# Крещеный китаец

Андрей Белый

В приложениях факсимильное отображение повести в виде многостраничного tif файла

Андрей Белый


Крещеный китаец


----------------------------------------------------------------------------

"Никитинские субботники", 1927

----------------------------------------------------------------------------


КАБИНЕТИК


У окон: -

- протертый, профессорский стол с очень выцветшим серозеленым

сукном, проседающий кучками книг; здесь пузато уселась большая чернильница;

падали: карандаши, карандашики, циркули, транспортиры, резиночки; лампа:

зеленый металл прочернился, а абажур - лепестился; валялись листочки и

письма с французскими, русскими, шведскими, американскими марками, пачки

повесток, разорванных бандеролей, нераспечатанных и неразрезанных книжечек,

книжек и книжищ от Ланга, Готье и других; составлялись огромные груды,

грозящие частым обвалом, переносимые на пол, под стол и на окна, откуда они

поднимались все выше, туша дневной свет и бросая угрюмые сумерки на пол,

чтобы отдаться на полки и полочки, или подпрыгнуть на шкаф, очень туго

набитый коричневыми переплетами и посыпать густо сеемой пылью обои потертого

шоколадного цвета, и - серого папочку; в серой своей разлетайке посиживал

он, скрипя стулом и уронивши в сукно вычисляющий нос, - где с надсадой

вышептывал он: -

- "Эн, эм, эс!" -

- принимаясь чинить карандашик; отсюда в

пыли, в паутине и в листиках рассылал шепоточки и письма

свои Миттах-Лефлеру, Пуанкаре или Клейну {Математики.} и

прочим, -

- ожесточаяся и умоляя Дуняшу и маму оставить в

покое бумаги:

- "Не путайте, знаете, мне"...

- "Да ведь пыль, барин, - видите"...

- "Нет уж, оставьте: бумажечка каждая, знаете ли, - документ:

переложите, - ничего не найдешь"...


Он отсюда вставал; и рассеянно шел коридором, столовой; и попадал он в

гостиную; остановившись пред зеркалом, точно не видя себя, он стоял и

вычерчивал пальцем по воздуху знаки; случайно увидев себя пред собой, он

впивался в себя самого очень зверски, поставив два пальца себе под очки; и

не мог оторваться, не мог оторваться от пренелепо построенной головы,

полновесной, давящей и плющащей папу (казался квадратным, он) и созерцающей

из-под стекол очков глубоко приседавшими, малыми, очень раскосыми глазками,

тупо расставленным носом; он гладил тогда полнощекое

это лицо полнотелой рукой; повернувшись, старался увидеть свой

собственный профиль (а профиль был скифский), крутой, кудробрадый,

казавшийся зверским; смешной он такой: -

- да -

- домашний

пиджак укорочен; кончается выше жилета; пиджак широчайше надут; панталоны

оттянуты; водит плечами, переправляя подтяжки; подтянет, - опустятся; в этом

своем пиджаке, как в мешке, может смело вращаться - направо, налево; и

кажется косо надетым пиджак; и от этого - что-то раскосое в папочке; он

закосил пиджаком; очень часто он скашивал руки; и ногу он ставил на пол

тяжелее, чем следует.

Помню, бывало, -

- стоит он таким голованом,засунувши руку в жесткую

бороду -пальцами, и приподнявши на лоб жестяные очки, наклонив на-бок лоб со

свирепою, лоб перерезавшей складкою, точно решаясь на страшное дело; рукой

барабанит по двери;

и -

- туловище перевернулося животом как-то наискось от плечей; ноги тоже

поставлены косо; такой он тяжелый и грузный от этого перемещенья осей; -

- он стоит: -

- тарарахая

пальцами в дверь, свирепеет; и - шепчется, шепчется, шепчется; страшно мне,

страшно: какое-то есть тут "свое".

- "Ах, да что вы такое" - окликнет его проходящая мама с ключами; идет

она в шкаф - за корсажем, малиновым, плюшевым; и - за такою же юбкою.

Папочка тут переменится; высунет голову и поморгает на мамочку робкими

глазками, будто накрыли его:

- "Ах, да я-с?"

- "Ничего себе"...

- "Так-с!"

Барабанит ногами себе в кабинетик, какой-то косой:

- "Да, идите себе!"

- "Вычисляйте!"

Споткнется словами, рассеянно повернув и благодушно-рассеянный, песий

какой-то свой лик, и посмотрит надглазьем приподнятых стекол (очковых).

- "Да я уж и так, мой Лизок... вычисляю"... А мама улыбкой укажет:

- "Чудак".

И позванивая хлопотливо ключами, идет за малиновым, плюшевым, бальным

корсажем, за плюшевой юбкою; кружево - черное; нет рукавов; на груди -

большой вырез; она голорукая и гологрудая, густо напудрив головку и в волосы

вставив эгретку, - седая какая-то - едет плясать и кружиться в огромном

гран-роне.

А папа опять припадет вычислять над давно выцветающим серозеленым

сукном, выпивая чернила чернильницы - в листиках, карандашах, карандашиках,

транспортирах и книжищах: развычисляется, размахается, вскочит, забегает в

паутинниках, все сотрясая; подпрыгнет он с вышептом -

- "Эн, эм, эс: ах!" -

- натолкнувшись на

книжную груду:

- "Сломал: фу ты, дьявольщина!"

Сосредоточенно принимается вдруг очинять карандашик, стараясь его

острие превратить просто в точку: тогда наступает молчание; после опять

поднимаются охи да вздохи о свойствах какого-то мира, иного, не нашего; я

наблюдал, как он гулко расхаживал взад и вперед, повисая косматой своей

головой как-то горько и терпко, свисая направо, и глядя на ровные полки

коричневых корешков исподлобья, как будто он делал им смотр; с карандашиком

правую руку всегда прижимал он к груди, бросив в воздух махавшую левую руку

и два оттопыривал пальца на фоне обой шоколадного цвета; и вдруг начинал он

так мягко сиять добротой, когда контуры нового исчисления "эф, икс" перед

ним восставали; о нем сообщали в Сорбонне; о нем математик французский Дарбу

обменялся уже впечатлением с папочкой, а Чебышев {Пафнутий Львович Чебышев,

русский математик.} - содрогался.

Я знаю, что тут развелись скорпионы - не злые, а книжные; папа мне раз

показал скорпиона, перехвативши меня, проходившего мимо; прижал меня к

шкафу; и открывая огромный и пахнущий фолиант: том Лагранжа, подставил его

мне под нос; показал скорпионика, очень довольный событием этим.

- "Ти-ти... Ти-ти-ти!..." приговаривал он, догоняя его на странице

Лагранжа большим указательным пальцем.

- "Ти-ти" - и лицо засморч_и_лось морщинками - юмористически, чуть

саркастически, но добродушно и радостно:

- "Дх ты, смотри-ка: ведь ползает, ползает шельма!"

И мне подморгнувши татарскими глазками, он произнес с уважительным

шопотом.

- "Знаешь ли, Котенька, он поедает микробов: полезная бестия".

- "Да!"

Скорпиончика я рассмотрел на странице Лагранжа; он - маленький,

ползает, уничтожает микробов; полезная шельма! А папа, захлопнув полезную

шельму, убрал ее в шкаф; и - запахло антоновкой (эти антоновки он покупал,

одаряя антоновкой нас за обедом).

Раз в год, облекаясь в халат, подымал столбы пыли он грязною тряпкой,

чихая и кашляя; тут он сносил, что не нужно, в кофейного цвета шкафы,

наполнявшие и расширение коридора (меж детской), пытаясь шкафами ввалиться к

нам в детскую и запрудить вовсе выход: закупорить книгами нас; и порой

отправлялся с Дуняшей и дворником он в кладовую, снося весь излишек

скопившихся масс; но Антон, дворник наш, подобравши ключи к кладовой и

вступив в соглашение с жуликом, книги вытаскивал; книгами папы еще после

смерти его торговали в Москве букинисты.

Да, да. -

- На шкафах поднялись многогорбые, книжные груды, завешанные

зеленой материей, - пыльной, как все; среди них помещалась кроватка,

скрипучая, с жестким матрациком и с одеяльцем такого ж, как все, шоколадного

цвета; торчали две туфли и множество серых от пыли сапог, поражая меня

рыжевато-нечищенным видом своих голенищ - среди гирь, -

- поднимаемых папой с натугою:

- "Раз!"

- "Два!.."

. . . . . . .

- "Шестнадцать!" -

- (страдал он запором) -

- шкафы умножались; а - новые

ставились, в грустных годах обрастая кровать (в головах, и в боках, и в

ногах!), образуя средь комнаты комнату с узким проходом, куда удалялся наш

папа: полеживать с книгой: -

- бывало: -

- пойдешь, - и увидишь: в градации

мягких тонов шоколадного, серо-кофейного, серого, серо-зеленого цвета лежит

на постели с очками на лбу, закрывая глаза, уронивши на грудь утомленную

руку (с развернутым томиком); как-то бессильно другая рука повисает с

постели; лежит посеревший и бледный, в морщинках; и кажется тут он старее,

чем следует (в общем моложе, чем следует, выглядит он: пятьдесят ему

минет!).

И думаешь:

- "Папочка..." -

- Или: -

- увидишь: раздетый лежит на боку, подоткнувшись,

поджавши колени и вырисовываясь изогнутым телом; под одеяло ушла голова;

только выставлен нос да кусок бороды (это он отдыхал, пообедав); и -

скажешь:

- "Чай подали, папа!" -

- Привскочит: сидит на постели, глаза кулаками

усиленно трет, суетится, дрожа над очками:

- "Ах, ах-с!"

. . . . . . . .

Да, настырная книга грозила гостиной; как будто совсем невзначай,

угнетенный обвалами книг, папа выдумал выставить книжную полочку: прямо в

гостиную. Ли, что тут было!

