, что стены были без картин, совершенно голые.

Он обратил свое внимание на стол, закапанный чернилами. Взял истерзанный атлас и стал его внимательно перелистывать.

-- Америка... А ну, молодой человек, покажите, где здесь город... Трансвааль, что ли?

Мишка придвинулся к столу и уверенно сказал:

-- Трансвааль на три страницы дальше: в Африке.

Околоточный насильственно улыбнулся и неумело подмигнул.

-- Ишь ты! Вас не поймешь... Я-то знал, а вот хотел вас подвести.

И соврал. Решил, на всякий случай, запомнить.

-- А историю вы знаете?

-- Древнюю или новую?

-- Ну да, поновее что-нибудь... Как звали, например, того царя, у которого из живота дерево выросло?

-- Это не у него, а у его мамы. Снилось ей. Его звали Кир.

-- Вот, вот. А то, представьте, -- обратился он к отцу, -- был еще такой чудак: взял и высек плетьми море. Как вам это нравится?

-- Да, вообще... Комичные эти греки были.

Околоточный передвинул чернильницу и спросил Мишку с неожиданною строгостью:

-- А Берлин где?

-- В Германии.

-- Молодец! Ловко угадал, Ну, ты учись тут, слушайся родителей, а я пойду.

Все сразу повеселели.

Отец пожал уходившему руку, а мать приветливо спросила:

-- Чаю хотите?

-- Нет-с, не пью, то есть уже пил. Всего лучшего.


Стоя на улице, околоточный долго вытирал платком лоб и щеки и злобно озирался.

Потом, увидя проходившего мороженщика, набросился на него.

-- Морроженое продаешь, рракалия?! Кричишь, мерзавец?! За нарушение тишины, знаешь...

И, закусив белыми зубами губу, он ударил мороженщика в ухо.


Бельмесов


I


-- Иван Демьныч Бельмесов, -- представила хозяйка.

Я назвал себя и пожал руку человека неопределенной наружности -- сероватого блондина, с усами, прокопченными у верхней губы табачным дымом, и густыми бровями, из-под которых вяло глядели на божий мир сухие, без блеска, глаза, тоже табачного цвета, будто дым от вечной папиросы прокоптил и их. Голова -- шишом, покрытая очень редкими толстыми волосами, похожими на пеньки срубленного, но не выкорчеванного леса. Все: и волосы, и лицо, и борода было выжжено, обесцвечено солнцем, не солнцем, а просто сам по себе, человек уж уродился таким тусклым, невыразительным.

Первые слова его, обращенные ко мне, были такие:

-- Фу, жара! Вы думаете, я как пишусь?

-- Что такое?

-- Вы думаете, как писать мою фамилию?

-- Да как же: Бельмесов?

-- Сколько "с"?

-- Я полагаю -- одно.

-- Нет-с, два. Моя фамилия полуфранцузская. Бельмессов. В переводе -- прекрасная обедня.

-- Почему же русское окончание?

-- Потому что я все-таки русский, как же! Ах, Марья Игнатьевна, -- обратился он, всплеснув руками, к хозяйке. -- Я сейчас только с дачи, и у нас там, представляете, выпал град величиной с орех. Прямо ужас! Я захватил даже с собой несколько градин, чтобы показать вам. Где бишь они?.. Вот тут в кармане у меня в спичечной коробке. Гм!.. Что бы это значило? Мокрая...

Он вынул из кармана совершенно размокшую спичечную коробку, брезгливо открыл ее и с любопытством заглянул внутрь.

-- Кой черт! Куда же они подевались. Я сам положил шесть штук. Гм!.. И в кармане мокро.

-- Очень просто, -- засмеялась хозяйка. -- Ваши градины растаяли. Нельзя же в такую жару безнаказанно протаскать в кармане два часа кусочки льду.

-- Ах, как это жалко, -- сказал Бельмесов, опечаленный. -- А я-то думал вам показать.

Я взглянул на него внимательнее и сказал про себя:

"Однакоже, и хороший ты гусь, братец мой. Очень интересно, чем такой дурак может заниматься?"

Я спросил по возможности деликатно:

-- У вас свое имение? Вы помещик?

