# Первое горе

Лидия Алексеевна Авилова

Лидия Алексеевна Авилова


Первое горе


Авилова Л. А. Рассказы. Воспоминания.

М., "Советская Россия", 1984.

OCR Ловецкая Т. Ю.


Когда Гриша выходил на балкон, ему стоило только прищурить свои большие синие глаза, чтобы видеть за открытыми воротами конюшни круглый светлый зад Ловкого в его стойле, ряд уздечек на перегородке и кучера Игната в старой безрукавке и с неугасимой трубкой в зубах. Обыкновенно Гриша не долго противился искушению: он засовывал обе руки в карманы своих коротеньких штанишек, спускался с лесенки балкона и шел через большой заросший двор степенной поступью настоящего хозяина.

-- Ну, что? -- спрашивал он Игната, оглядывая знакомую и милую ему обстановку каретного сарая,-- левая все еще хромает?

-- Хромает еще, хромает! -- с полной готовностью поддержать разговор отвечал Игнат.

-- А хомут починил?

-- Да, вот, починяю.

-- Смотри: сегодня моего Королька никому не давать!

-- Да разве моя воля? Скажут: "надо на станцию ехать, либо в село, запрягай Королька"... Я и запрягу.

-- Что это, право! все мою лошадь, все мою...-- ворчливо замечал мальчик.-- А овса ей всыпал?

-- Откуда же я возьму, ежели мне не приказано? -- отвечал Игнат, и бородатое, обыкновенно хмурое лицо его принимало лукавое выражение.-- Папенька не велел.

-- Без овса! -- отчаянно вскрикивал Гриша, и гневные слезы навертывались у него на глазах. Игнат весело и ласково смеялся.

-- Ишь, порох какой! право, порох,-- успокоительно говорил он.-- Да уж будьте покойны: не обижу я вашего Королька. У других отниму, а Королек у меня всегда в полном удовольствии. Уж не бойся, милый!

Он ласково заглядывал в глаза мальчику и проводил по его голове своей корявой, грубой рукой. Гриша успокаивался и начинал свой обычный обход. Он садился поочередно во все экипажи, влезал на козлы и делал попутно свои замечания.

-- Хорошая тележка! -- говорил он тоном знатока.

-- Дурного в ней нет! -- сочувственно отзывался Игнат.

-- Дрожина-то... прочная небось?

-- Дегтем вымажешься, баловник! -- предостерегал кучер.-- Нянюшка будет браниться.

-- Ладно. Не вымажусь,-- спокойно отвечал Гриша.

Игнат служил в усадьбе первый год, но очень быстро сошелся со своим маленьким барином, и между ними завязалась странная, но искренняя дружба.

-- Вот я вам расскажу, как я у Лухковских господ жил, -- начинал Игнат.-- Была у них лошадь...

-- Ты у них до нас жил?

-- Нет. До вас жил я тут у одного купца... Конечно, нужда... Без нужды дня бы у него не прожил!.. Тоже в суд!.. А за что меня в суд? разве я чужое брал?

-- А разве тебя купец хотел судить?

-- Чего уж там хотел! прямо, значит, подал жалобу. Будто я у него лошадь и телегу увел. Жалованья не платил целый год, а отпустить тоже не отпускает. Живи! Мы с бабой и так, и этак. Пользуется, значит, что пачпорта не было. Что ты тут делать будешь? Взяли мы с Матреной, с бабой моей, ночью лошадь в телегу запрягли, да и... домой. Не пешком же нам было идти, да еще с ребенком малым, до дому-то верст 60 будет. Хватился купец, а наш и след простыл. Лошадь я бы ему вернул, неужто взял бы. А он, вишь, рассвирепел, что даровой работник ушел, да в суд, да жалобу: так, мол, и так, обокрали.

-- И судили тебя?

-- Говорят -- судили.

-- Ну, как же?

-- А вот и так же! -- неопределенно отвечал Игнат, и густые брови его озабоченно хмурились, и все лицо надолго принимало угрюмое, почти страдальческое выражение.

-- А ты бы сказал, что не виноват,-- советовал Гриша серьезно.

