# Резина

Аркадий Тимофеевич Аверченко

(Очень нравоучительная история).

Аверченко А.Т. Собрание сочинений: В 13 т.

Т. 10. В дни Содома и Гоморры

М.: Изд-во "Дмитрий Сечин", 2017.


## РЕЗИНА


(Очень нравоучительная история)


У Максима Сорокапудова была своя бакалейная лавка.

Если бы Максим читал газеты, он знал бы, что все газетные писаки обломали себе зубы, называя Максима и ему подобных: "мародерами тыла", "союзниками немцев", "городскими шакалами" и тому подобными ужасными эпитетами.

Но Максим Сорокапудов газет не читал, и поэтому жизнь его текла легко и спокойно.

Часто, укладываясь по вечерам в широкую супружескую постель, Максим спрашивал у жены, с хитрой улыбочкой, как воробушек, порхавшей по всему его скуластому медно-красному лицу:

-- А как ты думаешь, Кондратьевна, выдержит он еще четвертак на полтавской с чесноком?

-- С чесноком? -- сосредоточенно переспрашивала Кондратьевна, почесывая белую тугую ногу.

-- Да.

-- Полтавская?

-- Ну да. Хи-хи.

-- По-моему так, что выдержит. Ништо. Дурных денег теперь -- солдат с ружьем завалится.

-- То-то и я думаю. Нешто попробовать?

-- Попробуй.

-- Так что, думаешь, выдержит?

-- Не лопнет.

-- Хе-хе. Сколько у нас в Азиатском лежит?

-- Сто двадцать восемь с полтыщей.

-- Эх, до трехсот бы. Да и пошабашить.

Утром, кряхтя, подымался с широкой честной супружеской кровати Максим и, поцеловав Кондратьевну в тугое плечо, шел в лавку.

-- Митька! Почем у вас была там помечена полтавская колбаса с чесноком?

-- По два пятнадцать.

-- Так-с. Ставь два сорок, понял?

-- Так уж по два с полтиной ставить для ровного счета, -- подмигивал продувной, самого жуликовского вида Митька.

-- Ну, уж ты тоже, скажешь... Нешто он может этакое выдержать? Шкандалу чтоб не было.

Долго и хрипло смеется распутный гнилой Митька.

-- Он-то да не выдержит? Да я ему захочу -- сто рублей фунт поставлю -- на пороге он у меня от страху издохнет, а голосу не подаст.

-- Гм... да. Ну, ставь по два с полтиной.

И -- о, чудо! "Он", в просторечии покупатель, -- выдерживал.

Заходил в магазин, робкий, печальный, в поношенных башмаках, с обвисшими от плохих дел усами и тихо спрашивал:

-- Полтавская колбаса есть?

-- Так точно. Сколько прикажете! Два, три фунтика?

-- Нет... Мне полфунтика.

-- Пожалуйте. Рубль с четвертаком с вас.

-- Но позвольте... Она, колбаса эта, только вчера стоила по два пятнадцать.

-- Да-с, дорого. Это вы верно. Тонко подмечено -- не дешевая. Мы что же, мы ни при чем. Нам повышают, и мы повышаем...

-- Дорого, -- лепетал бледными, склеившимися от долгого молчания устами покупатель.

-- Да-с, дорого. Это вы верно. Тонко подмечено -- дорого.

-- Ну... дайте...

Брал и уходил. Этот бледный, в поношенных башмаках, покупатель напоминал кусок доброй резины в опытных руках: если ее тянуть не сразу, не вдруг, а растягивать постепенно, резина могла растягиваться до бесконечности.

Только тоньше становилась, прозрачнее. А растягиваться могла сколько угодно. Пожалуйста. Хоть еще вдвое, втрое, вчетверо.


* * *


-- А что, -- спрашивал перед отходом ко сну Максим, касаясь волосатой рукой тугой богатой груди Кондратьевны, -- а что, -- может он двухрублевый сыр выдержать?

-- Голанцкий? Не перехватил ли ты? Ведь до войны ему вся цена сорок пять была, да и вчера по рублю семи гривен торговали.

-- А по-моему, за два целковых укупить он сможет. Без сыру к чаю никак ему невозможно. Платит же он за свечу по восьми гривен.

-- Платить-то он платит. А только с сыром... страшно чивой-то!

-- Лопнет, думаешь? Станет он из-за такой юрунды лопаться... Ну, растянется еще немножко... А уж никак не лопнет. Ну, Кондратьевна, что ж, а?

