# "Таврида" А. Муравьева

Евгений Абрамович Баратынский

Е. А. Баратынский


"Таврида" А. Муравьева.

М., 1827 г. in 12, 148 стр.


Литературная критика 1800--1820-х годов. / Составитель, примеч. и подготовка текста Л. Г. Фризмана. -- М.: "Художественная литература", 1980.


Полезна критика строгая, а не едкая. Тот не любит искусства, кто разбирает произведение с эпиграмматическим остроумием. Более или менее отзываясь недоброжелательством, оно заставляет подозревать критика в пристрастии и удаляет его от настоящей его цели: уверить читателя в справедливости своего мнения. Еще замечу, что, разбирая сочинение, не одной публике, но и автору (разумеется, ежели он имеет дарование) нужно показать его недостатки, а этого никогда не достигнешь, ежели будешь расточать более насмешки, нежели доказательства, более будешь стараться пристыдить, нежели убедить сочинителя.

Ежели строго разбирать стихотворения г-на Муравьева, конечно, многое и очень многое найдешь достойным осуждения; но в то же время увидишь красоты, ручающиеся за истинное дарование. Г-н М<уравьев> поэт неопытный, но поэт, и это главное. Во всех его пьесах небрежность слога доведена до крайности; но почти во всех ощутительно возвышенное вдохновение. Он еще не написал ничего истинно хорошего, но подает прекрасные надежды.

Книга г-на Муравьева заключает в себе описательную поэму под названием "Таврида" и несколько мелких стихотворений.

"Таврида" -- произведение совершение ученическое. Создание ее бедно, или, лучше сказать, в ней нет никакого создания. Это риторическое распространение двух стихов Пушкина в "Бахчисарайском фонтане":


Где скрылись ханы? где гарем?

Кругом все пусто, все уныло...


Ежели мы прибавим, что в поэме г-на Муравьева нет ни одной строфы, с начала до конца написанной истинно хорошими стихами, достоинство ее будет весьма невелико. "Таврида", кажется, первый опыт г-на Муравьева; но ежели в ней еще не видно искусства, то видны уже силы. "Таврида" писана небрежно, но не вяло. Неточные ее описания иногда ярки, и необработанные стихи иногда дышат каким-то беспокойством, похожим на вдохновение. Не привожу примеров, ибо сказанное мною чувствительнее в целом сочинении, нежели в его частностях.

В мелких стихотворениях дарование г-на М<уравьева> гораздо зрелее. Каждая пьеса уже заключает в себе более или менее полное создание, и от времени до времени встречаются прекрасные стихи. Приведем отрывок из стихотворения "Ермак", которое одно из хороших в разбираемой нами книге. Остяк рассказывает путнику о завоевании Сибири по темным преданиям, сохранившимся в его племени.


Вот видишь, путник: много, много

Прошло холодовых, бурных зим

С тех пор, как бранною тревогой

Иртыш великий был грозим.

Отколь? зачем? я не открою;

Но бурной вьюгой притекли

Сюда, к убийственному бою,

Другого племя остяки:

Они друг друга убивали,

Везде лишь кровь текла одна,

Снега с полей уж не смывали

Войны багрового пятна.

И вот однажды ночь застала

Здесь, на иртышских берегах,

Пришельцев. Все меж ними спало,

Забыв о мстительных врагах.

Они ж стрелами разбудили

И смертью отогнали сон!

Но челноки пришельцев плыли

Среди кипящих, грозных волн.

Их вождь был скован из железа,

И нашей смерти чужд он был!

В Иртыш, добыча мрачной грезы,

Прыгнул, проснулся и поплыл,

И близок был к ладьям союзным.

Быть может, их бы досягнул,

Иртышу показался грузным,

Иртыш взревел,-- он потонул!


"Другого племя остяки", "И нашей смерти чужд он был", "Иртышу показался грузным". Прекрасно! Но сколько недостатков в этом отрывке! "Я не открою" -- нужно "я не знаю"; "они друг друга убивали", то есть воины Ермака друг друга убивали, по смыслу стихов; это ли хотел сказать сочинитель? "Снега с полей уж не смывали войны багрового пятна", слишком изысканно для остяка. "Забыв о мстительных врагах": "мстительных" ненужный эпитет. "Они ж стрелами разбудили..." Кого? Все четверостишие дурно. "В Иртыш, добыча мрачной грезы..." Почему знает остяк, что Ермаку в это время что-нибудь грезилось? Лучше было сказать: "полусонный". Надобно заметить, что я разбираю хорошее у г-на Муравьева...

Не буду говорить особо о каждом стихотворении г-на Муравьева,-- это бы заняло слишком много времени. Не могу, однако ж, оставить без внимания стихотворение его "Стихии", которое мне кажется лучшим из всего собрания как по созданию, так и по исполнению. Я приведу его в новое доказательство и прекрасного дарования г-на М<уравьева>, и великих его недостатков.


Я с духом беседовал диких пустынь!

Пред юношей, с мрачного трона,

Клубящимся вихрем восстал исполин;

Земли расступилося лоно!