-- Да разве меня спрашивали? Да и где она, соколик, правда-то? Судили, судили, да вором меня и сделали. Вот как!

-- Как сделали? -- жадно допытывался мальчик.

-- А вот так! -- хмурясь и горько усмехаясь, отвечал Игнат.

Иногда разговор принимал другое направление.

-- Разве Матрена твоя жена? -- спрашивал Гриша.

-- А то чья же? -- добродушно отзывался Игнат.

-- Чего же она не с тобой, а все в землянке хлебы печет?

Игнат улыбался.

-- А чего ей тут со мной? Сказки мне, что ли, сказывать?

-- Зачем сказки? -- горячо возражал мальчик. -- Мама сказки папе не рассказывает, так живет... А Полька, значит, твоя дочь?

-- Значит, дочь.

-- А еще у вас дети были?

-- Нет, только и всего.

-- Отчего у вас больше не было?

Игнат смеялся и крутил головой.

-- Ну, уж и ребенок! -- говорил он.

-- Чего смеешься? -- слегка обижаясь и объясняя свою мысль, продолжал Гриша.-- Вот у папы с мамой трое детей... Игнат! -- ласково просил он тут же, заглядывая в глаза своего приятеля,-- когда уедем в город, ты уж побереги моего Королька.

-- Уберегу! уберегу! -- обещал Игнат.-- Да только, милый, как бы мне раньше вашего не уехать.

-- А куда? -- удивленно спрашивал мальчик.

-- А вот... туда! -- с своей обычной загадочной манерой отвечал Игнат.

Нередко задушевную беседу друзей прерывала старуха няня.

-- Гришенька! здесь, что ли? -- спрашивала она, заглядывая в сарай.-- И что это, право, -- ворчливо продолжала она,-- господское дите, а в конюшне живмя живет. Вот, пожалуюсь маме! Скажите на милость: приятеля себе нашел. Иди сейчас, иди! А ты, непутевый, -- обращалась она к Игнату, -- чем тебе ребенка образумить, ты его пуще заманиваешь.

-- Да я что же, Анна Герасимовна? я ничего,-- сконфуженно оправдывался Игнат.-- Если бы я его дурному учил...

-- Еще бы тебя в учителя! -- презрительно замечала няня.-- Иди, баловник, иди!

Гриша повиновался; но, чтобы подчеркнуть свое неудовольствие, шел не рядом с няней, а сзади ее, и преувеличенно надувал губы.

-- Зачем Игната обижаешь? -- наконец, лаконически спрашивал он.-- Что он тебе сделал?

-- А разве он тебе компания? -- горячо возражала няня.-- Тоже кучер! Одно слово, что кучер. Разве у нас раньше такие-то кучера были? Просто мужик косолапый. Идет, голову повесит, морда вся в волосах, так что я глаз не видно.

-- Врешь! видно! -- сердито вскрикивал мальчик.

-- Ну, спасибо, голубчик, спасибо, батюшка, что свою старую няньку на мужика променял! Мужик косолапый милее няньки сделался! -- обиженным тоном говорила няня.-- Спасибо, вот уж спасибо, родной!

-- Да разве я сказал? Ну! -- со слезами в голосе защищался Гриша.

Эти частые ссоры, всегда быстро оканчивавшиеся полным примирением, не проходили, однако, бесследно; запрещенная привязанность приобрела цену и силу всего запрещенного. Белее чем когда-либо тянуло Гришу к Игнату, но, боясь огорчить няню и вызвать ее законную ревность, мальчик хитрил, закупал старуху лаской, нервничал и весь разгорался от радости и волнения, когда ему удавалось обмануть бдительность няни и скрыться в спасительной темноте каретного сарая. Тогда он опять говорил, спрашивал, лазил, а Игнат следил за ним, и странная нежность сквозила в его угрюмых печальных глазах под беспорядочно нависшими бровями.

-- Идет! Анна Герасимовна идет! -- шептал он иногда, лукаво улыбаясь. Гриша пугался, потом оба смеялись.


