# Тургенев как поэт

Константин Дмитриевич Бальмонт

## К. Д. Бальмонт


## Тургенев как поэт


Ручей журчит во мгле долины,

Вдали гремит весенний гром,

Ленивый ветр в листах осины

Трепещет пойманным крылом.


Этот отрывок из юношеского стихотворения Тургенева "Весенний вечер", образцово поэтический и живописный, весьма определяет одно из обычных состояний души Тургенева, всю жизнь трепетавшей пойманным крылом в многоразличном плену. Весь любовь, он прожил жизнь почти без радостей любви; всем своим нравом и чувствованием русский, он прожил полжизни вне России; один из лучших, и долгое время считавшийся лучшим, среди художников русской прозы, он всю жизнь оставался не прозаиком, а поэтом.

Не все те поэты, кто пишет стихи. Многие из них всю жизнь лишь стихотворцы, не возвышающиеся до поэзии. И, наоборот, многие из тех, кто пишет прозу, часто даже и не воображают, что они великолепные поэты. Кто высказал следующую мысль? "Источник песни -- любовь; в своем первоявлении, она среди живых, есть мужской голос к подруге". Можно подумать, что это сказал какой-нибудь зоркий поэт. Так оно и было. Но имя этого поэта -- Чарльз Дарвин, а жизнь его, путешествия и все его проникновенные сочинения суть действительно поэмы. Так же точно, в философских своих работах, Ницше, посредственный философ, но первоклассной силы поэт, -- как поэт Шопенгауэр в своей причудливой "Метафизике любви". Несомненными поэтами во всех своих повествованиях, письмах и рассуждениях были лучшие русские прозаики XIX века, Гоголь, Аксаков, Тургенев и Достоевский.

Тургенев начал со стихов, но скоро бросил их и сам своих стихов не любил. Совершенно напрасно те, кто пишет и говорит о Тургеневе, повторяют эту тургеневскую несправедливость к стихам Тургенева и обходят их молчанием, как нечто не заслуживающее внимания. В своих лирических стихах и в поэмах Тургенев нередко достигает истинного изящества и подлинной силы. В поэме "Параша" мы находим такую жемчужину:


Люблю я пышных комнат стройный ряд,

И блеск, и прихоть роскоши старинной...

А женщины...люблю я этот взгляд

Рассеянный, насмешливый и длинный;

Люблю простой обдуманный наряд...

Я этих губ люблю надменный очерк,

Задумчиво приподнятую бровь;

Душистые записки, быстрый почерк,

Душистую и быструю любовь.


Это безукоризненно свежо и пушкински-выразительно. Отрывок из поэмы "Андрей" как бы добавляет тургеневское приближение к чувству любви.


С начала самого любовь должна

Расти неслышно -- как во сне глубоком

Дитя растет...огласка ей вредна:

Как юный гриб, открытый зорким оком,

Замрет, завянет, пропадет она...

Потом ее вы можете с потоком

Сравнить -- с огнем, и с лавой, и с грозой...


Не совпадает ли здесь юный Тургенев с великим средневековым лириком любви Руставели, восклицающим:


Я дивлюсь, зачем, бесправно, то, что тайно, делать явно.

Мысль людская своенравна. Для чего любовь стыдить?

Всякий срок здесь -- слишком рано.

День придет, не тронь тумана.

О любовь -- сплошная рана! Рану нужно ль бередить?

Любишь, -- знай же тишину...

("Носящий барсову шкуру")


Еще несколько отрывков из стихов Тургенева.

Качаясь медленно, с пригорка, за селом,

Огромные возы спускаются гуськом

С пахучей данью пышной нивы;

За коноплянником, зеленым и густым,

Бегут, одетые туманом голубым,

Степей широкие разливы.

Та степь -- конца ей нет...раскинулась, лежит,

Струистый ветерок бежит, не пробежит...

Земля томится, небо млеет...

И леса длинного, подернутся бока

Багрянцем золотым, и ропщет он слегка,

И утихает, и синеет...

("Деревня")


Здравствуйте, легкие звезды пушистого первого снега!

Быстро на темной земле таете вы чередой.

Но проворно летят за вами другие снежинки,

Словно пчелы весной, воздух недвижный пестря,

Скоро наступит зима; под тонким и звучным железом,

Резвых саней завизжит холодом стиснутый лед.

Ярко мороз затрещит; румяные щеки красавиц

Вспыхнут; иней слегка длинных коснется ресниц.

("Первый снег")


И эти две божественные строчки из стиха "На охоте летом":


Все раскинулись члены; стихают горячие волны

Крови; машет на нас темными маками сон.


В этих волшебствующих маках не чувствуется ли уже расцветшей вся магия таких повестей-поэм Тургенева, как "Часы", "Клара Милич" и "Песнь торжествующей любви"?