Увидевши полочку, мама всплеснула руками; и личико все прохудело от

скуки; и - кинулось прямо в глаза; и лицо ее встало одним сплошным взглядом,

придирчивым:

- "Вон!"

- "Эту гадость?"

- "Сюда?"

- "Вон-вон-вон!"

Папа нашептывал что-то такое "свое" относительно полочки, методически

разрезая по воздуху фразы свои разрезалкой, которую всюду носил он с собой,

точно книгу, чтоб мненье его относительно полочки явно легло перед нами

раскрытою книгой:

- "Ну вот-с..."

Но на это как мама затопает:

- "Вон!"

- "Беспорядок!"

- "Разводите пыль. Коль хотите вы пыль разводить, то держите её у

себя!" -

- Да я знал, что "н_у в_о_т-с", как и все откровения папочки, быстро

отправятся мамою: в кладовую - пылиться, откуда уйдут... к... букинисту! -

- Несчастная книжная полка влетела стремительно в кабинетик обратно:

боялись движения томиков с северо-западного угла, где хладел кабинетик, - на

юго-восток, где пышнели парадные комнаты в чванном бескнижии; книжный,

протянутый ряд, многотомный, коленчатый, длинный, как щупальце, пробовал,

дверь отворивши, пролиться томами повсюду, завиться вокруг всего прочего;

часто казалось, что папа, как спрут, от себя разбросал многоноги из книжных

рядов и нас ловит, цепляясь за руку, за ногу об'емистым томиком, силяся все

сделать книжным: -

- все ходит, бывало, за мамой и все собирается дать

р_а_ц_и_о_н_а_л_ь_н_ы_й с_о_в_е_т, убедить ее в с_п_о_с_о_б_а_х, истекающих

из т_о_ч_к_и з_р_е_н_и_я папы; но р_а_ц_и_о_н_а_л_ь_н_ы_й с_о_в_е_т его

кажется мамочке, бабушке, Доте, Дуняше и мне только змеем словесным,

пускаемым в небо страницею томика: -

- видел, как дергались в нёбе бумажные

змеи хвостом из мочала: -

- Мы головы все задерем: ничего не поймем; где все

это живет и летает у папы - на небе? Но называется все это: д_а_т_ь

р_а_ц_и_о_н_а_л_ь_н_ы_й с_о_в_е_т. -

- Или способы: способы предлагались

всегда им на все; и казалося мамочке, бабушке, Доте, Дуняше и мне: если б мы

принялись прилагать эти "с_п_о_с_о_б_ы" к жизни, открылось бы тотчас же

"О_б_щ_е_с_т_в_о р_а_с_п_р_о_с_т_р_а_н_е_н_и_я т_е_х_н_и_ч_е_с_к_и_х

з_н_а_н_и_й" у нас, основателем общества сделали б папочку; и секретарь

заседал бы в столовой и писал протоколы, от скуки бы умерли мы. -

- Точки

зрения: как разовьет т_о_ч_к_и з_р_е_н_и_я он, так становятся глазки его

неприметными точками зрения; что же получится? Заговорит за столом о своих

т_о_ч_к_а_х з_р_е_н_и_я; заговорит и не кушает: мыслями он разрезает

котлеты, словами жует; так второй он разводит обед за обедом; и называется

все это: "у_м_с_т_в_е_н_н_о_с_т_ь"; и возвышается "у_м_с_т_в_е_н_н_о_с_т_ь"

эта, как лоб (лоб огромный: л_о_б_а_н_о_м его называла скучающе мамочка);

это - а_б_с_т_р_а_к_т_н_о_е м_н_е_н_и_е, нет, - не выносит она: "Михаил

Васильич, вы шли бы к себе: отправлялись бы в клуб". И абстрактное мнение,

встав от стола, тарарахнувши стулом, стараясь быть тихим, выходит и просит

Дуняшу почистить ему сюртучок (половицы уже раскричались жестокими скрипами:

папа, стараясь быть тихим, себе собирается в клуб). -

- Надевает сюртук не

сюртук-лапсердак (одевается он не как надо, а собственным способом);

"лапсердак" волочится почти что до полу, не сходится он на груди; застегнул

- "т_а_р_а_p_a_x", оборвался: болтаются нитки, платок носовой вывисает, как

хвостик из фалды, а ворот завернут и вывернут в нетерпеливости быстрого

надеванья на плечи; наоборот: пиджачок укорочен, кончайся выше жилета и

надуваясь до ужаса. -

- И тем не менее папочка ходит за мамочкой с томиком; и

- проповедует способы, им измышленные, - там, в кабинетике снова и снова

выходит оттуда - давать нам советы, как жить и что делать: ударит, как

берковцем, словом; у мамы расширятся ужасом скуки глаза, и она ручкой

ухватится за гуттаперчевый шарик; и "псс" - хочет прыснуть сосновой струей

пульверизатора; но - пульверизатор не действует; в воздухе густо висит

математика; -

- папа наш - скиф; он не любит духов, говоря о духах: "Мне не

нужны они: я ничем не воняю", но он все же пахнет: антоновкой,

полупритушенной стеариновой свечкой и пылью; порою всем вместе за раз; и не

слышит он музыки; музыкой мамочка борется с папочкой; -

- все-то пытается

выгранить способы жизни; и ограничить нас гранями, но не такими, как ясные

грани на маминых светлых сережках: абстрактными гранями (не понимаем мы их:

мама, бабушка, Дотя, Дуняша и я); мама тотчас садится играть на пьянино; и

папа, нам вынесший томик французских мыслителей, тотчас уносит об'емистый

томик, в котором изложена нам рациональная ясность, которую он попытался

однажды просунуть в гостиную: полочки нет; и - не будет!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Боролись с коленчатым рядом томов, разводимых огромными быстро

рыжевшими массами. Нечего делать; напялив халат, расчихавшись,

раскашлявшись, папа кряхтя и вздыхая вставал на скрипевший, давно

раскачавшийся стул: произвести сортировку томов, долженствующих поступить в

кладовую; казалось: давление томиков разорвет кабинет; папа в белой сорочке,

со свечкой в руке и с развернутым томиком Софуса Ли {Шведский математик.}

упадет из пробитой стены на постель к... Генриэтте Мартыновне, чтоб

продолжать свое чтение.

Но кабинет все держался; и - странно сказать: умывальник поставила мама

туда: выходила плескаться и брызгать на книги водою и мылом; но папе ничто

не мешало вышептывать и_к_с_ы и и_г_р_е_к_и, грохотом проходя мимо детской с

зажженною свечкой и с томиком Софуса Ли по коридору-в ту темную комнатку,

где очень часто взрывалися звуки спускаемой бурно воды, где я не был, откуда

ко мне приносили... посудинку, где очень часто просиживал папа с зажженною

свечкой и с томиком Софуса Ли; очень часто там портились трубы; и папа ходил

проливать темно-красную жидкость и прекращать недостойные запахи: -

- с_п_о-

_с_о_б такой удавался; и черные палочки, кажется, марганцевого кислого

кали стояли на полочке среди томов математики: -

- да, разводил он слова, точно черные палочки марганцевого кислого

кали, уничтожая мгновенно дурной запах слов б_л_а_г_о_р_о_д_н_о_й тенденцией

-

- Папа наш был альтруист в высшем смысле: -

- порой: в темной комнатке

было так много эгоистических запахов, что перемазанный водопроводчик, гремя

сапогами, туда проходил; и вытаскивал странные части: и трубы, и тазики;

папа со свечкой справлялся тогда у него, в чем же, собственно говоря,

заключается порча; казалось тогда: папа близится к цели; и "О_б_щ_е_с_т_в_о

р_а_с_п_р_о_с_т_р_а_н_е_н_и_я т_е_х_н_и_ч_е_с_к_и_х з_н_а_н_и_й" возникнет

вот-вот перед темною комнатой; водопроводчик окажется председателем

общества: папа же будет вести протоколы свои: -

- не позволено папе вести

протоколы в гостиной!

. . . . . . . .

Мне дорог был он и тогда, когда делался очень похожим на голованного

гнома: своей головою, ушедшей в покатые плечи бывало на нас повернется; и -

поглядит очень пристально, чуть засосавши губу, испуская особенный звук

через губы цедимого воздуха "вввссс", будто хочет он что-то такое сказать;

вместо этого он поморгает и, повернув свою голову, задуботолит к себе в

кабинет, как в глухую пещеру.

. . . . . . . .

Порой я вперяюся в папино, очень большое, румяное, несколько полное и

обрамленное небольшою, курчавой, каштановою бородою лицо; промышляют лета на

нем явственной проседью; кажется это лицо мне особенно милым (как часто

боюсь я его), полновесным, давящим и плющащим папу; оно пренелепо построено;

да, пренелепо построена вся голова с очень-очень большим, вылезающим лбом и

с глубоко присевшими, малыми, очень раскосыми, будто татарскими глазками;

глазки, как стрелки: пошлются они в собеседника, ткнутся булавками: кажутся

карими; или - забегают, вертятся, точно колесики: кажутся серыми; но,

запыхавшись, споткнутся о новую мысль, улыбнутся, синея и обливая таким

превосходным добром, как просветное небо за тучами.

Гром - в бороде, под усами, во рту: борода и усы: -

- обстрижется,

вернется с совсем небольшой бородой, ставшей вдвое колючее, с шеею, ставшей

полнее, с лицом уменьшившимся, - кажется зверским таким, изуверским таким...

-

- рот: -

- широкий, просунутый верхней губою, с'едающей нижнюю, спрятан

щетиной сурово нависших усов, очень жестких и колющих поцелуем меня; так и

кажется, рот разорвется в простецком, естественном лае: "Все это, мой

Котенька, - да-да-да-да: болтовня, болтовня - болтовня либералов" (он -

скиф, а не западник: рот); и пойдет, засучив кулаки, этот рот, прижимать

болтуна; папа грудью провалится, шеей уйдет в набежавший на голову смятый

свой ворот, опустится всей головой ниже плеч, точно бык (нос висит на

ключице; очки отседают; и надо лбом - клок волос; неприятно забегали кровью

налитые глазки, на шее прочерчена красная жила, и - как она бьется: -

-

"Помилуйте, батенька: порете чушь! Почитали бы Канта, Спинозу и Лейбница!" и

либеральный болтун отпускает крылатое слово: "Ужаснейший спорщик!" -

-

Спросили однажды студенты меня на докладе:

- "Кто этот свирепый чудак?"