-- -- --


Отца и мать Гриша видел большей частью только за столом. Отец всегда был занят, мать целыми днями сидела у себя в спальне и считалась нездоровой. Когда у нее не болела голова, то болело что-нибудь другое, что не позволяло ей переносить шумного общества детей и даже яркого света дня. Когда Грише приходила в голову мысль забежать к ней, она ласкала его, порывисто целовала несчетное число раз и сейчас же просила уйти и не беспокоить ее.

Иногда Гриша сопротивлялся.

-- Мама,-- говорил он.-- Я буду сидеть тихо, очень тихо.

Он садился в кресло и складывал руки на коленях.

-- Ты здоров? -- с беспокойством спрашивала мать.

-- Да,-- рассеянно отвечал он, занятый какой-нибудь посторонней мыслью, и сейчас же переходил на интересующий его вопрос. Говорил он шепотом, чтобы не нарушать общего настроения тишины и спокойствия.

-- Мама,-- шептал он,-- отчего, когда жарко, непременно вспотеешь?

-- А тебе жарко? -- спрашивала мать.

-- Жарко... А ты думаешь я в двух рубашках?

-- Разве в одной?

-- Конечно, в одной! Вот! -- звонко вскрикивал Гриша и, расстегнув ворот ситцевой косоворотки, показывал свою голую грудь. Мать болезненно морщилась.

-- Зачем ты кричишь? -- упрекала она.

-- Ах, я забыл! -- виновато говорил мальчик и умолкал.-- Мама! -- шептал он опять минуту спустя,-- скажи: зачем хвост?

-- Какой хвост?

-- А у лошадей, у собак?

-- Как, зачем? Так просто хвост. Так уж устроено.

-- Ан не просто! а мух махать? Чем бы им мух-то махать?

Болтовня мальчика начинала раздражать нервную женщину, но она еще терпела молча, в полной уверенности, что Грише самому надоест полумрак и он уйдет. Но Гриша скользил по спинке кресла, укладывался спиной на сиденье и задирал ноги, закладывая их одну на другую.

-- Мама! -- говорил он опять,-- а ты знаешь, где заводятся блохи?

Мать брезгливо морщилась и закрывала глаза.

-- Ну уж, Гриша! Что это за разговор!

-- В гужах. Если заведутся блохи, надо гужи выбросить и уж новые...

-- Вот что значит, что ты все по конюшням! К осени найму тебе гувернантку. Мне стыдно за тебя!

-- Отчего стыдно? -- удивленно спрашивал мальчик.

-- Ну, хорошо. Ну, иди. Иди к няне и сестрам. Все ты или один, или с мужиками.

Гриша глубоко вздыхал, нехотя поднимался с кресла и опять вздыхал: ему еще не хотелось уходить из прохладной комнаты, от своей грустной, больной, но все же нежно любимой мамы.

-- Поцелуй меня! -- тихо говорила мать.

Он целовал, шалил, терся лицом об ее лицо, а она нащупывала под рубашкой его острые плечики и впадала в жалобный тон.

-- Худой ты у меня! бледненький! Гриша, отчего ты такой?

-- Шалю! -- отвечал по привычке мальчик, но сострадательная нежность матери действовала на его нервы и жалобила его.

-- Ты у меня плохонький! И тебе не легко! И у тебя часто не весело на душонке, мой мальчик!

И случалось, что, тронутый ее жалостью и непонятными еще для него словами, Гриша вдруг начинал рыдать на ее плече.

-- Что ты? о чем ты? -- испуганно допрашивала его мать и трогала его голову, чтобы узнать, нет ли жару.

Но Гриша сейчас же успокаивался и уходил. И не успевал он дойти до двери, как уже забывал о своих беспричинных слезах, занятый какой-нибудь новой интересной мыслью. Что-то еще вздрагивало и всхлипывало в груди, а он уже радостно нащупывал в кармане забытую веревку и соображал, какое бы сделать из нее наилучшее употребление.


-- -- --


А между тем первое серьезное горе уже висело над его головой.

В одно утро отец, не отрываясь от газеты, сказал маме через стол:

-- Да... ты знаешь? За Игнатом приехали!

