# Рассказы

Аркадий Тимофеевич Аверченко

Перед лицом смерти

Веселье

Перед сном

Искусство и публика

Современный роман

Муха

Аверченко Аркадий Тимофеевич


Рассказы


-------------------------------------------------------------------

Аверченко Аркадий Тимофеевич. Хлопотливая нация: Юмористические произведения. Сост. М.Андраша. -- М.: Политиздат, 1991

Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, август 2006

-------------------------------------------------------------------


СОДЕРЖАНИЕ


Перед лицом смерти

Веселье

Перед сном

Искусство и публика

Современный роман

Муха


## Перед лицом смерти


В этот день я был на поминальном обеде.

Стол был уставлен бутылками, тарелочками с колбасой, разложенной звездочками, и икрой, размазанной по тарелке так, чтобы ее казалось больше, чем на самом деле.

Ко мне подошла вдова, прижимая ко рту платок.

-- Слышали? Какое у меня несчастие-то... Конечно, я слышал... Иначе бы я здесь не был и не молился бы, когда отпевали покойника.

-- Да, да...

Я хочу спросить долго ли мучился покойник, и указать вдове на то полное риска и опасности обстоятельство, что все мы под Богом ходим, но вместо этого говорю:

-- Зачем вы держите платок у рта? Ведь слезы текут не оттуда, а из глаз?

Она внимательно смотрит на меня и вдруг спохватывается:

-- Водочки? Колбаски? Помяните дорогого покойника.

И сотрясается от рыданий...

Дама в лиловом тоже плачет и говорит ей:

-- Не надо так! Пожалейте себя... Успокойтесь.

-- Нет!!! Не успо-о-о-коюсь!! Что ты сделал со мной, Иван Семеныч?!

-- А что он с вами сделал? -- с любопытством осведомляюсь я.

-- Умер!

-- Да, -- вздыхает сивый старик в грязном сюртуке. -- Юдоль. Жил, жил человек да и помер.

-- А вы чего бы хотели? -- сумрачно спрашиваю я.

-- То есть? -- недоумевает сивый старик.

-- Да так... Вот вы говорите -- жил, жил да и помер! Не хотели ли вы, чтобы он жил, жил да и превратился в евнуха при султанском дворе... или в корову из молочной фермы?

Старик неожиданно начинает смеяться полузадушенным дробненьким смешком.

Я догадываюсь: очевидно, его пригласили из милости, очевидно, он считает меня одним из распорядителей похорон и, очевидно, боится, чтобы я его не прогнал.

Я одобряюще жму его мокрую руку. Толстый господин утирает слезы (сейчас он отправил в рот кусок ветчины с горчицей) и спрашивает:

-- А сколько дорогому покойнику было лет?

-- Шестьдесят.

-- Боже! -- качает головой толстяк. -- Жить бы ему еще да жить.

Эта классическая фраза рождает еще три классические фразы:

-- Бог дал -- Бог и взял! -- профессиональным тоном заявляет лохматый священник.

-- Все под Богом ходим, -- говорит лиловая женщина.

-- Как это говорится: все там будем, -- шумно вздыхая, соглашаются два гостя сразу.

-- Именно -- "как это говорится", -- соглашаюсь я. -- А я, в сущности, завидую Ивану Семенычу!

-- Да, -- вздыхает толстяк. -- Он уже там!

-- Ну, там ли он -- это еще вопрос... Но он не слышит всего того, что приходится слышать нам.

Толстяк неожиданно наклоняется к моему уху:

-- Он и при жизни мало слышал... Дуралей был преестественный. Не замечал даже, что жена его со всеми приказчиками, тово... Слышали?

Так мы, глупые, пошлые люди, хоронили нашего товарища -- глупого, пошлого человека.


## Веселье


В этот день я, кроме всего, и веселился: попал на вечеринку к Кармалеевым.

Семь человек окружали бледную, истощенную несбыточными мечтами барышню и настойчиво наступали на нее.

-- Да спойте!

-- Право же, не могу...

-- Да спойте!

-- Уверяю вас, я не в голосе сегодня!

-- Да спойте!

-- Я не люблю, господа, заставлять себя просить, но...

-- Да спойте!

-- Говорю же -- я не в голосе...