- Я ответил:

- "Профессор Летаев".

- "Ужаснейший спорщик!!" -

- рот - спорщик!

Но рот рассмеется: и - кроется милое это лицо очень явственной крупной

морщиной, расставленной справа и слева от носу и надувающей щеки буграми;

покажутся белые, крепкие зубы, которыми папа гордится; большой, непрямой, а

широкий, гусиный раз'едется нос, точно старый насмешник, поставивший руки в

широкие боки - ноздрями; и - вот-вот-вот он повыпрыгнет, точно живая

лягушка: -

- И станет румяным проказником папа, как сатир; ему бы на голову

плющ (может быть, он с копытцами); сзади платок вывисает: совсем

сатирический хвостик! Он голову выгнул и смотрит на мушку, слетевшую вниз с

потолка: "Мушка, знаете, - вовсе, как птичка: великолепнейшая машинка; такую

машинку не сложит профессор Жуковский". И - с "т_и-т_и-т_и-т_и" -

подбирается полной ладонью, изогнутой, к чистящей лапки "машинке". И -

"цап-царап": мушка сидит - в кулаке... -

- Нос - забавник: -

- очки: -

- очень

строго сверкают они; говорит, на слова поднимает очки он, отчетливо подпирая

их снизу дрожащими пальцами; руки дрожат у него от волненья; свирепые,

четкие складки разрежут весь лоб, собираясь пучечком над носом.

Разгладится после, откинется: весь подобрев, просияет; и тихо сидит, в

большой нежности - так: ни с того ни с сего: большелобый, очкастый, с

упавшею прядью на лоб, припадая на правый на бок как-то косо опущенным

плечиком; и - подтянувши другое плечо прямо к уху, засунувши кисти совсем

успокоенных рук под манжеты к себе; накричался; и - тихо сидит, в большой

нежности, - так, ни с того ни с сего; улыбается ясно, тишайше себе и всему,

что ни есть, напоминая китайского мудреца, одолевшего мудрость И-Кинга,

распространяя тончайшие запахи чая и спелых антоновок: -

- странно: ведь вот в

кабинете же пахнет скорей старой книгой, бумагами, пылью, порой сургучом; а

откуда же запах антоновок? -

- после скандалов и ссор пропадал этот запах; и

пахло естественно: пылью.

. . . . .

Закат!

Застолбели вдали горизонты крепчающим дымом; везде неподвижно висят

столбняки; еле свешиваясь, передвигаясь чуть-чуть, не спадая ни капли; и

небо не небо уже; что желтей? Канареечник просто какой-то! -

- и папочка -

небом освеченный, духом просвеченный! -

- В небе совсем бирюзовом преясно

живеют от облака певчие светочи - зовом: в вишневом; погасли: и стало

сурово, и стало лилово: совсем как симфония, где окрылившийся юмор, сливаясь

слезами в хрустальное озерце, приподымает звончайшие песни сквозных ледников

и кристаллов; не знаешь, что это: кристаллография, музыка?


П_А_П_О_Ч_К_А


Знаешь: с_в_я_т_е_й_ш_е_е!

В папе живет оно; и человеку душевному кажется каменным, иль -

отвлеченным от жизни, которая только "р_а_с_с_т_р_о_й_с_т_в_о

ч_у_в_с_т_в_и_т_е_л_ь_н_ы_х н_е_р_в_о_в"; и папа шагает по дням юмористикой,

предпочитающим листики лекций всей мистике: но обожающим... почки и листики

майского тополя; конфуцианская мудрость его наполняла; любимые фразы его:

- "Все есть - мера гармонии!"

- "Есть же гармония, знаете, мера же - есть!"

- "В середине и, да, в постоянстве - действительный человек

проявляется"...

- "К миру идем, чтоб, став миром, над миром стать, - в мире, по

отношенью к которому мир - только атом, переходя по мирам; мир миров это -

мы; корень нас есть число, а число есть гармония меры".

- "Так все есть гармония меры".

Я знаю, что папа живет консерватором мер и весов; открывает он звуки

гармоний при помощи чисел; невнятное, неисчислимое он от себя оттолкнет,

восхищаясь и малою мушкой, и тем, что картину Риццони возможно разглядывать

в лупу; часами умел углубляться он в: мелочь, разглядывать мелочь; и строить

из мелочи вовсе не мелочь.

Запомнилось:

- "Да, вот, вода!"

- "Аш два о: красота!"

- "Простота!"

Он доказывал всем, что шампанское - дрянь: неизящны структурные формулы

сложных составов:

- "Вода есть великий, нам данный, напиток" - и в маленьких глазках -

светелица; светочем мысли отплющит по скатерти пальцем - пройдется по

комнате, перехвативши графинчик с водой, отчего на стенах засветлит беготней

излучаемых заек; очки подтолкнувши на лоб и прищурив раскосые глазки,

любуется; и освещает обряд водопития бегами мудрого слова (так: у меня

уваженье к воде); утончение чувств - не изящество; нагроможденье числителя и

знаменателя отношения меж раздражением внешних предметов и да, ощущением их:

- "Сложность, путанность мысли и чувств" - полагает устами он мнение

нам на ковровую скатерть таинственно - "не глубина"; эти мысли не мысли:

процесс вычисления - не результат; хороши - результаты".

- "Да, да" - суетится устами усатыми он и кидается взорами -

- "да-с, в результате обычно" - его разрезалка взлетает -"числитель и,

да-с, знаменатель искомого отношения, да-с, сокращаются - да-с" (разрезалка

по воздуху делает быстрый зигзаг, сокращая туманную мысль - в результат

простой мысли) "и мы переходим: к простым отношениям!!" -

- тут озирает

противника (маму) победно (но хмурится мамочка).

- "Это какая-нибудь - да-да-да! - только треть, иль только вторая, а

вовсе не пятая, не двадцать пятая" - очень лукаво хихикает

он, указательным пальцем

ударив в стакан -

- "дзан!" -

- "Опять?"

- "Не звоните в стакан!" - вырывается

возгласом мамочка...

- "Мир - отношенье простое и краткое; он - результат многосложных

процессов, но он не процесс: результат!" -

- Т_а_т-тар_а_т! -

- Он подщелкнет: в

клеенчатый круг; и - подбросит: тот круг; и - поймавши, подложит под круг

этот круг (он играет кругами).

- "Пошла ерунда!"

- "До чего это скучно: опять вы устроили складки на скатерти!"

- "Да-с" - откликается, очень довольный созданием мира и выражает

довольство свое в неожиданной шалости: выскочив, перебегает он грохотно

небольшое пространство передней - до кухни

Стремительно выкрикнет, дверь распахнув, свой экспромт - Афросинье:


Прошу Афросинью

Нам сделать ботвинью

Без масла и мяса

Из лука и кваса;

Поевши гороху,

Пеките пепеху

Из кислого теста,

О, вы, - Клитемнестра!


. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Да, он выдвигал своим правилом: очень размеренный, все бы сказали:

мещанский Китай, из обычаев света, законов и правил, наполнивши правила

вовсе иным содержанием, взятым -

- у Лейбница, -

- у Пифагора, -

- у Лаодцы, -

- упорно старался

во всем проводить это все, притесняя советами нас и врываясь глухим

носорогом в негранную музыку: -

- выгранить, выгранить,

результировать, взвесить

и взлюбить! -

- На это ответствует мамочка:

- "Вы, - голован!"

И выходят одни только казусы: только смешные последствия громких

теорий; сам папа зажил, как святой, им самим ограниченной жизнью; казался

другим ограниченным он; появляясь средь нас простецом, он бывал очень часто

в смешном положении; -

- встретясь на улице с ним, не

сказали б:

- "Профессор!"

Сказали бы:

- "Жулик!" -

- менял котелочки и зонтики он

в преогромном количестве, все

оставляя свое и утаскивая

чужое добро: очень ветхое,

впрочем.

Иные ловили унизить его: попадался

он тотчас же:

- "Видите?"

Раз было сказано:

- "Знаете, верно профессор Летаев страдает

уже размягчением мозга?"

Да, да: рациональные способы жить не всегда удавались; и ясность

французских мыслителей верно таила туманы; я долго глядел на него; и

загадочней мне становилися силы, слагавшие мир его; сам он себе изменял; -

преступал всюду меру: безмерно выдумывал меры и способы; и забывал их; как

способ заварки кислот (марганцевой и борной).

- "Ах, Лизанька" - раз он сказал - "есть прекрасные способы

предохранить наши зубы от порчи заваркой кислот!"

- "Ах вы: способы, способы!"

- "Нет, знаешь ли..."

И решенье свое затаил он до времени; раз он ворвался с огромной

воронкой из жести, с зеленой бутылкой, с мешком кристаллической кислоты (он

пустую бутылку зачем-то купил).

- "Что вы это?"

- "А это, Лизочек... вот видишь ли, я... чтоб заваривать... борную...

да, кислоту..."

- "А?.. Да кто вам позволит?"

- "Я, Лизочка, быстро себе заварю..."

- "Не пущу: безобразие, срам!"

Но воистину, с бычьим упорством, отставив поднос, он поставил бутылку;

возясь над воронкой.

Тут мама, не выдержав, лопнула хохотом; и тетя Дотя за нею - горошиком;

тыкаясь носом в пустую бутылку и обжигая дрожащие пальцы струей кипятка,

бормотал он:

- "Раствор концентрирован".