-- Где там, -- махнул он костистой, с ревматическими узлами на пальцах, рукой. -- Служу, государь мой. Состою на службе.

Очень у меня чесался язык спросить: "на какой?", но не хотелось быть назойливым.

Я взглянул на часы, попрощался и ушел.


II


О Бельмесове я совершенно забыл, но на днях, придя к Марье Игнатьевне, застал его за чаем, окруженного тремя стариками, которым он что-то оживленно рассказывал.

-- Франция, Франция! Что мне ваша Франция! Да у нас в России есть такие капиталы, обретаются такие богачи, которые Франции и не снились. Только потому, что мы скромнее, никуда не лезем, ничего не кричим -- о нас и не знают. А во Франции этот Ротшильд, что ли, все время на том и стоит, чтоб какую-нибудь штуку позаковыристее выкинуть. Купит тысячу каких-нибудь там белых собак, напишет краской на брюхе у каждой "Вив ля Франс!" да и выпустит на улицу. А парижане и рады. Или яхту купит, приделает к ней колеса, да по Нотр-Даму и катается с неграми. Этак, конечно, всякий обратит внимание... А у нас народ тихий, без выдумки, без скандалу. Хе! Богачи, богачи... Слышал ли, например, кто-нибудь из вас о таком волжском помещике -- Щербакине?

-- Нет, не слышали, -- отозвался один из стариков. -- А что?

-- Да как же... Расскажу я вам такой случай: еду я пароходом по Волге. Проезжаем мы однажды приблизительно этак по Мамадышскому уезду. Выхожу я утром, умывшись и напившись чаю, на палубу, смотрю на берег, спрашиваю: "Чья земля?" -- "Помещика Щербакина". Хорошо-с. Проходит этак часа два. Я уже успел позавтракать. Брожу по палубе, взглянул на берег: "Чья земля?" Отвечают тамошние волжские пассажиры: "Помещика Щербакина". Ого, думаю. Эк тебя разбросало. Сел я обедать, съел, что полагалось, выпил две рюмки водки, пошел для моциону бродить по пароходу. Спрашиваю: "Чья земля?" -- "Помещика Щербакина". Что за черт, думаю. Очевидно, миллионер, а я о нем ничего не слышал. Спрашиваю: "Богатый?" -- "Нет, -- говорят, -- так... средней руки". Что вы думаете? И ночью я спрашивал: "Чья земля?" -- и на другой день утром -- все говорят: "Помещика Щербакина?" И это у них называется "помещик средней руки"... Вот это -- края! Какие же у них должны быть "помещики большой руки".

-- Что ж, долго еще тянулись "земли помещика Щербакина"? -- недоверчиво спросил я.

-- Да до самого обеда следующего дня. Тут как раз другой пароход подошел, нас с мели снял, поехали мы -- тут скоро щербакинские земли и кончились.

-- А вы долго на мели просидели? -- спросил рыжий старик.

-- Да, сутки с лишним. Чуть не два дня. Волга-то летом в некоторых местах так мелеет, что хоть плачь. Чуть пароход мелко сидит в воде -- сразу же и сядет. Которые глубоко сидят в воде, тем легче...

-- То есть наоборот, -- поправил рыжий.

-- Ну, да, то есть наоборот, которые мельче пароходы, тем труднее, а глубокие ничего... Да-с. Вот вам и Ротшильд!

Я встал, отозвал хозяйку в сторону и сказал:

-- Ради бога! Откуда у вас появился этот осел?

Марья Игнатьевна немного обиделась.

-- Почему же осел? Человек как человек.

-- Но ведь у него мозги чугунные.

-- Не всем же быть писателями и сочинять рассказы, -- сухо заметила она. -- Во всяком случае, он приличный человек, хотя звезд с неба и не хватает.

Я пожал плечами, отошел от нее и подошел сейчас же к отбившемуся от компании старичку в вицмундире, с какой-то белой звездой, выглядывавшей из-под лацкана вицмундира.

-- Кто такой этот Бельмесов? -- нетерпеливо спросил я.

-- А как же! У нас же служит.

-- Да чем? Что он делает?