-- Да ничего! Да спойте!

-- Что уж с вами делать, -- засмеялась барышня. -- Придется спеть.

Сколько в жизни ненужного: сначала можно было подумать, что просившие очень хотели барышниного пения, а она не хотела петь... На самом же деле было наоборот: никто не добивался ее пения, а она безумно, истерически хотела спеть своим скверным голосом плохой романс. Этим и кончилось.

Когда она пела, все шептались и пересмеивались, но на последней ноте притихли и сделали вид, что поражены ее талантом настолько, что забыли даже зааплодировать.

"Сейчас, -- подумал я, -- все опомнятся и будут аплодировать, приговаривая: "Прелестно! Ах, как вы, душечка, поете..."

Я воспользовался минутой предварительного оцепенения, побарабанил пальцами по столу и задушевным голосом сказал:

-- Да-а... Неважно, неважно. Слабовато. Вы действительно, вероятно, не в голосе.

Все ахнули. Я встал, пошел в другую комнату и наткнулся там на другую барышню. Лицо у нее было красивое, умное, и это был единственный человек, с которым я отдохнул.

-- Давайте поболтаем, -- предложил я, садясь. -- Вы умная и на многое не обидитесь. Сколько здесь вас, барышень?

Она посмотрела на меня смеющимся взглядом:

-- Шесть штук.

-- И все хотят замуж?

-- Безумно.

-- И все в разговоре заявляют, что никогда, никогда не выйдут замуж?

-- А то как же... Все.

-- И обирать будут мужей и изменять им -- все?

-- Если есть темперамент -- изменят, нет его -- только обдерут мужа.

-- И вы тоже такая?

-- И я.

В комнате никого, кроме нас, не было. Я обнял милую барышню крепко, и благодарно поцеловал ее, и ушел от Кармалеевых немного успокоенный.


## Перед сном


Дома жена встретила меня слезами:

-- Зачем ты обидел тетку утром?

-- А зачем она разговаривает?!

-- Нельзя же все время молчать...

-- Можно. Если сказать нечего.

-- Она старая. Старость нужно уважать.

-- У нас есть старый ковер. Ты велишь прислуге каждый день выбивать палкой из него пыль. Позволь мне это сделать с теткой. Оба старые, оба глупы, оба пыльные.

Жена плачет, и день мой заканчивается последней, самой классической фразой:

-- Все вы, мужчины, одинаковы.

Ложусь спать.

-- Бог! Хотя ты пожалей человека и пошли ему хороших-хороших, светлых-светлых снов!..


## Искусство и публика


Вы -- писатели, актеры и живописцы! Вы все (да и я тоже) пишете, играете и рисуете для того многоголового таинственного зверя, который именуется публикой.

Что же это за таинственный такой зверь? Приходило ли кому-нибудь в голову математически вычислить средний культурный и эстетический уровень этого "зверя"?

Ведь те, с которыми мы в жизни встречаемся, в чьем обществе вращаемся, кто устно по знакомству разбирает наши произведения, -- эти люди, в сущности, не публика. Они благодаря именно близости к нам уже искушены, уже немного отравлены сладким пониманием тонкого яда, именуемого "искусством".

А кто же те, остальные? Та Марья Кондратьевна, которая аплодирует вам, Шаляпин, тот Игнатий Захарыч, который рассматривает ваши, Борис Григорьев, репродукции в журнале "Жар-Птица", тот Семен Семеныч, который читает мои рассказы?

Таинственные близкие незнакомцы -- кто вы?


* * *


Недавно я, сидя на одном симфоническом концерте, услышал сзади себя диалог двух соседей по креслу (о, диалог всего в шесть слов).

-- Скажите, это -- Григ?

-- Простите, я приезжий.

Этот шестисловный диалог дал мне повод вспомнить другой диалог, слышанный мною лет двенадцать тому назад, -- не откроет ли он немного ту завесу, за которой таинственно прячется "многоголовый зверь"?

Двенадцать лет тому назад я сидел в зале Дворянского собрания на красном бархатном диване и слушал концерт симфонического оркестра, которым дирижировал восьмилетний Вилли Ферреро [1].