-- Что?

-- Потянуть еще?

Уперши круглые руки в тугие бедра, задумывалась Кондратьевна.

-- Гм! Так уж, если сыр подымать, почему ж тогда сардины не побеспокоить? Чтоб уж рядом шло. Почем они у нас?

-- Рубль восемь гривен полкоробки.

-- Ну вот. Вытягивай до двух. Сколько у нас теперь в Азиатском?

-- Сто шестьдесят две. До трехсот -- сто тридцать восемь. На другое утро Максим командовал:

-- Митька! Тяни сыр и сардины до двух.

-- Есть.

Тянули.

Покупатель все вытягивался, утоньшался, бледнел, а кубышка в Азиатском банке сообразно пухла, уплотнялась и наливалась густой красной кровью.

-- Сколько? -- спрашивал однажды вечером Максим, гладя жену по тугой круглой спине.

-- Двести шестьдесят восемь с полтыщей.

-- Отлично, здорово. До трехсот рукой подать.

-- А там что же? -- воркующе говорила Кондратьевна, прижимаясь тугой щекой к жесткой бороде коммерсанта Максима.

-- А там? Там, брат, шабаш. Отдых в свое полное удовольствие: домик на тихой улице купим, пару лошадей заведем... Этакие сани завинтим, и голубая сетка чтоб была. Кучер -- во, шире тебя, бородища у него -- во, шире моей, и чтоб диким голосом рычал на которые прохожие. До чего сладко это. Летом своя дача в Крыму будет, ребенкам нашим француженку выдвинем, для кухни повара, который по дутым пирогам ходок, пристроим. До чего приятно! Сардины-то по четыре сорок выдержит? Как понимаешь?

-- Он-то? Выдержит. Вытянется. Прямо жвачка он резиновая, а не человек.

И смеялись, довольные, как сытые гиены.


* * *


Сладкий, вожделенный день!

Торговля прикрыта, лавка передана, и в Азиатском кубышка уже не вмещает больше -- триста тысяч! И каждая тысяча отдельно, и все триста вместе -- все это неотъемлемое Максимово, Сорокапудово.

-- Мошка, -- сказал Максим бойкому расторопному комиссионеру. -- Теперь ты действуй. Перво-наперво спроворь ты мне смету -- домик, лошади, дачка, француженка и повар -- понял?

-- Смешно, если бы я не понял, -- самонадеянно сказал Мошка. -- Завтра получите все.


-----


-- А, это ты, Мошка? Ну, здравствуй. Все оборудовал?

-- Смешно, если бы я не оборудовал! Извольте смету.

Улыбающийся Максим взял бумажку и взглянул на нее... Раздался подавленный крик и стук от падения тяжелого тела.

В ужасе бросилась Кондратьевна к неподвижному праху любимого мужа.

А когда высвободили из окостеневших пальцев "смету", составленную Мошкой "на основании рыночных цен", в ней можно было прочесть:

"Лошади -- пара, с санями и экипажем, 300 000 руб. Домик на тихой улице..." и т.д.


* * *


Очевидно, дальше первой строки бедный Максим не пошел.

И вот -- погиб человек.

Почему погиб?

Да очень просто: пока он не зевал и растягивал резину "до отказу", другие тоже не зевали и растягивали свою резину "до отказу"...

Кто работал с сардиной и полтавской колбасой, а кто занимался лошадьми.

Все тянули.


-----


Много на свете дураков, а превыше всего их в России.


## КОММЕНТАРИИ


Впервые: Новый Сатирикон. 1917. No 3.

К концу 1916 г. уровень потребительских цен повысился по сравнению с предвоенным больше чем в 3 раза, при этом зарплата квалифицированного фабричного рабочего выросла с 50-70 до 300 и более рублей. Для сравнения: розничная цена данного номера "Нового Сатирикона" составляла 25 коп., в то время как No 3 за 1914 г. стоил 15 копеек.

...Почем у вас была там помечена полтавская колбаса с чесноком? -- По два пятнадцать -- В "Дневнике москвича" Н.П. Окунева указаны некоторые цены как раз на начало января 1917 г. В частности: колбаса -- 2-3 р. фунт, сметана -- 1 р. фунт, говядина -- 75 коп. фунт. Под Новый год цена бутылки спиртного в ресторане доходила до 100 р., в такую же сумму обходился наем лихача для поездки к "Яру".