# Предисловие к сборнику издательства "Шиповник"

Герман Банг

## Предисловие


Книгоиздательство "Шиповник", удостоившее меня чести приобщения к русской литературе, выразило желание, чтобы я приложил к первому переводу мою автобиографию. К сожалению, я не могу исполнить этой просьбы. Ибо что может выразить автобиография? Смог ли когда-нибудь хоть один из десяти тысяч передать в автобиографии более, нежели чисто внешние события своей жизни? Оповестить о том, что и я также потолкался в этом пестром мире; что я видел не мало городов более или менее похожих один на другой; что мне случалось в различных странах вести беседу на трех-четырех языках с разными выдающимися личностями, к сожалению, также мало отличавшимися друг от друга; что я родился в апрельский день, на острове, в провинциальной семье и прожил большую часть своей жизни в шести-семи столицах различных государств; что я достигал такого-то и такого-то возраста, пока писал постепенно тридцать два тома своих сочинений, из которых, по крайней мере, двадцать писать вовсе бы не следовало, и ставил на сцену дюжины полторы театральных пьес, названий которых я и сам теперь не помню,-- могут ли быть интересны все эти сведения незнакомым мне людям, чьи глаза будут поспешно пробегать страницы этих романов, когда они появятся на мощном русском языке, даже букв которого я не могу разобрать?

О нет, так называемые автобиографии имеют слишком мало цены в моих глазах.

Но имеет ли большее значение и самый перевод?

Признаюсь откровенно, что вообще меня вовсе не манит видеть свои книги переведенными на чужой язык. Это горнило слишком страшно, и немногие его выдерживали. Даже в том случае, когда кто-нибудь из наших писателей имеет истинное значение в своей стране, где читатели одинакового с ним происхождения, дети одного и того же народа, развиты под влиянием одних и тех же факторов и воспитаны на одних и тех же родных впечатлениях, у него все же крайне редко найдется, что сказать людям чуждого ему народа. Я полагаю, много приятнее не быть переведенным вовсе, нежели быть переведенным и потом заброшенным на чужбине и когда-нибудь найти оберточную бумагу в чьем-то далеком краю. Быть переведенным на иностранный язык -- это льстит нашему честолюбию. Но когда жизненные страдания выжгут из души всякое честолюбие, -- сознание, что произведения ваши находятся в библиотеках чужих стран, теряет большую часть своей привлекательности. Значит, остается только реклама. Но реклама своей славы--когда дело касается книги--я полагаю, недействительна. Никакая реклама в мире не в состоянии придать жизнь книге, которая умерла; а живая книга, хотя бы вокруг нее и не было треска рекламы, идет себе своей собственной тихой дорогой, переходя из рук в руки и время от времени проникая в чье-нибудь родное сердце...

Итак, повторяю, факт перевода на какой-либо иностранный язык очень далек от того, чтобы поразить мое воображение.

А все-таки я бессовестно солгал бы, если бы стал утверждать, будто известие о том, что часть моих произведений появится на русском языке, не наполнило меня радостью и страхом.

Меня приобщат к русской литературе. Меня будут читать на том языке, на котором писал Гоголь.

Во всю мою художественную жизнь я только однажды испытал душевное волнение, подобное этому, -- в тот день, когда узнал, что "У дороги" будет переведено на французский язык. Быть переведенным на язык своих учителей, появиться в печати на наречии Гюи-де-Мопассана -- мне поневоле казалось, что я достиг какого-то рубежа, что нечто, на что я не смел надеяться, стало действительностью; потому что развивался я в моей юности именно под влиянием французских мастеров. Наша собственная литература -- что касается беллетристики -- обладает, пожалуй, единственным шедевром, да и то -- это роман в стихах. Когда Йонас Ли в братской нам стране стал издавать свои книги, поставившие его наряду с величайшими романистами, мое развитие в области искусства раз навсегда уже было отмечено печатью великих писателей Франции. Из маленького уголка, занимаемого мною на земле, с благоговением наблюдал я за ясностью, за изысканностью творчества французских мастеров романистов, за законами и последовательностью их изумительных исследований. Это были великие мастера, потому что они захотели достичь совершенства. Сознание и воля так и сияли в каждом их произведении.

