# Любовь музыканта. Роман Андрея Ярославцева

Виссарион Григорьевич Белинский

В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений.

Том 6. Статьи и рецензии (1842-1843).

М., Издательство Академии Наук СССР, 1955

91. Любовь музыканта. Роман Андрея Ярославцева. Санкт-Петербург. 1842. В тип. А. Иогансона. В трех частях. В 12-ю д. л. В первой части -- 197, во второй -- 357, в третьей -- 334 стр.1

С недавнего времени в русской литературе образовался особенный род романов, имеющий свои внешние и внутренние отличия. Это обыкновенно романы от одной до трех частей, тощеньких, в двенадцатую долю листа, редко в цветной обертке, по большею частию в белой: символ их невинности и чистоты; печатаются они в типографиях средней руки, ни в слишком хороших, ни в слишком дурных, вообще издаются скромно, довольно опрятно и никогда красиво или роскошно. А внутренние отличия их -- следующие. Герой всегда человек необыкновенный, бедный, талантливый, возвышенный духом, обуреваемый страстями и не понимаемый презренною толпою, потому именно не понимаемый, что говорит всегда так вычурно, кудряво, высоко, что толпа, по своему невежеству, всегда слушает его, как помешанного, дивясь в простоте своей, почему он не в доме сумасшедших,-- этом благодетельном заведении для всех романических героев... Героиня всегда или дочь бедных, но благородных родителей, или дочь богатых, но жестокосердых родителей; любит читать книжки, петь новые романсы, мечтать при луне и выражать свои чувства, страсти и мысли таким языком, какого, кроме этого рода романов, да разве еще вышеупомянутого благодетельного заведения, нигде не услышишь. У героя обыкновенно есть друг, которому он поверяет бурю страстей своих и заветные думы сердца; обыкновенно бывает так, что герой серьезен, а друг его легкого и веселого характера, над всем шутит и отличается тем милым, игривым остроумием, которое составляет неотъемлемую собственность юных чиновников. Фамилии действующих лиц всегда самые романические: Славины, Гремины, Альмские, Лирины, Звонские, Светины, Лидины и т. д. Это, впрочем, их парадные имена; но в романе и автор и они сами называют себя просто по-приятельски: Ипполит, Платон, Валериан, Александр, Владимир и проч. Героини всегда называются не по фамилиям, а по именам, как у иностранцев: Мария, Александрина, Лидия, Елизавета и проч. Так называют их и сочинители романов и представляемые в этих романах интересные молодые люди, даже на балах, даже не будучи с ними хорошо знакомы. А эти господа, т. е. сочинители таких романов, и сами знают, что такое обращение совсем не в нравах русского общества, что у нас дам называют или по фамилии,-- с прибавлением французского madame и mademoiselle, или, и это большею частию,-- по имени и по отчеству, что у нас нет имен Мария и Александрина, а есть Марья и Александра, разумеется, Ивановна, Петровна или (иначе как-нибудь; но этого уже требует характер романического слога, так же, как вместо щек, лба, глаз, всегда писать ланиты, чело и очи. Вообще, эти господа убеждены, что чем меньше роман будет выражать действительную жизнь, тем больше он -- роман, и надо сказать правду, что эти господа владеют необыкновенным талантом представлять в своих сочинениях такую жизнь, такое обществр и таких людей, которых тщетно вы стали бы искать в сем подлунном мире. Особенно сильны эти господа в изображении высшего общества и большого света: их графы, князья, графини, княгини, баронессы, словом, знатные господа и знатные дамы отличаются такою тонкостию обращения, таким остроумием, о каких, можно сказать решительно, и понятия не имеют люди того большого света, который существует не в романах, а в действительности. Ко всему этому надо прибавить, что романы, о которых мы говорим, любят щегольнуть французскою фразою, ловко ввертывая в разговор слова: mon cher, mon ami, ma chХre, quelle heure est'il {мой дорогой, мой друг, моя дорогая, который час (франц.) -- Ред.} и т. п. Это обыкновенно делается для показания самой отчаянной светскости и не всегда с соблюдением орфографии.

В доказательство, что наша характеристика верна, выписываем несколько строк из "Любви музыканта":

Дух Вольфганга колебался: то он приятно струился, то вдруг вздымался тяжелым, черным валом. "Не понимаю последнего ее свидания! -- думал дорогою Вольфганг.-- Так холодно она еще не обращалась!.." Он пошел по линии. Воображение нарисовало ему, как за два дня до этого сидел он у фортепиано подле Эвфалии. Эта минута так живо представилась ему, что он, повторяя сказанные в то время слова, прошептал на дороге со взором нежнейшего томления; "ангел!.."


