# Прощальный взгляд

Константин Дмитриевич Бальмонт

Послесловие переводчика.

Константин Бальмонт


## Прощальный взгляд


Послесловие переводчика


Источник текста: СПб.: ООО "Издательство "Кристалл"", 1999. Серия Библиотека мировой литературы

OCR Бычков М.Н.


Слова отошедших людей. Воскресшие тени. Долго спавшая мумия, в красивых своих и душистых пеленах, вдруг ожившая от взгляда Любви.

Оживляет Любовь, и прощает, если нужно прощать, и не помнит злого, а лишь красиво-благое, и стирает-стирает нежною рукою прах, и пепел, и все, что есть серого цвета.

Красива поэтесса Елена Уитман, и звенящею болью, но и музыкой боли, и безмерною пыткой, но и долгим служеньем души душе - полна любовь, связавшая навеки два имени - Елена и Эдгар.

Чаровательница и рабыня своих женских страхов, женщина, полюбившая ангела, демона, духа, кого-то, кто был больше, чем человек, и потому испугавшаяся, - нежная Сибилла, заманившая и себя и другую душу в колдования любви, а когда другая душа явила себя вулканической, смутившаяся и потерявшая смелость повиновения голосу собственного сердца, - без обмана обманувшая, без неправды обманутая, - изломанная игрушка неосторожно начатой игры, священно-вечной, в которую играют все Миры, воспламененные в своих полетах по Небу, - и в возмездие прикованная еще на годы, на десятки лет, к Земле, меж тем как в Небо могла улететь с небесным, - мир тебе, тень красивая, ты долго молилась в ночной своей часовне и думала, что это молитва о падшем, и не знала, что это мысль о взнесенном, и не знала, что это молитва - о себе.

На одном из сохранившихся оттисков когда-то только что отпечатанной "Эврики", на белом листке, четким почерком Эдагара По начертаны слова: "Мука соображения, что мы утратим нашу личную тождественность, самоотдельное тождество, прекращается фазу, когда мы отдадим себе в дальнейшем размышлении отчет в том, что развитие этого явления есть поглощение каждым отдельным разумом всех других разумов (то есть Вселенной) в свой собственный. Чтобы Бог мог быть всем во всем, каждый должен сделаться Богом".

Эти сверхчеловечески прекрасные слова, этот радостный зов на вершины высочайшего зрения, величайшей мощи, веленья безграничного и блеска чистейших кристаллов - этот клич Вестника, что пришел не отсюда - заблудившаяся Елена Уитман называет гордым самоутверждением и говорит, что здесь изобличается таинственное отъединение от Божеского сердца, тогда как именно здесь единственно верное к нему устремление, если оно должно понято умным и любящим сердцем.

Эдгар По мог бы сказать слова, которых он не произносил:


Кто любит мед и млеко,

Ведет его дорога

От Богочеловека

До Человекобога.

Но все свои желанья

Исчерпав до свершенья,

Он выберет страданье

Как средство достиженья.

И за стеной Чертога

Есть путь, вне дней и века,

От Человекобога

До Богочеловека.


Он мог бы также сказать, чего он не говорил:


Кто жил на устьи многих рек,

Текущих в Океан,

Тот знает: Богочеловек

Самой судьбой нам дан.

И тот, кто выбрал красный цвет,

Как светоч маяка,

Сквозь страсть своих недолгих лет

Уходит он в века.

И тот, кто выбрал черный цвет,

Как верный свой наряд,

В душе он пламенем одет,

И вызвездил свой взгляд.

Но все цвета, как слитность струй,

Как кровь пронзенных рук, -

Один Вселенский поцелуй,

Один стозвонный звук.


В тревоге суеверной и зоркой Елена Уитман обращает внимание на то, что из переставленных букв, составляющих заветное имя Edgar Рое, возникает анаграмма A God-peer - Пэр Бога-Богоравный - и видит в этом злое означенье, которое не от человека и не от ангела. Но тот, кто в ночи боролся с Богом, - не Богоравный ли он, хотя бы он стал хромцом в великой этой борьбе, на которую с высот глядели звезды и которую слышащим сердцем своим восприяла чуткая Мать-Земля? И не возлюблен ли Богом - Богоравный, боровшийся с Богом?