Я не стенограф, но память у меня хорошая... Поэтому постараюсь стенографически передать тот разговор, который велся сзади меня зрителями, тоже сидевшими на красных бархатных диванах.

-- Слушайте, -- спросил один господин своего знакомого, прослушав гениально проведенный гениальным дирижером "Танец Анитры", -- чем вы это объясняете?

-- Что?

-- Да вот то, что он так замечательно дирижирует.

-- Простой карлик.

-- То есть что вы этим хотите сказать?

-- Я говорю, этот Ферреро -- карлик. Ему, может быть, лет сорок. Его лет тридцать учили-учили, а теперь вот -- выпустили.

-- Да не может этого быть, что вы! Поглядите на его лицо! У карликов лица сморщенные, старообразные, а у Вилли типичное личико восьмилетнего шалуна, с нежным овалом и пухлыми, детскими губками.

-- Тогда, значит, гипнотизм.

-- Какой гипнотизм?

-- Знаете, который усыпляет. Загипнотизировали мальчишку и выпустили.

-- Все ученые заявили, что под гипнозом человек может делать только то, что он умеет делать и в нормальной жизни. Так, например, девушку можно под гипнозом заставить поцеловать находящегося вблизи мужчину, но никак нельзя заставить говорить ее по-английски, если она не знала раньше английского языка.

-- Серьезно?

-- Ну конечно.

-- Тогда все это очень странно.

-- В том-то и дело. Я поэтому и спрашиваю: чем вы объясняете это?

-- Может, его мучили?

-- Как это?

-- Да вот, знаете, как маленьких акробатов... Рассказывают, что их выламывают и даже варят в молоке, чтобы у них кости сделались мягче.

-- Ну что вы! Где же это видано, чтобы дирижера в молоке варили?

-- Я не говорю в буквальном смысле -- в молоке. Может быть, просто истязали. Схватят его за волосы и ну теребить: "Дирижируй, паршивец!" Плачет мальчик, а дирижирует. Голодом морят тоже иногда.

-- Ну что вы! При чем тут истязания. Вон даже клоуны, которые выводят дрессированных петухов и крыс, и те действуют лаской.

-- Ну что там ваша ласка! Если и добиваются лаской, так пустяков: петух, потянув клювом веревку, Стреляет из пистолета, а крыса расхаживает в костюме начальника станции. Вот вам и вся ласка. А здесь -- маленький мальчуган дирижирует симфоническим оркестром! Этого лаской не добьешься.

-- Значит, по-вашему, его родители истязали? Странная гипотеза! -- Он обиженно пожал плечами. -- Выходит так: берем мы обыкновенного мальчика миловидного, начинаем истязать, колотить его по чем попало -- и мальчишка через год-два уже дирижирует симфоническим оркестром так, что все приходят в восторг?! Просто же вы смотрите на вещи.

-- Виноват! Вы вот все меня спрашиваете -- объясни да объясни. А как вы сами объясняете?

-- Что? Вилли Ферреро?

-- Да-с.

-- Тут если и может быть объяснение, то гораздо сложней. Последние завоевания оптической техники.

-- Вы думаете, посредством зеркал?

-- То есть?

-- Знаете, зеркало под известным углом... Фокусники достигают того, что...

-- Нет-с, это пустяки. А видел я летом в "Аквариуме" механического живописца. Маленький человек, который собственноручно портреты с публики писал. Представьте себе, я узнал, как это делается: он соединен электрическим проводом с настоящим живописцем, который сидит за кулисами и рисует на другой бумаге. И что же вы думаете! Устроено так, что маленький живописец гениально точно повторяет все его движения и рисует очень похоже.

-- Позвольте! Механического человека можно двигать электричеством -- но ведь Ферреро живой мальчик! Его даже профессора осматривали!

-- Гм! Пожалуй. Ну, в таком случае я прямо отказываюсь понимать: в чем же тут дело?!

Я не мог больше слушать разговора.

-- Эй вы, господа. Все, что вы говорили, может быть, очень мило, но почему бы вам не предположить что-либо более простое, чем электрические провода и система зеркал...

-- Именно?

-- Именно, что мальчик -- просто гениален!

-- Ну, извините, -- возразил старик, автор теории об истязании. -- Вот именно, что это было бы слишком простое объяснение!