Он эхом раздался, он ветром завыл

И юношу тучею праха покрыл.


Строфа сия звучна и живописна; но где же логика? К чему: "земли расступилося лоно"? Г-н Муравьев изобразил уже своего духа, "восставшего с мрачного трона", следовательно, трон этот ему видим, следовательно, он не в глубине земли; а ежели не так, то прежде, нежели явится дух, земля должна расступиться. Сколько несообразностей! Последние два стиха прекрасны.


Я с духом беседовал бурных валов!

Завыли широкие волны;

Он с пиршества шел поглощенных судов,

Утопших отчаяньем полный!

И много о тайнах бездонных ревел,

И юноша пеной его поседел.


"Завыли широкие волны..." -- вставка. Следующие три стиха красоты превосходной. Ежели б г-н Муравьев всегда облекал в подобные стихи картины своенравного воображения, мы бы уже поздравили себя с великим поэтом. "И юноша пеной его поседел": дурно, потому что изысканно. Надобно было сказать: "И юношу пеной своею покрыл". Лирическая поэзия любит простоту выражений.


Я с духом беседовал горних зыбей,

С лазурным владыкой эфира!

И он, улыбаясь во звуке речей,

Открыл мне все прелести мира;

Меня облаками, смеясь, одевал,

И юноша свежесть эфира вдыхал!


В этой строфе хорош один только стих: "Меня облаками, смеясь, одевал". Что такое значит: "во звуке речей открыть все прелести мира"? Прочтите кому угодно эти два стиха: каждый будет их толковать по-своему и, может быть, никто не угадает настоящей мысли автора. К тому же дух эфира должен говорить только о своей области, а не о целом мире; а не то г-ну Муравьеву не для чего беседовать особо с каждым стихийным духом: довольно поговорить с одним воздушным, который всеведущ.


Я с духом беседовал вечных огней!

Гул дальняго грома раздался!

Не мог усидеть он на туче своей,

Палящий, клубами свивался,

И с треском следил свой убийственный путь,

И юноше бросил он молнию в грудь!


Отчего дух огня не мог усидеть на своей туче (не говорю уже о низком выражении: "усидеть")? Чего он испугался? Можно ли писать таким образом и никогда не поверять воображения рассудком? Для пользы искусства почти досадно, что г-н Муравьев человек с дарованием.


Я духом напитан ревущих стихий,

Они и с младенцем играли;

Вокруг колыбели моей возлегли

И бурной рукою качали;

Я помню их дикую песнь надо мной,

Но как передам ее звук громовой?


Эта строфа с начала, до конца прекрасна, кроме рифм: "стихий" и "возлегли", которые чересчур не точны. Еще: "И бурной рукою качали" -- кого, что? Должно подразумевать колыбель, но это не сказано, местоимение здесь необходимо.

Скажем вообще о г-не Муравьеве, что, богатому жаром и красками, ему недостает обдуманности и слога, следственно -- очень многого. Истинные поэты потому именно редки, что им должно обладать в то же время свойствами, совершенно противоречащими друг другу: пламенем воображения творческого и холодом ума поверяющего. Что касается до слога, надобно помнить, что мы для того пишем, чтобы передавать другим свои мысли; если мы выражаемся неточно, нас понимают ошибочно или вовсе не понимают: для чего ж писать? Надеемся, что г-н Муравьев в будущих своих сочинениях исполнит наши ожидания и порадует нас красотами, не затемненными столькими недостатками.


Комментарии


Е. А. БАРАТЫНСКИЙ


Евгений Абрамович Баратынский (1800--1844) -- поэт. Наибольшую популярность принесли Баратынскому его элегии, которые отличались психологической глубиной, тонким анализом чувств в их сложности и внутренней динамике. Он был автором также нескольких поэм, многих эпиграмм, философских медитаций и других поэтических произведений. Как отмечал Белинский, "из всех поэтов, появившихся вместе с Пушкиным, первое место бесспорно принадлежит г. Баратынскому" (Белинский, т. VI, с. 479). Для характеристики его литературно-эстетических позиций важны предисловие к отдельному изданию его поэмы "Наложница" (1831), которое Белинский называл "весьма умно и дельно написанным" (там же, с. 485), и "Антикритика" -- ответ Н. А. Надеждину, выступившему с резко отрицательной оценкой этой поэмы. Включенная в данный сборник статья о стихотворениях А. Н. Муравьева -- единственная дошедшая до нас рецензия Баратынского, предпочитавшего высказывать свои суждения о литературе в беседах и письмах. Между тем современники высоко ставили его критическое дарование. "Я уверен,-- писал о Баратынском К. А. Полевой,-- что, если бы он не почитал себя поэтом и занялся теориею и критикою литературы, он написал бы в этом роде много умного, прекрасного, пояснил бы много идей для своих современников. Его ясный ум, строгий вкус, сильная и глубокая душа давали ему все средства быть отличным критиком" (К. А. Полевой. Записки. СПб., 1888, с. 179).


"ТАВРИДА" А. МУРАВЬЕВА...


Впервые -- "Московский телеграф", 1827, ч. XIII, No 4, с. 325--331.