И зачем не продолжила - зачем не окончила эту тонкость игры, это чтение имени - та, которая умела читать звездные узоры и повести влюбленных цветов? Кончу за нее. Те женщины, которые любили Эдгара По сполна и которые не побоялись принять его целиком: женщина-ребенок - Виргиния, благородная мать ее, заслужившая почетное имя в Вечности, Мария Клемм, и нежная как фиалка, очаровательная Анни - звали своего любимца уменьшительным именем Эдди. Не соблазнительно ли сблизить это имя Eddi - со столь близким к нему английским словом Eddy [во множественном числе - Eddies], что значит водоворот, встречное течение, след корабля, и прибой, и вихрь? Что в целом Море увижу я, в страшном Море ночном, озаренном ущербной Луною, кроме струи за кормой, если я уплываю в Безвестное? Этот след корабля - тонкий мост для мечты, серебристый и радужный, зыбкий, связующий, от меня уходящий к покинутым, самое море ночное так исцеляющий от пустынности его жестокой. Что обрызжет меня самой свежею влагой, как не приливный вал? Что споет мне самую целительную песню, долгую песню Вечности, как не мерный и верный ропот прибоя? И встречное теченье не рождает ли в сердце радость борьбы - оно не делает ли пловца более сильным и смелым, не рождает ли в нем ликующую любовь к Миру, в котором возможна радость битвенной схватки? И водоворот, знакомящий нас с Ужасом, не говорит ли нам о великой серьезности Мироздания - не внушает ли нам, своим кругообразным змеиным движеньем, желанье победы над Страхами и страсть вовлеченья в круговороты Вселенной? А если устал я - если отстал я от каравана, потерявшегося в Пустыне, кто споет мне последнюю сказку, если не вихрь? Кто, как не вихрь, унесет мою душу до Звезд, нагромоздив над остывающим шуршащие атомы-песчинки, что все говорят как истекающие секунды, и шепчут в умирающий слух, и скрепляют, смыкают не страшный, но ласковый саван под звездно-глубинным небом Пустыни? И не из Вихря ли раздался этот голос


В Бездне задуманный, в Небе зачатый,

Взявший для глаз своих Солнце с Луной,

Скрывший в себе грозовые раскаты,

Льдяные срывы, и влагу, и зной,

Знавший огней вековые набаты,

Праздник разлитья созвездий и рек,

Страстью ужаленный. Бездной зачатый,

Я - Человек.


Да, тот Человек, для которого был задуман рай. Первородный, единый, первый и последний, лучший, лучше которого - нет.

"...Меж тем как годы проходят и я вижу других, кого называют утонченными среди людей, я ощущаю более полно его превосходство - я напрасно ищу..."

Сердце хочет счастья, простого счастья: любить и быть любимым. Вестник Запредельного, глашатай глубин и носитель тайн, бессмертный Эдгар, взявший в своем мировом служении великую тяжесть необходимости явить, как может быть одинока душа Человека среди людей и в Мире, был лишаем всего, что было ему дорого, но пламенным светильником горел до конца. Всегда всего лишаемый, чего душа хотела, он лишен был и этой малой, но трепетно-нежной, радости: послать Анни напечатанным свой очерк "Коттедж Лэндора", где об Анни сказаны верные слова. Она прочла эти строки напечатанными - лишь когда он был мертвым. Когда читаешь эти строки теперь, глазами любви и понимания, чудится, что читаешь его собственную душу, кажется, что вот он тут, говорит напевным своим голосом, этот великий Эдгар, этот причудливый Эдди.

"...Я постучал в полуоткрытую дверь. Немедленно к порогу приблизилась фигура молодой женщины - лет двадцати восьми - стройной, или скорее тонкой, и несколько выше среднего роста. В то время как она приближалась ко мне, походкой, изобличающей некую скромную решительность, совершенно неописуемую, я сказал самому себе: "Вот это, без сомнения, природное изящество в противоположном искусственному". Вторичное впечатление, и более сильное, было впечатление энтузиазма. Никогда до тех пор в сердце моего сердца не проникало такое напряженное выражение чего-то, быть может, я должен так назвать это, романического, или немирского, как выражение, сверкавшее в ее глубоких глазах. Глаза Анни (я услышал, как кто-то из комнат сказал ей: "Анни, милая!") были духовно-серого цвета, волосы у нее были светло-каштановые. Я не знаю как, но именно это особенное выражение глаз, иногда сказывающееся в изгибе губ, представляет из себя самое сильное, если не безусловно единственное, очарование, возбуждающее во мне интерес к женщине... женственное... и что же человек истинным образом любит в женщине, как не то именно, что она женщина.

С изысканнейшей любезностью она попросила меня войти..."

Странник вошел в дом к прекрасной. А она вошла в его душу и завладела ею, как аромат одной фиалки владеет целым лесом в час утра, и дышит в лесу, в ночи.

С кем же теперь Эдгар? С Эльмирой? С Виргинией? С Еленою? С Анни?

О, есть же красота души и есть долины Мира в пространствах Вселенной, где души любятся с душами, и где любит душа всех и одну - одного, одного - одну и всех. Только взгляни в час Полночи в эти хороводы Звезд.

Всех... Но мне чудится лес. И мне чудится ландыш, белый, душистый, со множеством, но изысканно-малым множеством, чашечек, полных влюбления, с звенящими своими колокольчиками, страстный и сказочный. И чудится мне, что тот ландыш дышит рядом - с фиалкой.