# Елена, поэма г. Бернета

Виссарион Григорьевич Белинский

В. Г. Белинский


Елена, поэма г. Бернета


М., Издательство Академии Наук СССР, 1953

Том второй. Статьи и рецензии 1836-1838. Основания русской грамматики


79. Елена, поэма г. Бернета. 1838. Санкт-Петербург. В типографии Александра Смирдина. 120. (8).1


Г-н Бернет уже успел приобрести себе некоторую известность писателя с дарованием, и не понапрасну: он точно владеет поэтическим талантом. Читали ли вы его стихотворение "Призрак" {Помещенное в "Литературных прибавлениях к Инвалиду", нередко, заметим кстати, очень счастливых на хорошие стихотворения: так, в 18 No этой газеты мы прочли прекрасное стихотворение "Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова". Не знаем имени автора этой песни, которую можно назвать поэмою, в роде поэм Кирши Данилова, но если это первый опыт молодого поэта, то не боимся попасть в лживые предсказатели, сказавши, что наша литература приобретает сильное и самобытное дарование.2}? -- Мы почитаем кстати привести его здесь -- вот оно:


Если в храм родительской деревни

Вступишь ты, в любимый сердцу час --

В грустный час, когда поют вечерни,

Сумрачен златой иконостас,

Тихо так, что слышен шелест платья,

В алтаре мерцают три свечи,

Озаряют наверху распятье

Солнышка прощальные лучи,

Пуст дом божий, клиросы унылы,

С книгою раскрытою налой,

Без огней висят паникадилы,

Ладан вьется синею струей,--

Если в это время над землею

Вознесясь, почувствуешь ты въявь,

Что нежданный кто-то есть с тобою:

Не гони, оставь его, оставь!


Ежели ночей и дум царица

По полю лазурному идет,

Озеро в брегах не шевелится,

В доску сторож час полночный бьет,

Целый дом объемлет усыпленье,--

Ты не спишь, хотя на тихий сон

Мать дала давно благословенье,

Зал обширный тускло освещен,

На стенах угрюмые картины,

Не звучит ни арфа, ни рояль,

Бледный месяц бродит по гостиной,

Всюду мрак, священная печаль,--

Ежели ничто не возмущает

Тишину, а ты услышишь въявь,

Кто-то шепчет, стонет и летает:

Не гони, оставь его, оставь!


Наконец, когда ты к изголовью

Приклонясь невинной головой,

Взор сомкнешь с молитвою, любовью,

И господь пошлет тебе покой,

Херувимы станут вкруг постели,

Ангел крылья завесой прострет,

Чтобы грезы подходить не смели,

Не коснулся б сновидений лет.


Что это такое? -- поэзия, благоухающая ароматным цветом прекрасной внутренней жизни, поэтическое выражение одного из ее явлений, выражение, где каждый стих есть живой поэтический образ и где каждый стих и каждое слово стоят на своем месте, по закону творческой необходимости, и не могут быть ни переставлены ни переменены!.. А вот что такое это:


Гиацинты уменьшат куренье,

Розы в чашках аромат сожмут,

Прекратят ручьи свое теченье,

Реки станут, ветерки умрут,--

И тогда как мир весь почитает

Девы сон, почувствуешь ты въявь:

Кто-то плачет, жжет и лобызает;

Не гони, оставь его, оставь!


Что такое это? -- восточная гипербола, которой ярко-пестрые краски резко отделяются от таинственно-сумрачного колорита первых двадцати четырех стихов, фраза, растянутая на восемь стихов, глиняная рука, приделанная к мраморной статуе!.. Отчего же это вышло так странно? оттого, что у поэта немного недостало вдохновения, за недостатком которого он и прибег к хитросплетениям рассудка, вследствие чего благоухающее, бесконечное чувство, оживлявшее его стихотворение, разрешилось очень определенным и конечным чувствованьицем. И это очень естественно: отчего великие художники иногда оставляли недоконченными свои создания, иногда прерывали свою работу и с томительным страданием искали в себе силы докончить ее и, не находя этой силы, иногда уничтожали с отчаяния свое прекрасно начатое творение? -- оттого, что вдохновение, как всякая благодать, не в воле человека, и еще оттого, что великие художники никогда не доделывают своих произведений, если не могут их досоздать. Но как бы то ни было, а г. Бернет владеет истинным поэтическим дарованием, и по этому самому нам неприятно говорить о его "Елене", и мы в самом деле не будем говорить о ней, а только скажем кой-что, сколько в избежание упрека в безотчетных приговорах, столько и по уважению к г. Бернету, которого мы отнюдь не смешиваем с толпою маленьких гениев-самозванцев, великолепно издающих свои творения, никем не читаемые, никому не интересные, и которых приятели-журналисты, как бы насмехаясь над публикою и здравым смыслом, объявляют наследниками Пушкина. Мы уверены, что г. Бернет, как поэт с истинным дарованием, если и не согласится с нашим мнением, то и не почтет его не стоящим своего внимания: он не может не заметить искренности нашего суждения.