И "ти-ти-ти"-отправлялся, забулькав, в воронку раствор кислоты; раза

два заварил таким образом он, позабывши о способе; способ (воронка),

отправлен был тут же: в помойку; так с_п_о_с_о_б_ы ж_и_т_ь разрушалися:

с_п_о_с_о_б з_а с_п_о_с_о_б_о_м; он не препятствовал; да, он любил:

результаты, итоги, способности, ставшие способом; сам же терял эти способы;

жил он способностью: выдумать способы!

Помню!

Раз появился в столовой седой овцебык; такой выспрянный, важный -

профессор из Киева; папочка, выскочив и потирая приветственно руки,

отгрохотал в кабинет, оставляя почтенного гостя в немом изумлении.

- "Повремените: минуточку!"

Знаю: всегда так; придут - а он скроется: производить в кабинете

какое-то дело (какое не скажет); какое - я знаю: -

- два дела свершаются тут

очень часто одно за другим; дело первое: выбег по коридорику в темную

комнатку с перегоревшею свечкой; и - с томиком; там постояв, выбегает

обратно; и на ходу он застегивает... не выходит: стоит перед дверью в

гостиной; уже говорит из-за двери он с гостем; и - продолжает...

застегивать, выставив нос из-за двери, то самое, что не застегнуто; знали мы

это; и очень боялись, что выйдет он прежде еще, чем успеет окончить все это;

но он выходил, застегнувшись; и тотчас же - с головой в разговор; -

- а

второе, таимое дело - оно заключалося в том, что:

- "Сейчас...

Повремените минуточку!" -

- Скроется:

выскочив, радостно грохнет:

- "Василий Иваныч, я рад... Вы, Василий Иваныч, надолго из Киева?.. Вы

бы, Василий Иваныч... Я вам бы, Василий Иваныч..." - "В_а_с_и_л_и_й

И_в_а_н_ы_ч", "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч": Василий Иваныч, наверное, может

подумать, что тут издевательство есть над "В_а_с_и_л_ь_е_м И_в_а_н_ы_ч_е_м";

вдруг превратится "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч" в "В_а_с_и_л_и_й И_л_ь_и_ч";

произносится это "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч" так радостно, точно в самом

сочетании звуков "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч" есть тайна, которую знает лишь

папа один, а "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч" не знает; и светлые зайки бегут:

вот-вот-вот: -

- пробежало по скатерти, порхнуло под потолок, забыстрело

зигзагом на белых обоях, по лицам; потерялося в окнах; Москва прояснела:

то - солнышко (вот так "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч", могу сказать!) -

- р_о_з_о_в_ы_м

крепким румянцем горят наши лица! -

- В_а_с_и_л_и_й

Иваныч Быкаенко тронут любезностью, радость" папы: -

- о чем эта радость? -

- Я

- знаю: -

- "Повремените минуточку: я, вот, сейчас" - убежит в кабинетик,

напуганный, - прямо к столу; и хватается, там, над столом, за карманы; за

стенкой я слышу;

- "О господи! Чорт возьми! Ах!"

- "Потерял..."

- "Где же ключик?"

- "?"

- "Здесь нет".

"Шу-шу" - шептуш_и_рит бумага, взвивается листик, и грохает что-то...

- "Пропал!"

Наступает молчание, полное ужаса; если ключа не найдет, то не выйдет,

завозится; гость - ожидает.

- "Нашел-с!"

Грохотание ящика: знаю, оттуда хватается толстая, переплетенная книга;

на лоб отметнувши, очки, припирается носом к страницам, исписанным скачущим

подчерком; пальцами бегает, очень довольный собою и "с_п_о_с_о_б_о_м":

- "Ну-ка, посмотрим?"

И шевалд_и_т шептуном:

- "Так-так-так: это - "а"; это "б": Берендеев, Бернеев, Берсеев,

Берчеев... Нет - дальше: ах - нет: фу ты, чорт: Вадабаев, Вадеев; да раньше

же, батюшка мой; вот: Бугаев, Будаев... Быкаенко!! Вот-с".

- "Ти-ти-ти!"

- "Вот-с!"

- "Нашел-с!"

- "Вот" - доносится удивленный и радостный шопот - "Василий Иваныч

Быкаенко..."

- "Деятель..."

Шопот становится громче:

- "Профессор!"

И шопот становится возгласом:

- "Э... ге-ге-ге: т_и_-т_и_: ти-ти... Болтун!"

- "А?"

- "Скажите пожалуйста, батюшка мой!"

- "Вот ведь штука!"

- "Болтун!"

- "Либерал, австрофил!"

- "Ти-ти-ти..."

И вскочив, от волненья пробегом пройдется за стенкою, свечку зажжет, и

бежит мимо детской скорее он в темную комнатку: там обсуждать

непосредственно узнанное; там - он запрется: -

- я знаю: уже: -

- на подкидистом

подчерке, в книгу стремясь, забегают знакомые наши все, все (Берендеевы,

Береневы, Бурнёвы, Бернилины, Б_е_рничи, Б_е_рповы, Б_е_рши, Берсеевы -

многие сотни их!), располагаясь фамилиями в алфавитном порядке; даются

кратчайшие характеристики, имена, отчества, роды занятий и склонностей; -

- здесь

почерпнувши сырой материал для беседы, мой папа, вернувшись со свечкой

обратно, бежит перегромом в гостиную, к гостю; еще не вбежавши, еще

спотыкнувшись за дверью, там странно застряв, он кидается взапуски словом,

которое только что было подчеркнуто:

- "Да: очень рад видеть вас" - раздается за дверью.

- "Вы, верно, Василий Иванович" - скрипнула дверь, и оттуда просунулся

нос вместе с очень лукавым, совсем добродушным моржачьим каким-то лицом.

- "Вы, Василий Иванович" - папа за дверью старается справиться с

неподатливой туалетною частью:

- "Вы, верно, недавно сюда?"

- "Ну, что нового в Киеве?"

- "Что Антонович?" - скрипят половицы в гостиной... "Что пишет

Грушевский?" - скрипит уже кресло... "Здоров ли Букреев? Захарченко-Ващенко

так же толста?" - руки бросятся вправо и влево.

- "А как Костяковские?"

Старый профессор (болтун, либерал, австрофил), - весь надутый,

косматый, седой овцебык, не старается выдохнуть ясно пахучего мненья; першит

он медлительным словом и пфакает в белый платок, - передутый, пропученный,

точно бутылка - ни звука; а папочка знает, что эта "б_у_т_ы_л_к_а" таит

много пены и шипа; и ходит вокруг, собираясь испить разговор, и очками

поводит, облизываясь, как кот; он подсядет с "п_о_з_в_о_л_ь_т_е

с_п_р_о_с_и_т_ь", чтоб вонзиться: своим языком, точно штопором: -

- вертит и

вертит, и вертит его, и - потягивает за пробку; "б_у_т_ы_л_к_а" и хлопнет; и

пфукнув словами, она разольется шипучим шампанским; и все опьянеют; шипит

"л_и_б_е_р_а_л_ь_н_ы_й б_о_л_т_у_н" и заводит еловые поросли слов; мама тихо

сидит васильковою кофточкой; грудкою дышит, как веером, тихо колеблемым;

вижу: заслушался ротик.

- "Ах, ах!"

- "Хорошо!"

- "Так красиво: так звучно".

Я папа сидит юмористикой: едко, раскосо смеется и смотрит внимательно,

как положили турусы на дроги: стегнут лошаденку; и благоглупость - поехала;

белендрикает очередной белендряс! Папа вдруг оборвет его, щелкнувши словом,

как пробкою: дернется мамочка (губки стянулись колечком); пронзительный

крик, поднимаемый папой, противником самостоятельной жизни окраин, ее

удручает; а папа пойдет на окраины словом:

- "Позвольте, позвольте же вы!"

И под'ехавши тихо басами, подкинется взвизгами; - ну и пошел

безраздельно кричать во весь рот:

- "Вы - от'явленный, батюшка мой: вы - от'яв-ленный... Вы-с

полячишками... Вы, я скажу вам, за Австрию..." - вскочит и ухает шагом;

проходит тяжелым пропорем чрез чуждые мнения он, ухватившись за мненье, как

за сюртучную пуговку, крепкой рукой, припирая свой нос и свои два очка к

подбородку Быкаенки (он его выше), на цыпочки встанет; прйпятится в угол

Быкаенко; там претяжелым раздавом додавят его; уже личико мамочки все

прохудеет от скуки; и - кинется прямо в глаза; и они раскалятся, и бегают,

синие, как огонечки угарного газа; тяжелым угаром больна голова; обжигают

угарные глазки придирчиво все, что ни будет пред ними: меня, так меня;

вероятнее - папу.

Спор крепнет за чаем:

- "За Австрию, Австрию вы; украинская литература содержится, батюшка

мой, на какие же деньги?.. Мы знаем-с про это!.. Вы, я доложу-ка вам..."

- "Я - за Шевченко... Шевченко затерли совсем москали".

- "Как и Гоголя?" - едко хихикает папа.

- "Что Гоголь? Кацап... Вот - Шевченко... Шевченко..."

- "Шевченко Шевченкою" - ковырнет папа носом по воздуху... "А

Антонович? А шайка его?" - и покажет глазами он в угол (и я посмотрю - не

сидит ли в углу Антонович с какой-то шайкой); наш папа - русак; и я знаю от

мамы, что быть русаком, - это значит: перепоясавшись красными кушаками,

стучать и кричать; мама этого очень не любит, а вижу, что дело пошло к

русакам; вижу папа сидит, напрягая на все свои хитрые, "с_к_и_ф_с_к_и_е"

глазки, совсем бисеринки, блестящие "с_к_и_ф_с_к_и_м_и" точками зренья на

все: -

- папа-скиф, разрубатель вопросов, великий ругатель! -

- и кажется папа

тираном, готовым зарезать столовым ножом, кого хочешь, - столовым ножом, им

рассеянно схваченным и ударяемым в споре по скатерти, - правда тупым лезвием

(все же мама боялась за скатерть, за новую, что с петухами, а не за ту, что

с павлинами); помню: всегда этим ножиком папа из скатерти силился сделать

котлету:

- "Да, да - Антонович, скажу откровенно вам, есть иезуит!"