-----


А вздохнув, подумал, с сердечною истомою: "Но так холодно она еще ае обращалась со мною!.."


-----


Если б ты видела меня в то время, когда он начал к нам ходить; так, я не знаю! -- я, право, была как в небе!.. Как я готовила урок свой ему -- удивительно! Как я не могла дождаться, чтоб он поскорее пришел, а когда он уходил, то мне так и хотелось с ним же уйти! -- уйти, знаешь, куда-нибудь, где бы мы были только одни... Теперь уж я совсем не то: я не говорю, чтоб я его вовсе разлюбила; но я уже не рвусь его видеть, как бывало прежде.

-- Ну уж! -- сказала Софья Васильевна, несколько смягченная жарко рассказанною повестью Эвфалии о первой любви.-- Конечно, он с талантом; довольно мил; но сравни его с Кроткиным; как тот обходителен! Хоть военный, а как скромен, какой он gentil! {милый (франц.).-- Ред.} Право, как твой папенька. Вот с ним вас была бы пара!

-- Ну, Соничка, а Малининский!.. а! ангельчик?..

Неправда ли, истинно романический слог? Взор нежнейшего томления, произнес с сердечною истомою, жарко рассказанная повесть любви: превосходно! А язык героинь романа -- какой gentil, ангелъчик: сейчас видно, что героини принадлежат к высшему обществу.

Следующая семейная картина лучше всего доказывает искусство наших романистов пятнадцатого класса рисовать высшее общество:

Было около второго часа ночи. Богдан Вольфганг мечтал за сигарою-и с нетерпением тщеславного ждал сына.

-- Ну, что, как тебя приняли?..-- спросил он у вошедшего в комнату сына.

-- Как? гм! Так, что я никогда больше не пойду в такой проклятый дом!..

-- Ты не можешь говорить вежливее? мужик!..

-- Все русские мужики,-- говорил раздраженный Эдуард,-- гораздо лучше, нежели этот дурак камер-юнкер!

Отец схватил чубук и, грозя им, говорил задыхаясь:

-- Скажи еще одну дерзость!.. Злая каналья!.. Где тебя?.. Кто тебя станет принимать?.. Грубиян!..-- и, расслабев от гнева, он ушел и лег спать; а Эдуард, (в)сплеснув руками и облокотись на рояль, горько-горько заплакал. Потом, в каком-то полупамятии, уставился глазами на лежавшие перед ним ноты.


-----


-- Ну, что, Эдуард Богданович, вы всё еще прежний девственник? -- спросил граф, с улыбкою разваливаясь на диване.

-- Нет, я узнал, что это вздор! -- сказал Эдуард, отяжеленный вином и душною атмосферою комнаты.

Граф и офицер перемигнулись.

Довольно! теперь читатели должны ясно видеть отличия того рода романов, о которых мы говорили. Прибавим к этому, что участь всех этих романов одинакова: месяца с два по выходе каждого из них вы можете видеть один экземпляр на прилавке каждого книжного магазина; цена этому экземпляру всегда не меньше трех рублей серебром; но через два месяца, экземпляр исчезает и, вместе с остальными, поступает в мешки букинистов и на столики мелочных книжных торговцев, которые и продают его копеек по 30 серебром.

"Любовь музыканта" отличается от всех других романов этой категории тем, что его действие происходит в Петербурге на Васильевском Острову и что он написан тоже на Васильевском Острову. Это ясно значится из посвящения, которое, по оригинальности, выписываем здесь:


Моему отцу.


За жизнь, вполне отданную службе для блага семейства; за горячее чувство, которое неизменно, в течение более шестидесяти лет, руководило вас в великом семейном деле и поставило в числе почетнейших родителей; за любовь к покойной нашей матери; за жизнь нескольких лиц, которым она мила с ее печалями и радостями, плод прекраснейших минут


вашего сына Андрея


31 мая 1841 года. Васильевский Остров

К немалому отличию "Любви музыканта" от прочих романов принадлежит еще и то, что почти все его герои и героини -- немцы Васильевского Острова. Это придает роману особенный интерес: известно, что немцы, особенно живущие на Васильевском Острову, народ пламенный, идеальный, хотя с виду и весьма тихий и даже холодный. К первой части романа приложена гравированная виньетка, на которой представлена дева в греческом костюме, т. е. в хламиде: у ног ее лира; перед девою столбик в ящике, что, вероятно, должно означать надгробный памятник; на шее девы ожерелье, на голове венок, а над всем этим, вверху, лучи заходящего солнца. Роман стоит виньетки, и виньетка стоит романа.

1. "Отеч. записки" 1842, т. XXV, No 11 (ценз. разр. 31/Х), отд. VI, стр. 7--9. Без подписи.