Поэма г. Бернета ниже всякой критики, хотя в ней местами и блещут искорки дарования. Главный ее недостаток состоит в растянутости, многословности и невыдержанности: она могла б быть втрое меньше; каждая мысль в ней, раздробляясь на множество стихов, ослабевает и переходит в повторение одного и того же; часто за тремя хорошими стихами следует дурной стих, и еще чаще один хороший стих подавляется и тускнеет между тремя дурными. Но особенно вредит этой поэме претензия автора на оригинальность и нововведения в словах и рифмах.

Содержание поэмы было бы очень просто, если бы местами не искажалось изысканными подробностями. Оно относится ко временам феодализма. Девушка, обреченная матерью на монастырскую жизнь, любит рыцаря и, украдкою от настоятельницы, видится с ним. Игуменья, чтобы заставить ее признаться в преступленьи монастырского устава, показывает ей череп ее матери, и череп говорит Елене, от лица ее матери, что она возмутила его покой во гробе и своим преступлением губит и его и свое блаженство в будущей жизни. Несмотря на изысканность этой выходки, Елена поверила черепу и решилась принести свою любовь в жертву долгу: она уже не являлась на тайные свидания. Вдруг до ее слуха доходит весть о буйном разврате и неистовом ожесточении ее любезного рыцаря. Он приходит видеть ее в последний раз:


Затворница, открой свое окно,

На краткое последнее свиданье!..

. . . . . . . . . . . . . . .

Оно раскрылось: при луне

Елена бледная в окне...

Когда сломив цепей кольцо,3

Окончив дальный путь разлуки,

Мы видим милое лицо,

Внимаем радостные звуки,--

Когда восторги грудь стеснят,

Уста в тот миг не говорят...

Напрасно сердце ищет речи:

Огонь очей, мгновенный крик --

Вот все приветы сладкой встречи,

Вот счастья огненный язык!


Так было с ним. Весь исступленье,

Он руки поднял к высоте,

К печальной, дивной красоте,

К своей возлюбленной Елене!..

Он к ней хотел наверх лететь,

Сожечь горящими устами,

Схватить в объятья, умереть...

Но руки не были крылами!

Потом очнулся бурный (?) ум,

Созрел перун во мраке дум --

И речи брызнули огнями:


"О, ты опять передо мной,

Моя сестра, моя царица!

Ты заблистала вновь, денница!

Ты рассветал, день голубой!

Ты разлилася, нега лета!

Ты веешь, вешний ветерок!

Цветнеешь (?), радуга завета!

Кипишь, живительный поток!..

И вся тепла ты, как моленье,

Тверда, как серафимов мочь,

Возвышенна, как вдохновенье,

Повита в таинства, как ночь!


Так это ты! твой стан прекрасный,

Твое высокое чело!

О, не напрасно, не напрасно

Меня намеренье вело!

Я знал: ты оживишь мне душу,

Я жизнь опять тобой спасу;

Ты мне на сердце, как на сушу, (?!)

Прольешь небесную росу!

Я долго по странам скитался,

Водил безумные толпы:

Один лишь пепел оставался,

Где провлеклись мои стопы.

Свиреп, отвергнут, раздраженный,

Деяний жаждою томим,

Носил огонь, меч обнаженный --

И жил отчаяньем одним;

Предательство повсюду видел,

Без чувства кровь людскую лил --

И всё губил, всё ненавидел:


За то, что я тебя любил!

За то, одно, за то, Елена,

Давно мне опостылел свет,

Давно мне общества -- геенна,

Давно отечества мне нет!

Давно луг жизненный бесцветен,

Сомненья избраздили лоб,

Давно свод неба безответен,

Давно ношу я в сердце гроб!..

Мы встретились -- и ты умела

Зажечь звезду в повсюдной тьме,

Любить, надеяться велела --

И веровать велела мне.

И верил я до той минуты,

До страшного разлуки дня,

Когда мой рок, гонитель лютый,

С тобой всё вырвал у меня...


Дочь кротости, молитвы, света!

Не спрашивай о тех путях,

По коим бурная комета

Текла, в погибельных лучах!