Но Быкаенко пыжится (вот и поедет скандал через стол!):

- "Что же, знаете, ведь Антонович прекрасный ученый, общественный

деятель: наш украинский Эразм... Вы, наверное, не читали трудов Антоновича".

Папа же свалится словом: протянутым пальцем как тыкнет:

- "Читал-с!"

И - старается выставить армию доводов, - быстро привскочит на стуле,

глазами вопьется в свое отраженье на меди (у нас самовар красной меди),

руками по воздуху рубит котлеты: и ну нам насвистывать, ну нам нащелкивать:

мячиком прыгает слово по комнатам!

- "Но я скажу вам во-первых!.."

- "В-десятых!!"

- "В-двадцатых!!!" -

- "Да-с, да-с!"

Знаю: "да-с" это очень чревато; из "да-с" воспоследует:

- "Как-с?!?"

- "Что такое?!?"

- "Да я бы за это за все вас..." Но тут, спохватившись, уронит:

- "Эхма!"

Безнадежно отбросит салфетку на скатерть; и снова пригорбится, щелкнет

крахмалом сорочки, присядет на стуле, поставит простертой ладонью он руку

(подкидывать перочинный свой ножичек, не принимая в расчет возражений);

другою рукою за стул зацепится, сжавши под мышкой его, и готовится прыгнуть

на в_с_е э_т_о - вместе со стулом; так спорят часами: -

- игрушку я видел:

"К_у_з_н_е_ц и М_е_д_в_е_д_ь"; передернуть дощечкой: К_у_з_н_е_ц и

М_е_д_в_е_д_ь закидаются бить молоточками - на середину меж ними; я вижу

теперь, что все это - игра, тут "К_у_з_н_е_ц и М_е_д_в_е_д_ь": и сидят и

кидаются то кулаками, то словом: на середину меж ними: -

- переберутся все

мненья; разложатся папой, как карты: и эдак и так, - пасьянсиком; папа любил

пасьянсики; и пасьянсики ловко слагал он из споров; подхватит все мненья

Быкаенки; картами бросит на стол, разбросает и эдак и так, и Быкаенко

смотрит, что выйдет из мнений его (просто чорт знает что); и пыхтит он -

какое-то кислое тесто; в мозгах - кочевряжина; пальцем копает и капает белою

перхотью с плеши на плечи; обиженно он начинает прощаться, оставив все

мнения; папа, довольный теперь, что поспорил, спохватится вдруг -

законфузится, трет свои руки; и провожая в переднюю гостя, не может в душе

нахвалиться он им (единомышленников не любил: он любил лишь противников).

Красный и потный Быкаенко, точно из бани, перевязавшися шарфом,

просунет из шапки свое овцебычье лицо, как за сеном, склоняется к папе, а

папочка, весь просияв, свою голову, щурясь, вожмет в подлетевшие плечи:

- "Я, так сказать... Не принимайте слова мои к сердцу!" И полной

ладонью разрежет он воздух; и - шаркнет тяжелой ногой, залезая другою рукою

в карман панталон, обвисающих ниже колен носорожьими складками;

да, -

- панталоны длиннее, чем следует; серый, широкий пиджак, - он

короче, чем следует; ниже колен, провисая сукном, панталоны слагали вторые

какие-то ноги, которыми папа ходил - носком внутрь -

- и качаясь сутулой

спиною, чуть согнутой вправо, пойдет из передней, посасывая губою и щелкая

звонко во рту языком, точно он напитался; отставленной левой рукой,

зацепляющей все, размахался, -

- а в правой он держит всегда: разрезалочку,

карандашик, иль томик, -

- и мама пристанет к нему:

- "Накричали?"

- "Да нет же-с" - моргает на мамочку он подбежавшими, точно колесики,

быстрыми, виноватыми глазками. -

"Нет же-с, зачем: поговорили эдак, поспорили; так-с... обсуждали" -

- Какой

обсуждали! Так многие, появившись первично у нас, не являлись вторично. -

А в мамочке, знаю, уже копошится презлой муравейничек слов, очень

едких:

- "Не дали мне слово сказать... Нет, не дали же слова сказать! Я-сиди,

как кухарка какая-то, перемывай чашки вам... Безобразие: срам!"

Закусается после надолго квартира (и здесь муравейчик, и там

муравейчик); и папочка-шарк в кабинетик; за ним, следом, - мамочка;

перемещается папа по комнатам; перемещается следом по комнатам мамочка; тут

произносится многое; но о "я" или "вы" - нет помину; дилинькает мамочкин

рот, колокольчик, о том, как "иные" из нас на словах говорят о числе и о

мере, на деле же...; да, есть какие-то "н_е_к_о_т_о_р_ы_е,

к_о_т_о_р_ы_е..."; этих "н_е_к_о_т_о_р_ы_х" не люблю; лучше б прямо сказала,

что "вы"; а то "н_е_к_о_т_о_р_ы_е" - грубияны, архаровцы, руссопяты -

заставят сердечко мое сильно биться; и думать, что "некоторые" ведь вот -

папа. "Н_е_к_о_т_о_р_ы_е" - поскорей носорогами по коридору проносятся: в

клуб...

. . . . .


"ЭДАКОЕ ТАКОЕ СВОЕ"


И уж утро!

Заглянешь в окно; и - обцапкан вороньими лапками снег; и ворона к

вороне прижалась у желоба: холодно - хохлятся; утро - невзрачное,

нелюбопытное; скучно!

Вращается веретень дней - тень теней!

Моя детская - однооконная, синяя; шкаф: мамин шкаф; очень маленький

столик, два стула, постель Генриэтты Мартыновны; и - постелька: моя;

сундучок и комодик; на стуле кувшинчик и тазик; за дверью, на вешалке -

платья, и юбки, и кофточки, вывернутые и глядящие глупо подмышником;

принадлежало все это не мне: Генриэтте Мартыновне; в темном углу - этажерка

с игрушками; образ над нею, старинный; таинственный изумруд зеленейше

сверкал на кровавый рубин из венца богородицы, ямой руки ухватившей перловое

тело младенца.

Я знаю, что выпадет их среброродие, снег: накладет серебрянников в

кляклую оттепель; но - оловянные лужи проступят и к вечеру сделают синий

ледок (будет рдянь): он сбежит хлопотливою струечкой; снова появится: в

большем количестве; все забелеет хлопчатою массой; и лужи остынут окладами

холода: кладами льда:

- "Es ist kalt".

Насвистал, побежал продувной ветрогон - в неживой небосклон:

свирепевших времен; уже в криках слезливые клавиши: мамочка села в столовой

играть; уже хлынуло в ушки: хохочут уже надо всем. Запорхали события жизни в

безбытии звуков; и мама, склоняясь над черным и резаным ящиком, взором ушла

в белозубие клавишей; вижу: браслетка блистающе прыгает с маленькой ручки;

серьга бриллиантит лиловенькой искоркой; мама припала головкою к звукам,

дивуяся взлетными бровками (под завитушечкой) - звукам; она - разыгралась:

не видит, не слышит; и - перетрясом головки она говорит:

- "Нет!"

- "Нет!"

- "Нет!"

- "Никогда, ни за что!" -

- "Как вы смеете, звуки?"

А звуки-то смеют: посмеет ли мамочка? Искорка только одна "э_т_о"

смеет; и побежала с лиловых оттенков зелеными: стала - оранжевой...

Мы с Генриэттой Мартыновной - слушаем.

. . . .

Да, Генриэтта Мартыновна, немочка, вовсе не злая - немая, немая:

говаривал папа о ней:

- "Удивительно, знаете ли, ограниченная натура!"

Она понимала - все, все:

- "Понимаете?"

- "Ja!"

- "Понимаете?"

- "Ja, о gewiss - selbstverstandig!"

Бывало поспорит с учеными папочка; дядя катает свой катышек хлеба,

заохавши:

- "Чорт знает что: не поймешь!"

Генриэтта Мартыновна выскажет:

- "Я - поньяля!"

И курносо уставится папа, подбросивши ножик:

- "Все - поняли?"

Ножик поймает:

- "О, ja!"

- "И Спинозу, и Канта?" - а пальцы по скатерти пляшут горошками.

- "Ja, selbstverstandig!"

- "Ну, хорошо же!"

Привскочит, бежит в кабинет своим правым, покатым плечом, раскачавши по

воздуху левую руку; и выбегает оттуда с огромною математической книгою:

фыркать на нас тарабардою:

- "Це на аш два, фи-би-ку, корень энный из "и", минус, плюс: дельта

"а", дельта "бэ", дельта "це", дельта "де"... Понимаете?"

- "Ja, о gewiss!"

- "Повторите!"

- "Плюс, миньюсь... Ja, ja: und so welter!"

И папочка бурно подскачет (и даже подшаркнет) -

- любил, подшутивши,

подпрыгнуть, подшаркнув: от этого падали бюстики (Пушкин себе отколол таким

образом баку); и -

- и руки свои разведет юмористикой он, - наклонясь

шепоточком над дядечкой:

- "Видите, видите!.."

- "Я - говорил!"

- "Недалекая вовсе: бедняжка!"