-- Приехали уже? -- испуганно переспросила мама и, словно обдумывая что-то, опустила на стол недопитую чашку.

-- Неужели ничего нельзя было сделать? ведь у них дети,-- тихо сказала она.

-- Что ж прикажешь? -- пожал плечами отец. -- Не связываться же с этим мерзавцем... ну, как его там? с купцом этим... Я его немного знаю: кулак и мошенник.

-- Ну, вот видишь, тем более! -- сказала мама.

-- Чего же, тем более? Увел лошадь, да еще замок сломан, ну, значит, воровство со взломом... Дело ясно.

-- Но что же им было делать? -- спросила мама.-- Ведь этот человек воспользовался какой-то задержкой с паспортом, не платил жалованья, вымогал даровую работу... Ведь Игнат просто убежал из рабства...

-- А уводить лошадь все-таки не следовало! Ну, будет, что теперь толковать! -- с досадой ответил отец и опять углубился в газету.

Гриша жадно слушал и ничего не понимал.

-- Мама, куда везут Игната? -- спросил он, широко раскрывая глаза. Мать рассеянно поглядела на него, но вдруг вспомнила о дружбе мальчика с кучером, чуть-чуть нахмурилась и отвела глаза.

-- Кто приехал за Игнатом, мама? -- продолжал допытываться Гриша.

-- Отчего не сказать ему? -- недовольным тоном заговорил отец. -- Что это за вечная боязнь огорчить, повлиять на нервы? И выйдет какая-то мокрая курица, тряпка, а не человек...

-- Боже мой, да говори сам! Разве я мешаю? -- со слезами на глазах вскрикнула мама, подняла руки к вискам и вышла из-за стола.

-- Вечные сцены! вечные сцены! -- закричал ей вслед отец.-- Твоего Игната везут в острог за кражу со взломом. Понимаешь? -- сказал он жестко. Гриша побледнел.-- Игната за кражу, а его жену Матрену за пособничество. Его на три года, а ее на полтора.

-- А Польку? -- спросил Гриша.

-- А Польку... Ну, что ж Польку? Конечно, ее не в острог... Я уж не знаю, куда ее... Польку.

Гриша в упор глядел на отца, и глаза его делались блестящими и злыми. Он бледнел все сильней, но он боялся отца и сдерживался, насколько мог.

-- Это за что же? -- вызывающим тоном спросил он.

-- Он украл, тебе говорят. Или все равно, что украл.

-- Совсем не все равно!.. И сам же ты сказал, что купец мошенник.

-- Ну, сказал.

-- Так что же это? как же это? разве это можно?

Отец вдруг рассердился.

-- Пожалуйста, пожалуйста, без историй! разбаловали так, что сил нет никаких.

Сдерживаясь, насколько мог, Гриша встал и вышел из комнаты. Но только он очутился за дверью, как гнев и обида на кого-то словно стиснули ему горло. Он побежал по коридору и выскочил на балкон. Его первой мыслью было повидать Игната, но ворота конюшни были заперты, и это означало, что Игната там нет. Гриша побежал в девичью. Там у стола сидела няня и пила чай, а напротив нее сидел какой-то незнакомый Грише мужчина в военной форме. Военный, манерно отставляя локоть, доставал из банки варенье и ел, запивая его чаем. Гриша сейчас же узнал нянину банку и понял, что няня угощает военного, но он был так занят неожиданной вестью об отъезде Игната, что не обратил внимания на присутствие няниного гостя.

-- Няня, кто приехал за Игнатом? -- дрожащим голосом спросил он.

Няня ответила не сразу.

-- Да, отвезут теперь твоего голубчика; не будешь больше от няньки бегать.

-- Кто приехал, няня?

-- Теперь уж не отвертится... Кто приехал? да вот кто приехал.

Гриша понял не сразу. Тот, кто должен был везти Игната и Матрену в тюрьму, представлялся ему огромным, страшным и отвратительным на вид, а на него глядело загорелое, добродушное лицо военного и улыбалось не то смущенной, не то просто глупой улыбкой. Кроме него и няни, никого больше в комнате не было. Наконец, Гриша понял.