Но настал и иной день, когда я познакомился с иными богатырями, подарившими мир мастерскими произведениями почти помимо воли и сознания.

Это был день, когда я стал изучать русских писателей.

Какая ширина, какая свобода! Русские писатели растут, как растут из земли крупные деревья. Они так же "беспорядочны", как и сама жизнь. Они обширны, как русские реки, и все бремя всего того, что может рассказать о себе человек, несут и выливают они в стремительный поток своих произведений. Только молодая страна в этом ветхом мире может породить подобных писателей. Русский роман прост, как народная песня, и многообразен, как сердце гения. Только Бальзака можно сопоставить с ними. Когда я думаю о "Comédie humaine" и о "Мертвых душах", у меня такое чувство, словно я стою у подножия зубчатого горного хребта.

Забуду ли я когда-нибудь те часы, те дни и глубокие ночи, когда я до рассвета читал в первый раз Достоевского? Это было откровение, это было зрелище целого народа, обширного, как мир, это был взгляд, брошенный прямо в души, взгляд столь глубокий, что каждая душа превращалась в миры. Мне кажется, только с этого времени и научился я познавать Россию. Правда, Тургенев еще задолго до этого уже был мне близок и дорог. Но разве не верно то, что мелодия его чудных творений, по существу, чисто славянская, однако же звучит эта мелодия, как звучал в сумеречный час эверардовский рояль госпожи Виардо, которую его любовь и гениальность сделали бессмертной? Достоевский, наоборот, был для меня совершенным откровением. Его знание человеческого сердца было столь же удивительно, сколь необыкновенна была и его душа. Он открыл мне и целый народ, и весь его дух. А все же Гоголь казался мне более великим. Потому что этот изумительный человек стоит выше своего произведения, своего богатырского произведения, которое может быть названо -- сама Россия, и каждый стремящийся описывать человека и человеческое общество должен смиренно, с благоговением склониться к его ногам. А Толстой? -- Какая мощь письма! Или Чехов? Какая скромность в этом величии всепонимания.

Словно новые волны нового моря, обдавали мою душу эти впечатления, пока я благоговел, удивлялся и изучал...

Изучал?

Правда, слишком, слишком мало.

Для всех нас, боготворящих искусство и в этом обоготворении приходящих к печальному сознанию, что значение его для других бесконечно мало и ограничено, должен наступить горький час, когда мы говорим себе, что именно в силу ничтожности нашего дела в чужих глазах должны мы отдать этому делу все свои заветные силы.

И мы видим все свое жалкое бессилие, мы смотрим прямо в глаза своей бедности, своей слабости--и жадно заглядываемся на работу других, достигших большого и лучшего, нежели мы.

Так загляделся я и на работу русских мастеров -- с глубоким смирением, без зависти, хотя у меня не было надежды приблизиться к ним.

А теперь, когда некоторые из моих книг будут читаться на том языке, на котором они писали, я приношу им мою благодарность, благодарность моим учителям и наставникам. К читателю же, воспитанному ими, я подхожу с уважением.

Все, что можно почерпнуть в моих книгах, есть лишь весть из маленькой страны, ограниченной и затерянной в этом мире. Только одно следует понять далекой и обширной России: что и я -- по силе возможности -- писал под тем же знаменем, которое развевается и сверкает над всей русской литературой -- под священным знаменем любви к своей родине.

Посылая весть из маленькой Дании, я шлю ее из страны, которую люблю.


Герман Банг


--------------------------------------------------------------------


Текст издания: Северные сборники издательства "Шиповник. Книга 1. -- Санкт-Петербург, 1907. -- С. 141--145.