Она - развивала во мне бледнодушие.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

А завелась просто т_а_к (очень многое в жизни заводится так: блошки,

крошки, пылинки!); подуешь из ротика; и - помутнело от ротика; ты нарисуешь

на потном пятне угловатую рожу трясущимся пальчиком, а от нее потекут к

подоконнику капельки влаги дыханья; пятно отечет, и появится снова тот

розовый дом Старикова напротив; под ним людогон побежал по дороге времен;

знаю: омути есть осаждение влаги дыханья; и вот надышали на зеркало мне

Генриэтту Мартыновну; кто-то дохнул перед зеркалом; и потеряв отражение,

зеркало стало - белесым туманом; дохнули еще: и - сидит Генриэтта Мартыновна

с очень хорошеньким личиком, белым, как мел, с бело-желтой косою, - такая

какая-то вся; бледногубая, бледно-безвекая, немо вперяясь в себя перед

маминым зеркалом, лучше ее отражавшим; невыразительно смотрит, оскаливши

рот, на бескровные, бледные десны; и... -

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В хлопнувших, лопнувших громко железных листах закаталась погромная

крыша под ветром - над нами; и хриплою психою ветер поднялся в трубе; и уж

Яльмочка песинской песней ему подвывает из темной передней:

- "Чего ты?"

Да, снегопись вызвездит свой серебрянник, когда ветрогон побежит в

небосклон - по дороге времен, когда в лопнувших, хлопнувших громко железных

листах закатается крыша над нами: -

- то - ветер!

. . . . . .

Как мама уйдет, - Генриэтта Мартыновна тихо идет за альков:

посмотреться; глядится, глядится - и эдак и так; завернет безответственный

носик; и - силится, глазки скосивши, увидеть свой собственный профиль; я

знаю уже: она - вымутень зеркала; пальчиком тронешь - ощупаешь только

стекло; за стеклом же увидишь: херр Цетта, иль Германа; знаю: она - не она;

это - Цетт, о котором с подругой они говорят на бульваре, когда мы гуляем;

они называют херр Германа - Цеттом; и "Цетт" этот прочно засел у нее в

голове.

Тереблю за рукав, - обернется, уставится бледною немочью; и, поморгав,

мне покажет бескровные десны над глянцами ровных, фарфоровых зубок; едва я

расслышу:

- "О du: dummes Kind!"

И - уткнется опять: и - не жди ничего; занимая себя самого, я брожу по

пустой, отишавшей квартире; под рукомойником сяду на корточки; дверцы открою

- смотрю; и стоит там ведро; я - потрогаю: склизкая "тля-тля". Граненая,

медная ручка от двери меня занимает; она - зеленеет: ее ототрут кирпичом; он

- толченый; украдкой лизнул я: не вкусен кирпич; ручку хочется мне

отвертеть; ну - а ну-ка, а ну-ка! Разлапое кресло косится ореховым деревом;

мне улыбается лак; подойду и грызну его зубками; нет, - он невкусен! -

- А

ну-ка: пойду выковыривать глину из печки; я выковыряю кусочек, да - в ротик:

мне - нравится; эдакое какое-то в привкусе! Глинка!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Из каждого зреет свое, чего мне не понять: "десять" - это: поднятие

пальчиков ручек; и я - не ответил; "свое" - не "мое"; и "свое" это - скрытый

предмет, у другого, у всякого: мне - непонятный; раз мама сказала:

- "Да, да: он же - с "шиком..." И да: у него есть т_а_к_о_е в_о_т:

э_д_а_к_о_е - с_в_о_е!

- "Как? Какое?"

- "Такое вот!" - ручкой помахала под лобиком; глазки же - в скатерть:

такая, какая-то вся - возбужденная.

И улыбнулась.

Меня осенило: у каждого спрятано где-то "с_в_о_е", о котором нельзя

говорить, что оно: можно только, шептаться, как... громко шепталась с

подругою Генриэтта; "с_в_о_е" у ней - Цетт, или Герман; херр Герман таится -

под "Ц_е_т_т_о_м"; его называют "п_р_е_д_м_е_т_о_м"; у каждого этот

"предмет"; он у мамы; у папы - иной: тот же самый, какой у мужчин; свой

предмет укрывают они; но раздень их - "п_р_е_д_м_е_т" обнаружится.

. . . . .

Знаю, у каждого "эдакое такое" растет, копошася отчетливым шорохом

шопота, а об'яснение - спрятано в складках зажатого рта под ресницами;

внятно я слышал: Дуняша - гуляет с приказчиком; эту Дуняшу держать

невозможно; гуляю и я с Генриэттой Мартыновной; помню: увидев меня, мама

сделала глазками:

- "Ах!"

- "Помолчите!"

- "Оставьте!"

- "Ребенок..."

- "Нельзя..."

Понимаю: я - сделал "ребенка": кувырк! мама, косу на грудь перекинув,

кусала ее и покосилась на тетю:

- "Смотри-ка: на К_о_т_и_к_а".

- "Он кувыркается..."

- "И невдомек!.."

Захватила в охапку меня, да и "бац" - на кроватку: хохочет, играет,

катает: подшлепнула; я - завизжал; мы - визжали; а после... -

- Намек стал

д_о_м_е_к_о_м; расширились внятно врата пониманья - в завратные дали; -

- толкую:-

- Дуняша гуляет с приказчиком: это - не важно; Дуняша заходит с гуляний

к приказчику: делают что-то, и это - важнее. -

- Кухарка имеет "свое":

появленье Петровича в кухне допущено; и - что-то, делают; что-то наделали; -

- после являются: "Котики"; как это там происходит, - не знаю; но, -

знаю -

- явился откуда-то очень крикливый Егорка, - в прошедшем году; и -

отправился он в "Воспитательный дом"; и Дуняша сказала, что ей очень стыдно,

когда Афросинья ночует с своим "мужиком"; -

- да: так вот оно что: -

- неприлично

лежать с мужиком; и Дуняшу держать невозможно за то, что она, нагулявшись с

приказчиком, ходит к приказчику: спать.

Не мужик ли приказчик?

- "Да, как сказать, Котик, пожалуй, что, - да..."

И невидящим взглядом обмерив меня исподлобья, как будто ему предложили

ученый вопрос, папа в двери толкнулся из комнаты, чтобы вшептывать что-то в

страницы: там все у него ведь "с_в_о_е".

Всего более это "свое" ("вот такое вот", жуткое) - в папочке; я чрез

него сотрясался от страха не раз: -

- так: племянника папы я увидел однажды; и

он мне понравился; а между тем - государственный был он преступник,

отправленный в жаркий Ташкент с Кистяковским: -

- поднес ему кубики, вывалил

их на колени к нему:

- "Выстрой домик!" Но он отмахался:

- "Нет, нет!"

- "Не умеем..."

- "Мы все разрушаем..." А я ему:

- "Выстрой!"

Он - выстроил: прелесть какой! -

- папа после потер подбородок трясущимся

пальцем и выставил армию доводов против племянника, тяжко ногой припадая на

пол и разрезавши в воздухе фразы свои разрезалкой, как книгой:

- "Единая целость России..."

- "Да, да, Вячеславенька, - знаешь ли - созидалась годами!.."

- "А вы - все разрушить!"

И мнение папы разрезанной книгой открылось пред нами:

- "Ну вот-с, Вячеславенька, ты осознал уж отчасти свои заблужденья..."

И долго ходил он, разохавшись:

- "Все Антонович!"

- "Да, да!" -

- "Антонович" - подтопнет на слове, бывало, настаивает и

глазом и носом - "науськает, знаешь ли, ты, Вячеславенька, вас, молодежь, а

сам - в сторону, в сторону!" -

- Охнет: и знаю; в глазах у него совершится при

этом разгром, будто вынесли все: вместо полной мыслительной жизни квартиры -

пустое осталося место; пустое - от ужаса, что Антонович и шайка его

несомненно погубят единство России.

В моем представленьи давно Антонович, давно провонял на весь Киевский

округ решеньем украсть убежденья: Володечки, Гореньки, Силочки, Димки,

Вадимки, Олежки, - так точно, как он обокрал Вячеславеньку: -

- да, несомненно

тут э_т_а_к_о_е т_а_к_о_е с_в_о_е, -

- потому что старик Антонович-профессор,

как папа: из Киева; это - обман, это - "ц_е_т_т", или - маска: под ней

Антонович, как кажется, - душемутительный каверзник, банный плескун, даже

шайник, а это скверней, чем разбойник; тот просто, присев при дороге,

кидается острым ножом, передзызганным прежде точильщиком, прямо пыряет в

живот, и - уходит, кряхтя, с очень толстым мешком на спине, - залегать в

лопушиннике; этот от'явленный каверзник, скромно надевши профессорский

форменный фрак, вылезает из бани - сплошным "А_н_т_о_н_о_в_и_ч_е_м",

то-есть, таким, кто приходит в парами пыхтящую баню, повесивши форменный

фрак, обнаруживать ужасы голых мужчин; и, весь мыльный и пахнущий плесенью,

бросит туда, в свою шайку, племянника папы, которого только что выкрал он, -

пустит туда кипятку из-под банного крана; племянник - еще неустойчивый

молодой человек - растворится, как мыло: да, да: понимание - девочка в

беленьком платьице - пляшет; и темные няни приходят бормочущим роем: ужасно

невнятно, но - страшно занятно! -

- уже побежал ветрогон, по дороге времен;

само время, испуганный заяц, бежало, прижав свои уши.

. . . . . . . . . .

Оторванно хлопает гнутым железным листом под окошком громимая вывеска в

трудной натуге: аукает, охает, ахает все, что ни есть; и - потом все, что

есть, приседает молчать под окошком до нового выбега: слышу из кухоньки

звуки:

- "Дзан, дзан!" -

- Это, знаю, толбузят тупеющим пестиком в кухне

миндаль.

И задумаюсь я надо всем этим миром - и бранным и тленным! Прислушаюсь

я, как безглаво, безруко проходят немейшие тени в чернейшие ниши; там -

сходка теней; там их многое - множество; угол прессует их мрачно; в углу

закатались шуршащие шарики: мыши; и - быстроногие домыслы из головы побежали

по комнатам; и безголово повисли сквозным руконогом теней; руконог побежал

по паркетам - на стены; со стен - к потолку; -

- из теней приподымется вдруг

чернорогий-безног, упадет многоручьем, обручит, обхватит и будет высасывать

все, что ни есть, из меня, изливая в себя; и я буду метаться совсем

невесомою тенью в его существе; и - упляшет со мною в огромные дали, за

окна, где -

- в лопнувших, хлопнувших громко железных листах закаталась

погромная крыша, громимая свистом:

- "Ай, ай!"