* * *


Подумайте только: на красном диване позади меня сидели люди, для которых мы пишем стихи, рассказы, рисуем картины, Шаляпин для них поет, а Павлова для них танцует.

Не лучше ли всем нам, танцующим, поющим и пишущим, с Шаляпиным и Павловой во главе, заняться оптовой торговлей бычачьими шкурами? Я знаю немного бухгалтерию -- возьму на себя ведение конторских книг.

А Вилли Ферреро будет у нас мальчишкой на посылках -- относить счета заказчикам... А?


[1] Здесь дается позднейшая редакция этого рассказа. А. Т. Аверченко в своем примечании к рассказу вспоминает: "Этот крохотный гениальный мальчик разъезжал по России, с огромным успехом в годы 1911--1913-й выступая как дирижер огромного симфонического оркестра. Впечатление от его концертов было потрясающее..."


## Современный роман


(Типа 1913 года)


## Глава I


...Повенчавшись, молодые уехали за границу.


## Глава II


Прошло шесть месяцев.

В уютной квартирке на Кирочной сидели за столом муж и молодая жена.

-- Так ты меня любишь? -- осведомился муж.

-- О, больше жизни! Ты для меня прекраснее всех.

-- И ты для меня, -- восторженно подтвердил муж.

-- Я сегодня иду к папе, -- сказала жена. -- Ты не будешь скучать без меня?

-- И я пойду с тобой!

-- О, нет. Он просил меня одну. Хочет сообщить что-то важное...


## Глава III


Вернувшись от отца, жена разделась и, прижимая к глазам платок, вошла в кабинет мужа,

-- Боже мой! Лили! Что с тобой?!

-- Приготовься ко всему!.. -- сказала жена, заглушая рыдания.

-- О, ужас! Что такое?

-- Мы должны расстаться.

Как тигр, прыгнул муж к письменному столу и схватил кинжал...

-- О, проклятая! Ты, значит, полюбила другого?!

-- Ничего подобного! Я обожаю тебя!

-- Так ты... значит... подозреваешь в измене меня?!

-- Нет, -- сказала жена, всхлипывая. -- Ты меня, я знаю, любишь.

-- Так в чем же дело?!!!

-- Будь тверд и мужественен. Вынеси удар, как подобает мужчине.

-- Ну?

Супруги уселись перед камином, и жена начала свою грустную повесть:

-- Как тебе известно, мой отец -- чиновник государственной канцелярии. Тогда еще, раньше, он говорил: "Эй, Лили, не выходи замуж за журналиста -- плохо будет!" Я не послушалась -- и вот!..

-- Что -- вот!..

-- Управляющий государственной канцелярией Крыжановский издал циркуляр, в котором запрещает своим чиновникам и их семьям общение с журналистами. Мой отец вызвал меня, показал циркуляр и потребовал...

Но несчастный уже не слушал ее. Склонившись на спинку стула, он тихо, беззвучно рыдал.

-- Прощай, моя молодость, мое лучезарное счастье. Не довелось нам пожить с тобой -- не сулил Рок.

Слезы брызнули из глаз жены. Дрова в камине зашипели и погасли.


## Глава IV


-- Итак, -- спросил муж, утирая платком глаза, -- я должен уехать. Сегодня? Сейчас? Может быть, мы эту последнюю ночь проведем вместе?

Опустив голову, жена молчала.

-- Можно мне уехать завтра утром?

Жена молчала.

-- Ответь же мне, мое счастье!

...Молчала.

-- Или горе лишило тебя речи? -- спросил со стоном несчастный. -- Ответь же мне!

-- Ах ты, Господи! Должен бы ты, кажется, понять, что я не могу с тобой разговаривать! Как не стыдно приставать!

-- Ты? Не можешь? Со мной разговаривать?

-- Ну да! Кажется, ясно сказано: "Воспрещается чиновникам государственной канцелярии, их родственникам и семьям иметь общение с журналистами!" Отвяжись! Ни одного сведения ты от меня не получишь!


## Глава V


Муж вздохнул и позвонил.

-- Глаша! Что, мой желтый чемодан в порядке?

Отвернувшись, Глаша перебирала пальцами концы передника.

-- Глаша! Я вас спрашиваю!