-- А как же. Инспектором у нас в уездном училище. Где я директором состою. Дока.

-- Это он-то дока?

-- Он. Вы бы посмотрели, как он на экзаменах учеников спрашивает. Любо-дорого посмотреть. Уж его не надуешь, не проведешь за нос. Ен, как говорится, достанет. Посмотрели бы вы, каким он орлом на экзамене...

-- Много бы я дал, чтобы посмотреть! -- вырвалось у меня.

-- В самом деле хотите? Это можно устроить. Завтра у нас как раз экзамены -- приходите. Посторонним, правда, нельзя, но мы вас за какого-нибудь почетного попечителя выдадим. Вы же, кстати, и пишите -- вам любопытно будет... Среди учеников такие типы встречаются... Умора! Смотрите, только нас не опишите! Хе-хе! Вот вам и адресок. Право, приезжайте завтра. Мы гласности не боимся.


III


За длинным столом, покрытым синим сукном, сидело пятеро. Посредине любезный старик с белой (звездой, а справа от него торжественный, свеже-накрахмаленный Бельмесов, Иван Демьяныч. Я вскользь осмотрел остальных и скромно уселся на стул.

Солнце бегало золотыми зайчиками по столу, по потолку и по круглым стриженым головенкам учеников. В открытое окно заглядывали темно-зеленые ветки старых деревьев и приветливо, одобрительно кивали детям: "Ничего, мол. Все на свете перемелется -- мука будет. Бодритесь, детки..."

-- Кувшинников, Иван, -- сказал Бельмесов. -- А подойти к нам сюда, Иван Кувшинников... Вот так. Сколько будет пятью-шесть, Кувшинников, а?

-- Тридцать.

Правильно, молодец. Ну, а сколько будет, если помножить пять деревьев на шесть лошадей?

Мучительная складка перерезала загорелый лоб Кувшинникова Ивана.

-- Пять деревьев на шесть лошадей? Тоже тридцать.

-- Правильно. Но тридцать -- чего?

Молчал Кувшинников.

-- Ну, чего же -- тридцать? Тридцать деревьев или тридцать лошадей?

У Кувшинникова зашевелились губы, волосы на голове и даже уши тихо затрепетали.

-- Тридцать... лошадей.

-- А куда же девались деревья? -- иронически прищурился Бельмесов. -- Нехорошо, тезка, нехорошо... Было всего шесть лошадей, было пять деревьев и вдруг -- на тебе! -- тридцать лошадей и ни одного дерева... Куда же ты их дел?! С кашей съел или лодку себе из них сделал?

Кто-то на задней парте печально хихикнул. В смехе слышалось тоскливое предчувствие собственной гибели.

Ободренный успехом своей остроты, Иван Демьяныч продолжал:

-- Или ты думаешь, что из пяти деревьев выйдут четыре лошади? Ну, хорошо: я тебе дам одно дерево -- сделай ты мне из него четыре лошади. Тебе это, очевидно, легко, Кувшинников, Иван, а? Что ж ты молчишь. Иван, а? Печально, печально. Плохо твое дело, Иван. Ступай, брат!

-- Я знаю, -- тоскливо промямлил Кувшинников. -- Я учил.

-- Верю, милый. Учил, но как? Плохо учил. Бесмысленно. Без рассуждения. Садись, брат, Иван. Кулебякин, Илья! Ну... ты нам скажешь, что такое дробь?

-- Дробью называется часть какого-нибудь числа.

-- Да? Ты так думаешь? Ну, а если я набью ружье дробью, это будет часть какого числа?

-- То дробь не такая, -- улыбнулся бледными губами Кулебякин. -- То другая.

-- Откуда же ты знаешь, о какой дроби я тебя спросил? Может быть, я тебя о ружейной дроби? Вот если бы ты был, Кулебякин, умнее, ты бы спросил: о какой дроби я хочу знать: о простой или арифметической?.. И на мой утвердительный ответ, что -- о последней -- ты должен был ответить: "арифметической дробью называется -- и так далее"... Ну, теперь скажи ты нам, какие бывают дроби?

-- Простые бывают дроби, -- вздохнул обескураженный Кулебякин, -- а также десятичные.