Прибегаю - назад: к Генриэтте Мартыновне; и тереблю за рукавчик ее;

отвернется от зеркала, тихо уставится бледною немочью, тихо покажет

бескровные десны и - скажет:

- "Was willst du?"

- "О du, dummes Kind".

И - не жди ничего: ничего не придумает.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

.

Помню - она все белела; кругом же бледнело; и бледно серело, и серо

темнело - в углах; так

50

часами сидела пред маминым зеркалом; вдруг она - вскочит, возьмет меня

за руку: быстро бежим мы от зеркала - через гостиную - в детскую;

это-звонок, очень громкий: скрипят половицы; пошел самоход; это папа идет

коридором из темной передней, закашлявшись, в форменном фраке, свисая

большой головою направо и глядя на все исподлобья; он правой рукою прижал

очень толстый портфель, бросив в воздухе левую и барабаня по стенам

дрожащими пальцами; все умолкает; лишь ветер погромом проходит по крышам; в

окошке посыпался снегом сплошной серебрянник; и хриплою психой завыла из

папиной комнаты печка; из труб выкидными клочкастыми дымами хлещет по крышам

и окнам; смотрю из окошка: уселись в темнейшие ниши белейшие крыши;

грызунчики мыши - играют все тише...

Не жди ничего!

Разве вот - Малиновскую...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В хмурый октябрь перебили нам кресла в оливковый цвет; да: и в хмурый

октябрь появилась у нас -

- Малиновская! -

- зеленоносая, зеленолобая: серый

одер в черно-серой косыночке! -

- едко вошла переплющенным плющиком: воздух

испортила маме вопросиком:

- "А почему, дорогая, у вас появилась отдельная спальня? Так - да: так

- и все!"

"Т_а_к и в_с_е" у нее прибавлялось ко всякому слову; такое уж свойство,

заметил я в ней: появляться туда, где свершался процесс разобщенья чего бы

то ни было; все сообщенья ее приводили всегда к разобщенью; она сообщит

что-нибудь, - разобщится веселое общество в злые фонтанчики ссор: -

- и

фонтанчик такой начинал забивать между папой и мамой; да, да, говорят,

людоед поедом ест людей; говорят про нее, что она поедом ест людей:

людоеда такая!

Я помню события года и строй мерных месяцев именно с этого времени: да,

с октября (в октябре я родился); октябрь этот был очень снежный!

Зима! Все дома, точно гробы: суровы сугробы; в трубе свищет злостью;

ворона под окнами перебегает с обглоданной костью. Гляди: Малиновская будет

тебе:

- "Так и все!" -

- И она появлялась: ее уважали ужасно в профессорском

круге; что скажет Варвара Семеновна, то есть закон; и она говорила такие

приятные вещи; бывало истают они сладко-грушевым вкусом в устах, коль

отведаешь этих вещей; и наверное вскрикнешь потом: от желудочной рези и боли

в кишках; -

- говорила такие приятные вещи мужьям о мужьях; и - такие

невкусные вещи: мужьям об их женах; мужья говорили:

- "Варвара Семеновна, - да! Человек уважаемый: двадцать пять раз

прочитала она от доски до доски Соловьева, историка".

Жены же их отвечали:

- "Ужасный педант!"

И прибавил однажды у нас дядя Ерш:

- "Она - просто зеленый одер!"

Появилась в зеленой гостиной (при красной гостиной не помню ее!)

Содержала квартиру свою в лакированном блеске она; у нее было два

только платья: одно - бледно-серое; и другое - зеленое; в первом она

выезжала; а во втором - принимала; у нас говорила она, обнимая за талию

мамочку:

- "Да, так и все, - дорогая... Везде у всех - пыль... Так и все... Как

приеду домой... Так и все... Я сейчас же срываю с себя это платье... Так и

все... Л то, знаете ли, на подоле привозишь с собой из гостей столько пыли,

что после приходится Аннушке пол подметать... И Николай вот Ирасович то

же..." -

- Да, да: Николаем Ирасовичем обрывалися все разговоры ее: - -

Николай же Ирасович был ее муж, предпочевший лет двадцать назад опуститься в

могилу, чем жить таким способом... -

- У Малиновской так чисто, так чисто, что

слуги уже не метут восковые паркеты, а... лижут их; или, присев, ноготком,

послюнявив его, отскребают игриво пылинку от полу; мне кажется: там натирают

полы языком, как и все, что случится в профессорском круге; а у стены стоят

доски, обитые серой, суконной материей, чтоб невзначай, прислонившись к

обоям, на них не оставил профессор своей головой маслянистого пятнышка; даже

подметки шагреневых туфель самой Малиновской чисты, так чисты, что из них

варят суп, подавая гостям; и профессор отведает с радостью блюдо от этой

подметки; полна она сладости; сладости - всюду; -

- в одной лишь постели

заводятся гадости: -

- утром ей тошно от... собственной смятой постели; и на

торжественном, именинном обеде у нас все об этом одном говорит, не боясь,

что во время таких разговоров останется блюдо нетронутым.

- "Знаете, - да, дорогая моя; я как встану, так все, - вон из комнаты,

вон; так и все; не могу, дорогая, я вынести вида постели неубранной; так -

да, да, да: так и все; а то, - вырвет".

И блюдо - не тронуто: всех обнесут; и никто ни кусочка.

- "А отчего вы не кушаете, дорогая моя: так и все"?

- "Ах... Варвара Семеновна!.."

- "Да? Вы страдаете несварением пищи?.. Так: да..."

И она принимается, высказав все, что могла о себе рассказать,

выговаривать вслух "Н_и_к_о_л_а_я И_р_а_с_ы_ч_а".

- "У Николая Ирасыча, да, - дорогая..."

Надеялись мы, что с постелью его обстоит дело лучше...

. . . . .

Приезд Малиновской связался с зеленой обивкой гостиной, с узнаньем, что

сказка предметов есть волосы, войлок и пыль, с учащением ссор в нашем доме,

с вмешательством в нашу семейную жизнь посторонних ушей, огорчающих мамочку;

да, Малиновская знала о всех (и была - вездесуща); я слышал про то, что и

стены имеют какие-то уши:

Какие же?

Думаю я: Малиновской!

Развесит у нас свои уши (сухие грибы принимал одно время за уши ее); и

узнает она, что у нас появилася новая лампа:

- "Так все, дорогая!"

- "А я вот всегда говорю: постоянство и верность - естественное

украшение женщины..."

- "Кстати..."

- "Скажите: зачем вы купили такую роскошную лампу, когда у вас старая

лампа еще не испорчена".

- "Я почему вы - так все - переместили гостиную?"

- "Непостоянная вы, дорогая моя!'

- "Так и все!"

- "Я всегда говорю: постоянство и верность естественное, так и все..."

- "Николай мой Ирасович!

- "Да!"

- "Так и все!"

- "Говорил то же самое..."

- "Да!"

Мама после - рыдает; а провисень штор зеленеет у нас, разлагая свет

дня; зеленеем и мы безутешно.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Уже Генриэтта Мартыновна тихо надела на голову гладкую шапочку с синей

вуалькою: в мушках; идем на Арбат погулять: в людогоны. Долеты широких

пролетов открылись обзором Арбата: летит сребропёрый снежок; и пушисто

ложится; ворона с карниза нахохлилась: шариком; саночки режут полозьями снег

до камней; припустилось бежать ярконосое, злое хмурье в башлыках; и бегут

гимназистики в синих фуражках, украшенных бабочкой; прыснет в

лицосеребристою свиснью; я - беленький; мы - отрясаемся; брызжем на землю

мокреющей снеженью; там у кондитера Фельша, в окне разбросали конфетки в

оранжевых, гладких бумажках; и то - "Пекторал": карамельки от кашля - скорей

бы закашлять! Другое окошко; его не люблю: там стоит гуттаперчевый мальчик,

приставленный к мячику; мячик с таким наконечником...- нет, не люблю его!

Раз заходили сюда: Генриэтта Мартыновна здесь покупала подмышники; дальше, в

окошке, кофейники, медные баночки, - неинтересны; мосье Реттере интересней:

сидит за прилавком, такой чернобровый, такой чернобрадый: -

- потом его видывал седеньким я: наконец, я недавно стоял пред

могильным крестом, где почил от трудов он! -

- такой чернобровый, такой чернобрадый, не то, что мужчины, бегущие

здесь, на морозе: они - белодеды; они - синегубы; и даже прошел

черномордиком - негр!

Вот сапожник Гринблат, где меня узнают, где меня ублажают; вот Бланк и

Ярбатская площадь (у Бланка любуюсь я чучелом волка и клетками с пестрыми

птицами; ах, не люблю углового кофейного дома и вывески я: "Карл

Мор_а_...").

Ай, ай, ай!

Повалило хлопчатою массой: слетают пушинники; мерин проезжий совсем

поседел; побежал перепудренный пудель, наткнулся на глупую тумбу; и вдруг

завилял, будто встретил знакомого: нюхает жадно визитную карточку пёсика -

храбро поднимет мохнатую ногу на глупую тумбу: -

- мне папа рассказывал:

песики песикам пишут открытки на тумбе; и песик, прочтя своим носиком

буковки песика, - храбро поднимет мохнатую ногу на глупую тумбу! -

- Вот дети

бегут: белоглавики! Личики красны, как клюковки; важно один пуховой

белоглавик ко мне подбежал: поиграть; его - знаю:

Капризник!