Я любопытствую, почему, истинный поэт, всю жизнь свою чтивший и любивший Пушкина, Тургенев отошел, и не отошел, а резко отвратился, от своих стихов? Вся жизнь, вся личность Тургенева полна загадок. Загадкой является и этот вопрос, который я ставлю. Я думаю, что поэты, пошедшие в русской поэзии дорогой пушкинского ямба, уже доведенного до предельного совершенства, и тем самым исчерпанного самим Пушкиным, пошли дорогой неверной. Самый сильный из них, Лермонтов, отнюдь не украсил, -- ни "Демоном", ни другими ямбическими поэмами, -- того, что так хорошо у Пушкина, и наилучшими стихами Лермонтова являются те, где напевно он не следует Пушкину, а близок к народной песне и пользуется размерами, вообще говоря, Пушкину чуждыми, хотя он ими владеет прекрасно, дактилем, амфибрахием и анапестом, что составило, позднее, силу Фета, Некрасова и музыкального русского стиха конца XIX века. Тургенев, быть может, ушел от стихов совершенно непроизвольно, был отброшен от них будто безотчетным, а на деле зорким указанием, чувствуя, что в стихе он явление повторное и производное, тогда как в духе его таятся могучие силы, совершенно первородные и присущие ему, и только ему, как писателю.

Форма легкой, прозрачной, музыкальной повести-поэмы, где самые действительные, реальные положения и лица превращаются в потусторонние явления и сновидческие призраки, Тургеневым найдена самостоятельно и принадлежит именно ему. Это не символическая сказка Гофмана или Эдгара По и не насыщенное грозным гипнозом видение Бальзака, Гоголя, Достоевского, это именно музыкальные сны, -- не офорты, а пастели, не литавры, а заглушенная виолончель.

"Природа нам дает таинственный урок" говорит в "Вечере" стих Тургенева. Но тут же и признание:


В моей душе тревожное волненье:

Напрасно вопрошал природу взором я;

Она молчит в глубоком усыпленье --

И грустно стало мне, что ни одно творенье

Не в силах знать о тайнах бытия.


О тайне бытия исчерпывающую мысль в двух словах, давно, как золотой обруч, бросил нам Гераклит: "Панта реи" -- "Все течет, все в потоке". Тургенев все время чувствует этот поток. И в поэме "Андрей" он говорит:


И мчится жизнь, играя на просторе,

В далекое, таинственное море, --


и в письме к графине Ламберт, от 1862 года, пишет, из Парижа, что он чувствует себя "на берегу невозвратно текущего океана", "в брызгах и в пене реки времен". Но в то время, как весь Гераклит есть творческое ликование первородного Огня и священное слияние с ним боевой человеческой души, Тургенев, полный того, что в его время называлось резигнацией, пишет в 1856 году из села Спасского той же графине Ламберт: "Должно учиться у природы ее правильному и спокойному ходу, ее смирению". В письме к мадам Виардо, из Парижа, в 1848 году, он делает замечательное определение своего мироощущения: "Ах! Я не выношу неба -- но жизнь, действительность, ее капризы, ее случайности, ее привычки, ее мимолетную красоту... все это я обожаю. Я ведь прикован к земле. Я предпочту созерцать торопливые движения утки, которая влажной лапкой чешет себе затылок на краю лужи, или длинные сверкающие капли воды, медленно падающие с морды неподвижной коровы, которая только что напилась в пруду, куда она вошла по колено, -- всему тому, что херувимы... могут увидеть в небесах". Мне кажется одно слово здесь неточно: не "созерцать", а "наблюдать". Здесь лишь созерцающее наблюдение художника, а не созерцание философа или поэта, которое всегда приводит к полному утолению, к сознанию неразрывной связи человеческого "я" с Мудрой Силой, управляющей всеми мирами. Художник-живописец, или художник слова, лишь закрепляет данное мгновение, -- поэт, влюбленный в Природу, всегда вбрасывает данное мгновение в бесконечную созвенную цепь Мировой Жизни.

Именно, как художник-живописец, как прозаик, Тургенев разделяет небо и природу. Поэт -- будь то Фет или Тютчев у нас, или Блейк и Шелли в Англии, или Гёте и Новалис в Германии, -- будучи влюбленником Природы, естественно и неизбежно восходит от земли -- и к облачному простору, к земному небу, и к отдаленнейшему небу звезд, и к внутреннему зодческому Небу Небес.

Я раскрываю наудачу "Дворянское гнездо".

## Глава 27: "Ночь, безмолвная, ласковая ночь, лежала на холмах и на долинах; издали, из ее благовонной глубины, Бог знает откуда -- с неба ли, с земли, -- тянуло тихим и мягким теплом". Я раскрываю том стихов Тютчева, "Ночные голоса":


Как сладко дремлет сад темно-зеленый,

Объятый негой ночи голубой;

Сквозь яблони, цветами убеленной,

Как сладко светит месяц золотой!...

Таинственно, как в первый день созданья,

В бездонном небе звездный сонм горит...