-- Меня барыня нанимала, а не вы. Нам запрещено давать сведения журналистам.

Тихо заплакал муж.


## Глава VI


Выйдя по черной лестнице во двор с чемоданчиком в руках, муж огляделся и крикнул:

-- Дворник!!

Из дворницкой показался дворник, из подворотни выскочил мальчишка-булочник.

-- Гляди, -- крикнул дворник. -- Никак журналист во двор забег. Ату! Киш, проклятый!

Булочников мальчишка схватил кирпич и бросил его в ногу журналисту.

-- Кишь, анафема! Гони его отсюда, загоняй с парадной, дядя Микита! Мало на них, подлых, циркуляров пишут! Кш!

Завизжав от боли и прихрамывая, побежал журналист на улицу.


## Глава VII


(Эпилог)


Была весна, светило яркое солнышко. Компания мальчишек весело шагала к реке, таща что-то в мешке.

К ним подошли другие ребятишки.

-- Чего тащите?

-- А топить тащим журналистова ребеночка. Сегодня родился, так дедушка ихний из государственной канцелярии велели утопить.

Мальчик из другой компании засвистал от избытка чувств и похвастался:

-- А к нам вчера на огороды журналист забежал. Что смеху было! Никешка ему руку перебил, а Ванька Гайкин глаза выколол. Веревкой за ноги зацепили и по всему огороду таскали.

Глазенки мальчишки с мешком засверкали завистью.

-- Ну? А где ж он?

-- А в яму с водой бросили. Вы какие будете?

-- А из государственной канцелярии! Сторожевы дети.

-- Гайда к реке!

Молчало небо.


* * *


P. S. Такова схема бытового романа в 1913 году. Мы не сомневаемся, что П. Д. Боборыкин [1] со свойственной его таланту отзывчивостью и сугубым вниманием к новым течениям -- использует эту схему для большой вещи в "Вестнике Европы".


[1] Боборыкин Петр Дмитриевич (1836--1921) -- русский писатель -- публицист, мемуарист, переводчик, автор многих романов. "Вестник Европы" -- русский ежемесячный журнал либерального направления.


## Муха


1. Записки заключенного


Итак -- я в тюрьме! Боже, какая тоска... Ни одного звука не проникает ко мне; ни одного живого существа не вижу я.

О, Боже! Что это там?! На стене! Неужели? Какое счастье!

Действительно: на унылой тюремной стене моей камеры я увидел обыкновенную муху. Она сидела и терла передними лапками у себя над головкой.

Милая муха! Ты будешь моим товарищем... Ты скрасишь мое одиночество.


* * *


Я очень боюсь: как бы она, огорченная неприхотливостью пищи, не улетела от меня.

Устроим ей ужин.

Я беру кусочек сахару, смачиваю водой и, положив его рядом с крошками вареного мяса (не знаю, может быть, мухи едят и мясо), начинаю наблюдать за своим маленьким товарищем.

Муха летает по камере, садится на стены, на мою убогую койку, жужжит... Но она не замечает моих забот. Мушка, посмотри-ка сюда!

Я встаю с койки и начинаю осторожно размахивать руками, стараясь подогнать ее к столу. Не бойся, бедняжка! Я не сделаю тебе зла: мы оба одинаково несчастны и одиноки.

Ага! Наконец-то она села на стол.

Я не удержался, чтобы не крикнуть ей:

-- Приятного аппетита!


* * *


В камере холодно.

Моя муха -- мой дорогой товарищ -- сидит на стене в каком-то странном оцепенении... Неужели она умрет? Нет!

-- Эй, вы, тюремщики! Когда я был один, вы могли меня морозить, но теперь... Дайте нам тепла! Дайте огня!

Никто не слышит моих воплей и стуков. Тюрьма безмолвствует.

Муха по-прежнему в оцепенении.

Какое счастье! Принесли чайник с горячим чаем.

Милый друг! Сейчас и тебе будет тепло.

Я подношу осторожно чайник к стене, на которой сидит муха, и долго держу его так около мухи; вокруг распространяется живительная теплота; муха зашевелилась... вспорхнула... Наконец-то! Мы должны, дорогой товарищ, поддерживать друг друга, не правда ли, хе-хе!