-- Ты? -- удивленно и недоверчиво спросил он, глядя в упор на военного.

-- Я-с! -- осклабляясь в широкую улыбку, ответил тот, видимо колеблясь, встать ли ему перед барчонком или продолжать сидеть.

-- Ты? -- еще раз повторил Гриша, и голос его как-то странно сорвался и зазвенел.

-- Гришенька! да ты что? ты в уме ли? -- крикнула няня.

Но мальчик уже не владел собой: в глазах у него помутилось, в голове странно зашумело.

-- Ты... ты негодный!.. я тебя... я тебя расколочу! -- взвизгнул он и бросился вперед. Но вдруг лицо его передернулось, углы рта задрожали, и он заплакал громко и жалобно, как плачут беспомощные, огорченные дети. Урядник смущенно смеялся и оглядывался по сторонам, разводя руками...

Гриша убежал в детскую, забился в угол около своей кровати и прижался к стене, держась обеими руками за грудь. Бессильное негодование все еще клокотало в нем и искало себе исхода. Он увидал на полу сестрину куклу, стал топтать ее ногами и, наконец, отшвырнул ее в другой конец комнаты. На стене висела его собственная картинка; он сорвал ее и бросил на пол. От такой усиленной деятельности нервная напряженность его несколько ослабла: он сел, прислонился лбом к железу кроватки, затих и стал мечтать... Он мечтал о силе...

Ему нужна была сила, чтобы мстить, чтобы покорять всех этих жестоких и виноватых людей: судей, которые осудили Игната, урядника, который должен был увезти его; няню за то, что она угощала урядника вареньем, и даже отца... На отца Гриша негодовал за его видимое равнодушие к судьбе Игната. Он должен был заступиться, должен был прогнать урядника, а он оставался спокойным, читал свои газеты и даже сказал, что Игнат "все равно, что вор".

Гриша придумывал наказания и наслаждался.

"Ладно! -- говорил он себе, думая о няне.-- Эту я проберу: не буду с ней говорить и прощаться а обрежу себе палец. Пойдет кровь... ручьем... а я не дамся завязать. Пусть тогда кормит своим вареньем кого угодно!"

Гриша мечтал о мести и ковырял ногтем отставшую краску на железе. Вдруг он насторожился: ему послышался громкий говор отца и в ответ ему робкий голос Игната. Мигом он вскочил и выбежал в девичью. Среди комнаты, низко опустив голову, стояли Игнат и Матрена и переминались с ноги на ногу. Около Матрены, уткнувшись носом в сборки ее платья, стояла Полька, а мать глядела на нее сверху и на лице ее было больше тупого недоумения, чем страха и горя. Сзади них, из-за дверей, выглядывали любопытные лица дворни.

-- Ну, ладно,-- громко говорил Гришин отец,-- теперь уж поздно и ничего не поделаешь. Насчет Польки не беспокойтесь. Худо ей не будет, а в животе и смерти один бог волен. Обещаемся ее беречь. С богом, Игнат! Что ж делать?!

Отец махнул рукой, как бы давая понять, что прощание кончено, но никто не трогался с места. Игнат молчал и тупо глядел себе в ноги.

-- Да, мы обещаемся,-- дрожащим голосом прибавила мама, протянув руку к Польке, но сейчас же опустила ее и отвернулась.

-- Дела теперь уже не поправишь! -- опять заговорил отец, видимо начинавший тяготиться немой сценой отчаяния этих людей. -- Уж надо как-нибудь... Срок не так велик.

Матрена тихо отстранила Польку, сделала шаг вперед и молча повалилась барыне в ноги, касаясь лбом пола.

-- Матрена! -- вскрикнула та, и слезы сразу брызнули у нее из глаз.-- Не кланяйся мне, Матрена! Поверь ты мне: я уберегу твою девочку. Я тебе клянусь... Не кланяйся в ноги!

Она наклонилась, дотронулась дрожащей рукой до плеча Матрены и сама опустилась на пол рядом с ней.

-- Надо терпеть... всем надо терпеть! -- торопливо шептала она.-- Всем надо...

