# "Летучий Голландец"

Вадим Михайлович Белов

(Морской рассказ).

"Влюбленный призрак: Фантастика Серебряного века. Том V": Salamandra P.V.V.; 2018


## Вадим Белов


## "ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ"


## (Морской рассказ)


-- Большинство пословиц -- вздор! -- говорил в кают-компании ревизор.

Ужин уже окончили, и за столом осталось всего человек 5 "корабельных философов" да старший офицер, спустившийся с палубы позже и потому еще кончавший свою котлету.

-- Ревизор уж, как скажет, -- так словно отрубит! -- с иронией возразил артиллерист. -- Я могу вам привести сколько угодно очень остроумных и, действительно, справедливых пословиц.

-- Пожалуйста... мы слушаем!..

Ревизор насмешливо глядел на своего собеседника.

-- Ну вот, например: "Что имеем -- не храним, потерявши -- плачем" или...

-- Позвольте... а вот, например, у штурмана жена... он ее и не хранил, а когда она с каким-то мичманом сбежала, так не только не заплакал, а, наоборот, пришел ко мне и говорит: "Пойдем-ка, Иван Иванович, выпьем на радостях -- наконец-то моя благоверная сбежала..."

Все засмеялись.

-- Да бросьте вы каламбурить! -- обиделся артиллерист. -- С вами серьезно говорят, а вы все паясничаете...

-- Продолжайте, продолжайте... больше не буду.

Артиллерист потер лоб и продолжал:

-- Еще пример: "Чем меньше женщину мы любим -- тем больше нравимся мы ей".

-- Это не пословица... это Пушкина, -- зашумели за столом.

-- ...А что же, по-вашему, пословица?..

-- Народное -- а не из поэтов...

-- Извольте... "Кто в море не бывал -- тот и страху не видал".

-- Вздор... вздор... -- кричали все.

Шум поднялся невообразимый, каждому молодому моряку хотелось щегольнуть своей неустрашимостью, и все наступали на злосчастного артиллериста.

-- Позвольте... господа... -- вмешался до сих пор молчавший старший офицер -- я с вами не согласен...

Наконец все затихли.

-- Я с вами совсем не согласен. Пословица "Кто в море не бывал -- тот и страху не видал" имеет глубоко правдивую подкладку... даю вам слово старого лейтенанта.

Старший офицер помолчал, достал из кармана кителя толстую сигару и внимательно ее обрезал.

-- Конечно, -- продолжал он через минуту, -- не вам, господа, судить о ее правдивости в наш век, когда броненосцы, пар, электричество и пироксилин убили старый морской дух лихости и сделали из моряков -- машинистов.

Но я, господа, застал еще во флоте маленькие грациозные корветы и клиперы, одетые белыми парусами и незнакомые с угольными дымом и копотью.

Если вам не скучно, я могу рассказать вам одну быль, которой я сам был свидетелем.

Мы шли из Генуи в Алжир, пересекая Средиземное море в самой широкой его части. Ветер был слабый, к вечеру поставили брамсели.

Я, господа, не поэт и вряд ли удачно опишу вам картину южной ночи; впрочем, в ту ночь, о которой я вам рассказываю, никто на "Мареве" и не думал любоваться природой: на корвете была большая неприятность.

Перед самым спуском флага доктор прошел в каюту командира и сообщил ему, что в судовом лазарете скончался матрос Евсеев. А история с Евсеевым произошла скверная: старший офицер был свирепый, из "старых", и за какое-то упущение на парусном учении всыпал Евсееву 200 линьков.

Вам, конечно, не приходилось видеть это оружие пытки старого флота?.. Благодарите Бога!.. А мне волей-неволей пришлось даже присутствовать несколько раз при порке этими самыми линьками... и впечатление осталось, конечно, очень тяжелое!..

Старший офицер помолчал.

Итак, всыпали Евсееву 200 линьков, унесли его в лазарет, выражаясь по-боцмански, "в бесчувствии" и решили, что через 2-3 дня матрос опять будет бодр и свеж!..

Но на деле вышло не так.

Евсеев был из слабых, случилась с ним, кажется, скоротечная чахотка или что-то в этом роде, одним словом, вечером, в день выхода из Генуи, он умер.

Перетрусил старший офицер, испугался и командир -- словом, на корвете воцарилась какая-то напряженная, боязливая тишина.

Наутро Евсеева одели в новую фланелевку с синим воротником, зашили в брезентный мешок и, прикрепив к ногам ядро, положили на юте ногами к морю на наклоненной доске, на высоте фальшборта.