* * *


Сегодня не мог уснуть всю ночь.

Всю ночь меня тревожила мысль, что муха, проснувшись, начнет в темноте летать, сядет на койку, и я неосторожным движением раздавлю ее, убью моего бедного доверчивого друга.

Нет! Мне кажется -- смерти ее я бы не перенес. На столе горит лампа... Я лежу с открытыми глазами.

Ничего! Днем можно выспаться.


* * *


Какой ужас! Моя муха чуть не погибла в паутине. Я и не заметил этих адских сетей. Правда, паука я нигде не нашел, но паутина!

Я немного задремал, когда до моего уха донеслось еле заметное жужжание.

Встревоженный предчувствием -- я вскочил... Так и есть! Она бродит у самого края паутины.

-- Милый товарищ! Я так же попался в расставленные мне сети, и я предостерегу тебя от повторения этого ужасного шага. Кш!.. Кш!..

Я размахиваю руками, кричу, однако не настолько громко, чтобы испугать муху.

Заметив меня, муха мечется в сторону -- и, конечно, попадается в паутину.

Вот видишь, глупыш!

Я снимаю рукой всю паутину и осторожно выпутываю из нее муху. О, если бы кто-нибудь так же разрушил и мою тюрьму и так же освободил меня.


* * *


Сегодня я не могу ни есть, ни пить.

Лежу на койке и бессмысленно гляжу в одну точку...

Муха исчезла!

Улетела, покинула меня, эгоистичное, самодовольное создание!

Разве тебе было плохо? Разве не был я тебе преданным, верным другом, на чью сильную руку ты могла опереться?! Улетела!..


2. Записки мухи


Залетела я сюда из простого любопытства.

И сразу вижу, что сделала глупость.

Тоска смертная! Только что уселась на стену -- привести себя в порядок и немного подремать, как вздрогнула, чувствуя на себе чей-то взгляд.

Мужчина. Что ему нужно?

Глаза на меня так пялит, что даже стыдно. Не думает ли он меня укокошить? Вижу, что придется распроститься с отдыхом. Полетаю по камере. Эх!


* * *


Чего он ко мне пристает?

Намесил на столе какой-то сладкой дряни с вываренной говядиной -- и гоняется за мной по камере, хлопая в ладоши.

Что за смешное, нелепое зрелище: человек, а прыгает, как теленок, потерявший всякое достоинство...

Придется усесться на стол, отведать его месива. Брр!..

Что он там кричит? Как не стыдно, право! А еще человек.


* * *


Ни минуты покоя!

Только что я завела глаза, задремала, как он стал кричать, колотить кулаком в дверь и доколотился до того, что ему принесли чайник с кипятком.

Что-то он предпримет?

Этого еще недоставало! Тычет горячим чайником прямо мне в бок... Осторожнее, черрт!

Так и есть: опалил крыло. Попробую полетать...

Прямо-таки смешно: я летаю, а он носится за мной с чайником.

Зрелище, от которого любая муха надорвет животики.


* * *


На дворе ночь, спать хочется невероятно, а он зажег лампу, лежит и смотрит на меня.

Все имеет свои границы! Я так истрепала нервы, так устала, что жду не дождусь, когда можно будет удрать от этого маниака.

Ночью не выспишься, а завтра с утра, наверно, опять будет прыгать за мной с горячим чайником в руке...

Всему есть границы! Этот человек чуть не вогнал меня в гроб!..

Сегодня я подошла к паутине (паука давно нет, и мне хотелось рассмотреть это дурацкое сооружение...). И что же вы думаете! Этот человек уже тут как тут... Замахал руками, заорал что-то диким голосом и так испугал меня, что я метнулась в сторону и запуталась в паутине.

Постой! Оставь! Я сама! Я сама выпутаюсь... Да оставь же! Крыло сломал, медведь. Нога, нога! Осторожнее, ногу! Ф-фу!


* * *


Не-ет, миленький, довольно.

Что это? Сигнал на обед? Какое счастье! Открывается дверь, и я -- адью!

Теперь уж не буду такой дурой. И сама хобота сюда не покажу и товарищей остерегу:

-- Товарищи-мухи! Держитесь подальше от тюремных камер!! Остерегайтесь инквизиции!