-- Ну, довольно, довольно! -- не скрывая своего нетерпения, заговорил отец. -- Я очень огорчен. Я был доволен тобой, Игнат. Отбудешь срок, приходи опять. Возьму. И не беспокойся за дочь. С богом теперь!

Он взял за руку жену и хотел увести ее с собой, но та освободила руку и еще раз крепко обняла Матрену.

-- Надо терпеть! -- шепнула она еще раз.

Матрена встала. Она обвела комнату недоумевающим взглядом и остановилась на Грише. Один миг женщина и мальчик глядели друг другу в глаза, потом Гриша робко опустил ресницы и двинулся вперед.

-- Прощай! -- сказал он очень тихо и очень ласково. Но Матрена продолжала глядеть на него молча, все еще недоумевая над чем-то. Тогда Гриша направился к Игнату. Он протянул руку. Игнат взял ее и вдруг наклонился к самому лицу ребенка.

-- Польку... будешь жалеть? -- спросил он.

-- Буду! -- серьезно и торжественно ответил Гриша и смелым блестящим взором взглянул в печальные глаза своего друга. Игнат провел рукой по голове мальчика, истово перекрестился на образ и направился к двери.

-- Матрена! -- позвал кто-то из дворни.-- Матрена! Игнат-то вышел. Ждут тебя, поди! Телега у крыльца.

Молодая женщина встрепенулась, тупое выражение недоумения сменилось испугом. Рядом с ней, по-прежнему уткнувшись лицом в складки платья, стояла Полька и дрожала всем телом.

-- Ну, иди... иди к няньке,-- сказал отец, останавливаясь перед Гришей, который опять сидел в детской за кроватью и мрачно смотрел перед собой.

Мальчик молчал и не трогался с места.

-- Гриша! -- строго крикнул отец,-- тебе я говорю или нет?

Ребенок поднял голову и остановил на нем серьезный, неприязненный и пристальный взгляд.

Послушай, -- невольно смягчаясь, заговорил отец,-- ты, кажется, сердишься на меня? Я-то тут при чем? Разве я виноват? Это мне следовало бы хорошенько отчитать тебя: как ты смел скандалить и кричать на урядника? Да говори же! -- нетерпеливо крикнул он, чувствуя, что упорный взгляд сына раздражает и как будто стесняет его.

-- Пусть...-- тихо и спокойно сказал Гриша.

-- Что пусть?

-- Пусть ты меня бранишь. Мне теперь все равно.

Отец немного растерялся.

-- Ну, прекрасно,-- сказал он. А я с тобой теперь и говорить не хочу.

Он повернулся и направился к двери.

-- По-твоему, -- крикнул ему вслед Гриша, -- по-твоему, его вареньем кормить, как няня?

Отец остановился.

-- Всякий делает свое дело,-- заметил он,-- исполняет свой долг. Уряднику приказано было ехать за Игнатом, он поехал. Весьма вероятно, что он хороший, добрый человек, а ты обидел его. И ты обидел меня, няньку... За что?

Гриша медленно опустил глаза, и на лице его ясно выразились недоумение и боль.

-- Нехорошо, брат! -- укоризненно заключил отец и вышел из комнаты.

Гриша сидел неподвижно.

"Обидел..." -- думал он. Он вспомнил, как он мечтал о силе, мечтал о том, как он отмстит отцу, уряднику, няне за то, что они не заступились за Игната, не пожалели его так, как пожалел он.

"Нехорошо, брат!" -- вспомнился ему укоризненный, почти ласковый голос отца.-- Нехорошо?.. Обидел...-- мучительно раздумывал мальчик.-- Я обидел... А они все... Игната... за что?"

Гриша опустил голову еще ниже, и глубокие морщины прорезались на его детском лбу.

"Всякий делает свое дело... И те, кто послал урядника, тоже делали свое дело? И они тоже добрые, хорошие люди? А как же вышло такое нехорошее, злое дело?.."

Он поднял глаза, и в его остановившемся взгляде застыл мучительный вопрос.


Примечания


Первое горе. Печатается по изданию: Власть и другие рассказы. М., Посредник, 1906.