-- А еще? Какая еще бывает дробь, а? Ну, скажи-ка?

-- Больше нет, -- развел руками Кулебякин, будто искренно сожалея, что не может удовлетворить еще какой-нибудь дробью ненасытного экзаменатора.

-- Да? Больше нет? А вот если человек танцует и ногами дробь выделывает, это как же? По-твоему, не дробь? Видишь ли что, мой милый... Ты, может быть, и знаешь арифметику, но русского языка -- нашего великого, разнообразного и могучего языка -- ты не знаешь. И это нам всем печально. Ступай, брат Кулебякин, и на свободе кое о чем подумай, брат Кулебякин. Лысенко! Вот, ты, Лысенко! Кондратий, скажешь нам, что тебе известно о цепном правиле? Ты знаешь цепное правило?

-- Знаю.

-- Очень хорошо-с. Ну а цепное исключение тебе известно?

Лысенко метнул в сторону товарищей испуганным глазом и, повесив голову, умолк.

-- Ну что же ты, Лысенко? Ведь говорят же: нет правила без исключений. Ну, вот ты мне и ответь: есть в цепном правиле цепное исключение?


Стараясь не шуметь, я отодвинул стул, тихонько встал и, сделав общий поклон, направился к выходу.

Любезный директор с белой звездой тоже встал, догнал в передней и сказал, подмигивая на экзаменационную комнату:

-- Ну, как?.. Не говорил ли я, что дока. Так и хапает, так и режет. Орел! Да только, жалко, не жилец он у нас... Переводят с повышением в Харьков. А жалко... Я уж не знаю, что мы без него и делать будем?.. Без орла-то!


Невозможное


Учитель истории Максим Иванович Тачкин сидел, склонив голову к журналу и тихо зловеще перелистывал его.

-- Вызовем мы... ну, хотя бы... Синюхина Николая!

Синюхин Николай побледнел, потупил голову, приблизился к кафедре и открыл судорожно искривленный рот.

-- Ну-с? -- поощрил его Тачкин.

-- Я урока не знаю... -- смотря в окно, испуганно заявил Синюхин.

-- Да? -- наружно удивился Тачкин. -- Почему? Не можешь ли ты мне объяснить?..

Синюхину Николаю нужно бы было объяснить, чго система "от сих до сих" и "повторить то, что было задано прошлую среду" -- настолько сухая система, что она никак не могла заинтересовать Синюхина. Мог бы Синюхин сказать и то, что он пытался несколько раз вчитаться в книгу, несколько раз начинал "от сих", но сухие, не будившие пылкого воображения факты, путались в голове, рассыпались и своей ненужной громоздкостью мешали Синюхину добраться "до сих", до этих милых, манящих каждого прилежного, зубрящего ученика своим уютом и грядущей свободой -- "сих".

Синюхин не хотел откровенничать с учителем.

-- У меня голова болела... мама захворала... в аптеку бегал...

-- Ой-ой-ой, -- засмеялся Тачкин. -- Как много! А поставлю-ка я тебе, Синюхин Николай, единицу. А?

Он посмотрел внимательно в лицо ученику Синюхину и, заметив на нем довольно определенное лицо, лишенное двусмысленности выражение -- отвернулся и задумался...

"Воображаю, как он сейчас ненавидит меня. Воображаю, что бы он сделал со мной, если бы я был на его месте, а он на моем".


. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


Держа под мышкой журнал, в класс вошел ученик Николай Синюхин и, вспрыгнув на кафедру, обвел внимательным взором учителей, сидевших с бледными, испуганными лицами на ученических партах.

Ученик Николай Синюхин опустился на стул, развернул журнал и, помедлив одну зловещую минуту, оглядел ряд сидящих лиц, в вицмундирах с блестящими пуговицами...

-- Ну-с, -- сказал он. -- Кого же мы вызовем?.. Разве Ихментьева Василия.

Учитель географии Василий Павлович Ихментьев съежился, обдернул вицмундир и робко приблизился к кафедре.

-- Ихментьев Василий? -- спросил ученик Синюхин, оглядывая учителя. -- Гм... Должен сказать вам, Ихментьев Василий, что ваше поведение и успехи меня не радуют!