Смиренный ангел сожаленья,

Дней прошлых не желай узнать,

Не приходи на разрушенье,

Святые слезы проливать!..

Я каменел: мольбы и стоны

Невнятны демону-уму,4

Когда, отвергнув все законы,

Он ринется в хаос и тьму;

Когда железные (?) понятья

Своих страстей, своих забав,

Дает он угнетенным братьям

В неизменяемый устав.

Беды их мог ли понимать я,

Лишенный счастья и любви?

Гром славы заглушал проклятья,

И возрастал мой лавр в крови!


Но пред безмерною долиной,

Идущей прямо в темный ад,

Остановясь на миг единый,

Задумал я идти назад;

Я вспомнил: где-то было место

Блаженства, тишины, добра --

И вновь пришел к тебе, невеста!

Подруга милая, сестра!


Я не могу скитаться одиноким,

В страданьях жить надеждою одной,

Дух обольщать наград венцом далеким

Я не могу... Увы! Я весь земной.

Мне грудь нужна, мне надобны объятья,

Мне надо сердца верного ответ,

Чтоб темные расчеты, предприятья (?),

Грел, освещал души невинной свет.

Предчувствую: мой ум и нрав кипучий (?),

Страстей моих и пламень и поток --

Губительны, как градовые (?!) тучи!

Я без любви ужасен и жесток!..

Прекрасная, когда мое спасенье,

Загробных дней далекая судьба,

Тебе хоть мысль, хоть каплю опасенья

Вливают в грудь -- не будь людей раба!

Беги со мной! Покинь немые стены,

Отринь навек торжественный обряд:

Нас бог простит, любовью умиленный

Нас ангелы с небес благословят!

Беги со мной! Я тихий кров имею

И поселян отцов моих... О, будь

Им матерью -- царицей будь моею!

Дай мир забыть и в счастье утонуть!

В семействе их -- примером, увещаньем

Я выкуплю прошедшие вражды,

Я заплачу страданью -- состраданьем;

Я кровь отдам -- за траты и беды.

Беги со мной, беги со мной, черница!

Звезда любви к спасенью потечет,--

И твой восход, желанная денница,

Меня с тобой до неба увлечет!..

Но посмотри: лазурные селенья

Покрылися румянцами зари --

Я весь дрожу, горю от нетерпенья;

О, говори, ответствуй, говори!..


Сколько любви, сколько, огня, страсти, чувства, какое драматическое движение и какая, вместе с тем, смесь чистого золота с грубой рудою! Но для яснейшего доказательства нашей мысли продолжим выписку.


В наряде пышном и зеленом,

Под темным, светлым небосклоном

Ветрам противится сирень --

И каждый листик в летний день

Роняет с ропотом и стоном;

Когда же вьюга набежит

И хлад до корня обнажит

Весны любимое растенье:

Утратив жизнь, оледенев,

Безгласно тяжкий божий гнев

Несет оно, символ терпенья.


Подобно деревцу зимой,

В печали хладной и немой,

Душа убитая не ропщет!

Пускай беда ведет беду,

Пускай ее презренье топчет,

Молчание зовет вражду,

И червь страстей догробных точит:

Есть чувство в ней, но жалоб нет!..


Был тих затворницы ответ:

"Господь и мать моя не хочет,

Я умираю и нейду!.."

Но искра с божьего кадила,

Дым благовоний воскурив,

Зачем себя не угасила

И пала в порох?-- Страшен взрыв!..


Нейдешь, нейдешь?.. Внемли же мне, природа!

Я разрываю с обществом союз!

Восстань, моя ужасная свобода!

Проснись, мой дух! Нет больше в мире уз!

Безумной злобою, народы, закипите;

Мне все равны, все чужды, далеки;

С огнем, с мечом, с отравою бегите!

Я поведу свирепые полки,

Я лютость дам невиданную -- строю!

Давно велик я общим грабежом,

Что здесь зовут неправедной войною:

Но я грабеж стократ теперь удвою,

Я жен убью, детей осирочу (?),

Пройду косой, заразой пролечу;

Улыбкою слезу не удостою;

В ответ на плач, как зверь, захохочу...