Вот раздельная линия между художником-прозаиком и художником-поэтом. В высокой своей художественной жизни Тургенев так же загадочно-двойственен и надломлен, как в высокой своей любви. Отказавшись от венка и венца поэта, он потерял дорогу к тому высокому мудрствованию, которое есть неизбежная награда, утоляющая поэта, влюбленного в Природу. Но, отдавшись художественной прозе, он разлил в ней все свои драгоценные свойства поэта так обильно и полно, что чуть не каждой странице Тургенева свойственно описание, а в каждом описании просвечивают все элементы лирики -- они полны такого словесного подъема и проникновения, такой слоговой-звуковой музыки, что хочется воскликнуть словами же Тургенева.


Кто вдруг освободил его? Речам

Дал звук и силу?

("Андрей")


Тургенев своей высокой любовью к художественному слову, постоянным стремлением к золотому обрамлению прозы поэзией и насыщению ее музыкой был неотлучным учителем и спутником моей жизни. Мне было десять лет, когда я прочел первую его повесть-поэму "Первая любовь". Между 14 и 16 годами, когда я искал и нашел в себе поэта, он был любимым моим русским писателем. Когда я писал первые свои книги стихов, я иногда, наудачу раскрыв ту или иную книгу Тургенева, тотчас встречался с сочетанием слов, которое немедленно внушало мне звучную песню. Это свойство тургеневского слова пробуждать во мне песню не утратилось для меня и теперь. Тоскуя перед полночным камином, в пустынном зимнем Капбретоне, три года тому назад я перечитывал "Дворянское гнездо" и прочел слова: "закрыв глаза рукою, в оцепенении очарования...". Оцепенение очарования! -- воскликнула моя мысль в восхищении, лучше сказать нельзя, -- и тотчас возник стих.


ПОЛНОСТЬ ЗНАНИЯ


Я знал скитания,

И угадания,

Я знал лобзания

В луче мгновения.

Несу им дани я,

Их крою в ткани я,

Но полность знания

Лишь в счастьи пения.

Без пенья стражду я,

Лишь песни жажду я

И лишь однажды я

Постиг все мление,

Когда над юными

Мечтами-струнами,

И нет, бурунами

Возникло пение.

Я только в пении,

В благодарении,

Весь в вознесении

Из мглы страдания

В певучем рдении,

В стихе, в горении,

В оцепенении

Очарования.


В душной парижской комнатенке, почти вчера, мучительно стремясь ночною своей мыслью в недосяжимую Россию, я перечитывал рассказ Тургенева "Стучит". Та страница, где он говорит: "пока я спал, тонкий туман набежал...", мгновенно перенесла меня в Россию, и стих, проснувшись во мне, обвил эту страницу, как плющ обвивает ствол дерева.


СТУЧИТ


Спал и не спал я. Проснулся. Гляжу.

Месяц повис беловатым пятном,

Дымно косит на пустую межу.

Небо глядит опрокинутым дном.

Все потускнело. Сереет кругом.

Всюду поля -- и поля, и поля.

Кустики, вехи, оврага излом.

Ветер вздыхает, травой шевеля.

Сорной травою покрылась земля,

Месяц глядит, как изломанный щит.

Гомон угрозный томительно для,

Где-то телега стучит и стучит.

Кто-нибудь был или будет убит?

Посвист разбойников ветер донес.

Русь -- океан? Расплескался в нем кит?

Или стучит это -- бегство колес?

Тучей свиваясь, несчитанность слез

Льется в бряцанье и смех бубенцов.

Кровью -- речной обозначился плес.

Смертью -- на пустоши полнится ров,

Будет ли это во веки веков?

Небо да будет лазурный нам щит?

Сердце, стремясь до родных берегов,

Кровью -- последнею кровью -- стучит.


Пять у нас великих мастеров сказующего слова, мастеров художественной прозы: Гоголь, Аксаков, Тургенев, Достоевский, Толстой. О Пушкине и Лермонтове, как повествователях, должно говорить особо. Каждый из этих пяти воплощает в себе одну из основных черт многообразной и первородно-богатой русской души. Гоголь -- ее волшебствующая магия, Аксаков -- благолепная истовость ее созерцательности, Достоевский -- ее разоблаченная бездна, мука и радость сострадания, прорицание провидческое, Толстой -- ее земная тяга, богатырь земли, Святогор в гробу, который раз дохнет, силы придаст, -- а еще дохнет, и будет это мертвый дух. Но есть еще одно свойство русской души, которое делает ее странно-особенной среди разных европейских душ. Русская душа застенчива, и это ее пленительность. Тургенев -- застенчивость русской души.


Clamart, 1933. 19 мая


----------------------------------------------------------------------------------------


Впервые опубликовано: "Последние новости", Париж, 1933, 15 и 22 июня.

Оригинал здесь: http://dugward.ru/library/balmont/balmont_turgenev_kak_poet.html.