-- Почему же? -- оторопев, спросил учитель. -- Почему же, Николай Степаныч? Кажется, я стараюсь...

-- Да! -- иронически улыбнулся Синюхин. -- Стараетесь? Я бы этого не сказал... Видите ли, г. Ихментьев... Я человек не мелочный и не придерусь к вам из-за того, что у вас вон сейчас оторвана одна пуговица вицмундира и рукав измазан мелом... Это пустяк, к науке не имеющий отношения, и мне до сих пор стыдно за то время, когда за подобные пустяки виновные наказывались уменьшением отметки в поведении. Нет! Не то я хочу сказать. Ихментьев Василий... А позвольте спросить вас... Как вы преподаете?! Как вам не стыдно? Ведь вы получаете деньги не за то, чтобы дуться по ночам в винт, пить водку и потом являться на уроки в таком настроении, при котором никакая география вам в голову нейдет...

-- Я не буду... -- тихо пролепетал учитель. -- Это... не я... Я не виноват... Это Тачкин Максим приглашал меня к себе на винт... Я не хотел... а это он все.

Синюхин сердито хлопнул своей крохотной ладонью по кафедре.

-- Имейте в виду, господин Ихментьев, что и шпионства, предательства и доносов на ваших товарищей не допущу! Я не буду этого поощрять, как поощряли это в свое время вы. Стыдно-с! Ступайте на свое место и поразмыслите-ка хорошенько о вашем поступке. Тачкин Максим!

-- Здесь! -- робко сказал Максим Иваныч.

-- Я знаю, что здесь. Пойдите-ка ближе... Вот так. Сейчас один из ваших недостойных товарищей насплетничал на вас, будто бы вы подбивали его играть в карты. Может быть, это и было так, но оно, в сущности, меня не касается. Я не хочу мешаться в вашу частную жизнь и вводить для этого какой-то нелепый внешкольный надзор за учителями -- я стою выше этого! Но должен вам заявить, что ваше отношение к делу -- ниже всякой критики!

-- Почему же, Николай Степанович, -- опустил голову учитель Тачкин. -- Кажется, уроки я посещал аккуратно.

-- Да черт ли мне в этой вашей аккуратности! -- нервно вскричал Синюхин Николай. -- Я говорю об общем отношении к делу. Ваша сухость, ваш формализм убивают у учеников всякий интерес к науке. Стыдитесь! У вас такой интересный, увлекательный предмет -- что вы из него сделали? История народов преподается вами, как какое-то расписание поездов. А почему? Потому, что вы не учитель, а сапожник! Ни дела вашего вы не любите, ни учеников. И, будьте уверены -- они народ чуткий и платят вам тем же... Ну, скажите... что вы задали классу на завтра?

-- От сих -- до сих, -- прошептал Тачкин.

-- Да, я знаю, что от сих до сих! А что именно?

-- Я не... помню...

Лицо Синюхина Николая сделалось суровым, нахмуренным. Он сердито вскочил, стал на цыпочки, дотянулся до уха учителя и, нагнув его голову, потащил за ухо в угол.

-- Безобразие! -- кричал он. -- Люди в футлярах! Формалисты! Сухари! Себя засушили и других сушите! Вот станьте-ка здесь в углу на колени -- может быть, это отрезвит немного вашу пустую голову... А завтра пришлите ваших родителей -- я поговорю с ними!

Стоя на коленях и уткнув голову в угол, учитель истории Максим Иванович Тачкин горько плакал...

"Если единица, -- думал он про себя, -- застрелюсь!.."

...Тачкин улыбнулся себе в усы, поднял от журнала голову и сказал, обращаясь к угнетенному единицей, растерянному Синюхину Николаю:

-- Так-то, брат Синюхин. Поставил я тебе единицу. А если мое поведение тебе почему-либо не нравится -- можешь и ты мне поставить где-нибудь единицу.

Класс засмеялся удачной шутке.

Учитель поднял голову и устало сказал:

-- Молчать! На следующий урок повторите то, что было задано в прошлую среду.

Где-то ликующе прозвонил звонок...