Словом, все приготовили к погребению. Но к вечеру начало свежеть. Постепенно убрали брамсели и спустили брам- стеньги.

Началась качка. Вахтенный начальник спросил было разрешения убрать тело Евсеева в палубу, но командир приказал не убирать, а только прикрепить к фальшборту покрепче, и похороны назначили ранним утром.

К 10 часам ветер еще засвежел и почти перешел в шторм.

Почернело море, быстро спустилась ночь и в непроглядной темноте мчался по вспененным волнам наш маленький корвет.

В 12 часов я вступил на вахту.

Ночь была так темна, что я с трудом различал на мостике фигуры командира и старшего офицера. Последний озабоченно склонился над компасом.

Качало сильно. Иногда у самого борта вдруг поднимался столб пены и с зловещим шумом рушился на палубу.

Мы четверо: командир, старший офицер, вахтенный начальник и я, неотлучно стояли на мостике, вперив в даль взгляд.

По моему расчету, было около двух часов ночи, когда после особенно сильного шквала с бака закричали:

-- Справа по носу зеленый огонь!..

-- Где? -- в волнения переспросил старший офицер.

Но переспрашивать было незачем.

В ту же минуту на правом траверсе мелькнули два огня: зеленый и красный.

Командир крикнул рулевым:

-- Право на борт...

И слова замерли на его устах...

Прямо по нашему борту несся громадный, весь белый, как бы изнутри освещенный корабль; на нем стояли все паруса, и несся он, как тень, не касаясь воды, прозрачный и страшный, мигая своими отличительными огнями, а на баке у самого форштевня стояла высокая, худая человеческая фигура, плотно закутанная в черный плащ.

Мы онемели от ужаса...

Я помню ясно, как громадный таинственный корабль сделал поворот и помчался через нашу корму, именно через, так как она прошла сквозь него, как сквозь туман.

Я представляю себе сейчас полные безумного ужаса глаза командира и бледное до синевы лицо старшего офицера.

Первым нашелся вахтенный мичман. Он подбежал к рулевым.

-- Видели? -- крикнул он хриплым голосом.

Рулевые, бледные, едва державшие штурмы одной рукой, без шапок, творили другой крестное знаменье, и старший вместо ответа прошептал:

-- Господи, прости наши согрешения!

Очевидно, это был не сон.

Но если бы вы знали, какой безумный, нечеловеческий ужас испытал я на рассвете, сменясь с вахты и пробираясь на корму в свою каюту: тела Евсеева на доске не было!

Говорят, его могли смыть волны, ходившие через ют... может быть... но я-то, я-то твердо верю, что это дело не волн, а того таинственного белого корабля, "Летучего голландца", повстречавшегося нам в эту бурную ночь.

Когда наутро я взглянул в зеркало, мои виски были белы, как морская пена.

Вот и говорите после этого, что в море нет ничего страшного и что эта старинная морская пословица -- вздор! Нет, господа!..

Старший офицер кончил и среди воцарившейся тишины вышел из кают-компании.

Все молчали. По лицам бродили недоверчивые улыбки, а ревизор даже попытался скаламбурить.

Но все были подавлены...

Когда после 12-ти ревизор вышел на вахту, броненосец шел открытым морем. Гулко стучали громадные машины, толстые трубы разбрасывали снопы золотых искр, а черные волны с ревом разбивались о стальной таран.

А мысль ревизора все еще была занята рассказом старшего офицера, и порой казалось ему, что из темноты выплывает навстречу броненосцу громадный белый корабль с таинственной, закутанной в плащ фигурой "Летучего голландца" у форштевня.


## Комментарии


Впервые: Всемирная панорама. 1912. No 145.

В. М. Белов (ок. 1890-1930?) -- беллетрист, журналист. В 1910-х гг. сотрудничал в Ниве, Солнце России, Синем журнале, Биржевых ведомостях и др. изданиях. Участник Первой мировой войны в чине подпоручика, награжден двумя Георгиевскими крестами, на основе фронтовых впечатлений опубликовал три книги. В 1920 г. нелегально перешел с семьей эстонскую границу, основал и редактировал в Ревеле газ. Свободное слово, занимая сменовеховские позиции. В 1922 г. был выдворен из Эстонии, в 1926 г. из Латвии за просоветскую деятельность. По некоторым сведениям, в 1930-х гг. был расстрелян в СССР как белогвардеец.