О, какая драма, какая глубокая и сильная жизнь в этой драме, и опять-таки какое, вместе с тем, бессилие и вялость! Напечатанные курсивом стихи составляют такую резкую противуположность с остальными, которые все хороши и из которых некоторые превосходны, что можно подумать, что г. Бернет писал эту поэму вдвоем, в товариществе с каким-нибудь бездарным стихотворцем: на свою долю взял создание всех хороших и превосходных стихов, а на его предоставил рифмованную прозу и изысканные до дикости выражения, как будто почитая необходимою такую чудную смесь шипучего вина с пресною водою. Ясно, что г. Бернет только еще выступает на поэтическое поприще, что он еще не может владеть ни своим талантом, ни своею субъективностию, что стих часто не слушается его и выражает совсем не то, что хотел он им выразить; словом, ясно, что г. Бернет еще дитя в искусстве, но дитя, которое обещает некогда крепкого взрослого человека. Но обратимся к поэме.

Выписанная нами выходка возмущенного духа, взволнованной страсти и глубоко оскорбленной любви могучего человека не вся: она продолжается бурным потоком, который у г. Бернета ревет оглушающим ревом и только в немногих стихах и выражениях пищит; но мы не выписываем ее, потому что и сделанной выписки слишком достаточно для оправдания нашего суждения о поэме. Приведенная в ужас и живо затронутая и оскорбленная сомнением ее возлюбленного в ее глубоком, святом чувстве и в то же время окованная сознанием страшного долга, Елена отвечает в порыве ужасного отчаяния:


Возьми ж меня!

Раздался крик,

И что-то с башни в этот миг,

Одеждой свиснув, как крылами,

Мелькнуло пред его глазами --

И, как подстреленный орел,

Упало на гранитный пол...

Тяжелый стук!.. Но после стука,

Ни вздоха, ни мольбы, ни звука!..


Превосходно!.. но следующие стихи должно пропустить, чтоб не ослабить и не разрушить глубокого впечатления, которое производят эти...

Проклятия автора, которые градом сыплются на голову бедного рыцаря, нам крайне не нравятся. В царстве искусства, как в созерцании абсолютной жизни, нравственная точка зрения есть самая фальшивая, потому что в этом благодатном и бесконечном царстве есть явления общей жизни, но нет ни героев добродетели, ни злодеев. То и другое существует в субъективности авторов. Объективность есть условие поэзии, без которого она не существует и без которого все ее произведения, как бы ни были они прекрасны, носят в себе зародыш смерти. И что сделал злодейского бедный рыцарь? Он требовал своего, требовал любви, которая бы соответствовала его любви, словом, он был самим собою, и в этом вся вина его. Елена, с своей стороны, так же права, как и он: она была самой собою, в моментальном состоянии своего духа. Да, они оба правы -- и мир обоим им!.. Другое дело, если бы все эти проклятия автор вложил в уста несчастного героя своей поэмы: тогда это имело бы значение, как новый характер, который приняло его отчаяние, новый ужасный момент его духа, непосредственно вытекший из предшествовавших моментов и хода обстоятельств. И тогда как бы хорошо поступил автор, если бы, выбросив 42 прозаических стиха, заставил рыцаря проговорить эти восемь -- поэтические:


Ты, мрачный дух, звезду затмил

Высокую между звездами,

Сожег цвет лучший меж цветами.

Ты херувима умертвил!..

О, никогда еще душа

Так бескорыстно не любила!

За что ж, безумием дыша,

Земная страсть ее убила!


Заключаем: г. Бернет подает надежды, и надежды прекрасные; но это еще не талант, а только обещание таланта, не поэзия, а только предчувствие поэзии. Целая поэма, повторяем, ниже всякой критики, и выписанные нами места -- самые лучшие в ней. Начало ее не возбуждает охоты к дочтению до конца, хотя сквозь мрак фраз, вычурностей и прозаизма и чудится какой-то таинственный свет красоты эстетической.

Высказывая со всею искренностию наше мнение г. Бернету о его таланте, мы не боялись резкости наших выражений, потому что самая эта резкость есть лучшее доказательство нашего уважения к дарованию г. Бернета. К тому же мы боимся за судьбу его поэтического поприща: его захвалят,5 а этот способ убивать дарование есть самый верный. В Петербурге так много журналов и альманахов, которые, и для балласту и для блеска, очень нуждаются в деятельности поэтов, рвут и треплют ее по клочкам и щедро платят за нее похвалами и восклицаниями...


## Примечания


1. "Моск. наблюдатель" 1838, ч. XVI, апрель, кн. 2 (ценз. разр. 22/VI), стр. 621--632. Без подписи.

2. Это первая оценка Белинским поэзии Лермонтова, гениальное прозрение его будущей роли в русской литературе.

3. Курсив здесь и далее Белинского.

4. В цитируемом тексте: "деспоту -- уму".

5. Отрывки из "Елены" и восхваления ей печатал Сенковский (см. "Библ. для чтения" 1828, т. XXVII. Литер. летопись, стр. 1--2).