Сворачиваем в Малый в Кисловский переулок; боюся невнятиц; а здесь есть

невнятица - "э_д_а_к_о_е т_а_к_о_е с_в_о-е": два гриффона, крылатые: и - я

боюсь двух крылатых гриффонов, поднявших две лапы над бойким под'ездом;

боюся двух желтых, оскаленных каменных львов на воротах какого-то дома: вот

спрыгнут: -

- такие же точно теперь -

- два гриффона, под'явши две лапы над

бойким под'ездом, - сидят: все еще. И сидят два оскаленных каменных льва на

воротах такого же дома: того же все дома! Недавно еще проходил по Никитской

(советской Никитской!): мотоциклетка стреляла бензином; член ВЦИК'а, в

ушастой, снежающей шапке, пронесся на черном авто: - поглядел очень твердым

лицом на меня; я свернул в Малый Кисловский; и я увидел, чего я боялся тому

назад - тридцать пять лет: я увидел -

- гриффонов, крылатых, под'явших две

лапы над бойким под'ездом, двух желтых, оскаленных львов на воротах - того

же все дома. Меня поражало "свое" выраженье гриффонов, кровавый какой - то

оскал желтых львов; это снова "с_в_о_е"; и при этом "с_в_о_е", столь

ужасное...; знаю: "с_в_о_е" Афросиньи, Петровича, мамочки не столь ужасно,

как это "с_в_о_е" выражение львов: непонятно, чудовищно! -

- Столь же

чудовищно это "с_в_о_е" только в... папочке: -

- Да, Чебышев, математик:

"с_в_о_е" он то самое: то - есть невнятица, бред; "Ч_е_б_ы_ш_е_в" -

невозможно обмолвиться: об Антоновиче можно еще: "Ч_е_б_ы_ш_е_в" же -

запретен; скажи "Антонович" - налитие жил на краснеющем папином лбу я увижу

немедленно; только скажи:

- "Чебышев!" и - смертельная бледность проступит на лбу.

Если папу столкнуть с Чебышевым, - случится тяжелая мерзость: мгновенно

косматыми станут они; и без крика завозятся оба один над другим, совершая с

сопением подлое что-то; и - дверь предварительно громко защелкнувши; только

увидят друг друга, за руки - ухватятся, и - пробегут в кабинетик; и мама

зальется слезами:

- "Пустите!"

В ответ лишь - глухая возня: Чебышева над папой, иль папы над ним; и -

пошлют за пожарными: взламывать двери; взломают, войдут: среди крови

кровавый дрожит Чебышев - обессмысленно: папы - уж нет; или - нет Чебышева,

а папа, клочкастый, затрепанный, залитый кровью, копается -

- в красной

говядине! -

- точно собака какая-то!

О Чебышеве сказали однажды, забывши про папу, который, свисая на правый

на бок головой и махая рукой с разрезалкою (левой) - на цыпочках вышел; и

все позабыли его; скоро я забежал в кабинетик; и вот два окна кабинетика,

точно огромных два глаза багровых (был вечер), расширились, тихо багря

косяки, рукомойники, стекла; во всем этом красном -

- расхаживал папа, -

- о,

нет, не расхаживал: бегал на цыпочках, тихо крича про себя; и рукою, зажатою

в крепкий кулак, на крутых поворотах - "р_а_з-р_а_з-р_а_з-р_а_з-р_а_з" -

ударял очень быстро по воздуху!

Падал на руки он очень большой головой: точно голову эту на плечи

сажали с усилием два человека, сперва надорвавшись: сидела она - как-то так

на боку.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . .

Повернули с Арбата на Малый на Кисловский - ишь ты: безлюдие; знаю:

гриффоны с под'ятою лапою ждут; и - за мною протянуты; но боюся и плачу;

прошу повернуть; повернули - безлюдие кончилось; снова пошли людогоны; сапог

золотой над Гринблатом качается в воздухе; все потемнело; и мне одиноко и

строго; за снежными тучами все чересчур напряглось: ужасает; и вот занялся

огонек - такой вещий; он злеет из близкого дома; и все чебышится,

гриффонится, гримасирует львовится; все подвывает; все окна - чернеют;

садятся под окна; и ночь чернорого уставилась; в окна: а в окнах -

безглазое!

. . . . .


БАБУШКА, ТЕТЕЧКА, ДЯДЕЧКА


Знаю бабусину бытопись!

В м_а_рком, кретоновом кресле, в протертостях пр_о_сидня, никнет бабуся

в своем гнедочалом, ушастом чепце и жует всякод_о_нщину: подорожала

моркв_а_, продавали мерзлятину; перкает словом:

- "Моркв_а_-то!"

- " Мерзлятина!"

- "Щупаю я кочешок..."

- "Принесла, а он - вонь!"

И досадливо дедерючит рукою мухры кацавейки-китайки своей

желтобайковой; и, успокоенно чавкая, снова марьяжит атласною мастью: марьяжи

не сходятся:

- "Девка и есть!"

'- "И такою остгнется".

Тут мелконосо уставится в гиль. И меня приведут, - и моточек наденет на

руки:

- "Ты так бы, малёк, - свои ручки держал!"

И мотает шершавый моток; разбухает бабусина бытопись быстро; я - просто

моток; закусалося сзади; диван-то - блохач; пухоперая бабушка волос седой из

ноздрей вывивает; и пушная вата клочится из правого уха; косится она

окровавленным взглядом, бася, точно козлище; шлепает в пол чернокан; и часы

закипают увесистым шипом; и м_е_ртвелью пахнет, варакает подо мною пружина.

Остынет в мерзлятине все: морознов_а_то!

Бабуся сидит тут неделю; воскресником ходит к обедне в таком

старомодном "мант_о_не" и в б_о_ристой шляпе, с "марм_о_тками" (шляпы такие

не носят); ворочается: остывает в мерзлятине, заболевая мозжухой в костях и

встречаясь всемесячно с Марьею Иродовной, с лихорадкою.

На окошке стоит мелколапчатый цветик, плеснея давно; за окошком -

мокрель; вольноплясы снежинок - мелькают, мельтешут; приходит - зеваш:

разеваю я ротик.

Вот - тетя - со службы: безбёдрая, мелколобая тетя - со взмутчивой

мыслью:

- "Марьяжи - не вышли!"

- "Такою останешься!"

Тетя сидит у окна, малоплечая, палочка; на пустоличии пусто стоят

перепорхи ресничек; она - в самодушии; молча таит непросветности; спросишь -

дивится; и - губки надует; уставится в пустолёты пылиночек, в копоти

потолочка, оцепенела из сумерок бледнью безглазого личика; маленький носик

понюхает очень немысленно, втянет в себя запах каши, большим подбородком

подвигает и - перетянется под потолок чернотою худеющих линий; она -

пустоглазая; карие глазки для виду; как две посторонних наклейки они;

перелетная моль перепорхом ей сядет под лобик, краплёный кудряшками;

скажется тут - перетрясом головки:

- "У Лизы есть новый канаус на платье".

- "А ну!"

- "Не скажите: за тарлатановой скатертью, там у Летаевых..."

- "Шла бы к Летаевым!"

И бабуся в сердцах оторвет обормотку от кофты; но тетя на зло ей под

носом - начнет мимоход и увидит себя миловидой из зеркала, замолодуется и

запевает:

- "Ла-ла... Ветерочек..."

- "Ла-ла!"

- "Чуть-чуть дышит!"

- "Ла-ла... Ветерочек... Ла-ла!.."

- "Не колышет!"

- "Ла-ла!"

Баба ей мокрогубо:

- "Эй, ты, завертушка: небось измозолишь и зеркало собственной милой

персоной!"

Ей тетя на это:

- "Я - жить хочу!"

Тете пеняют:

- "Ты - гордая девушка!"

Гонит она от себя женихов; но - ей хочется жить; вот Петр Саввич:

жених-женихом; и вдовец, и простец; он ведь пробовал:

силился-силился-силился; и получил только "фырки":

- "Вы обратите внимание", - отщебечет смехухая мамочка, тонкий и

стройный вьюнок, - "обратите внимание: Дотя!"

- "У всякого есть на столе чей-нибудь да портрет... у кого - жениха, у

кого - обожателя, а у кого, у кого" - и поймавшись на зеркале, оцепенеет и

смотрит на собственный выгибень стана, такая какая-то вся, белошея,

атласная, в калоитовом ожерельи; и пробует золотулину волосочесного гребня

(не выпадет ли?)...

- "У кого... у кого... Да, что я: у нее же, у Доти, свой собственный,

Дотин портрет на столе: ха-ха-ха!"

Отзывается папа на это:

- "Да, знаете: кто ни приблизится - "фырк!.." Мама - тонкий и стройный

вьюнок, росту среднего, стянутый крепким корсетом и снизу поддутый турнюром;

в своей гелиотроповой юбочке, в басочке ярких атласов (тот цвет

"м_а_с_а_к_А_" я любил), на которой резвятся и прыгают ягодки голубоватого

калоита, - виется, как угорь, когда весела; тетя Дотя безлобою, очень

высокою палочкой ходит за нею: безгрудая, плоская; мама ощупает - все там

дощечкой:

- "Да ты - без корсета?"

Зазеркает глазками, и залукавят две ямочки щечек:

- "Ну, как же Петр Саввич?"

А тетя Дотя брезгливо закроет рукою закрытую грудь:

- "Ах, оставьте вы!"

Мамочка в мочки просунет висюли "слезинки": и гранная блескочь закапает

с синего светоча зеленоватыми смыслами в красные страсти; а тетя - не

капает; мамочка блесковой звездочкой перемеркает и росненькой веточкой

перекачается; тетя протянута в скорбном решении: -

- перемогать телеграфную

службу!

. . . . .

Приходит кислицею; и набивает оскомину; и начинает твердить Генриэтте

Мартыновне о всему дому известных событиях нашей квартиры:

- "У вас был вчера поросенок..."

- "У Лизы теперь платье "к_р_э_м", платье "п_р_ю_н".

- "Лиза едет на бал".

Генриэтта Мартыновна, немочка, с очень хорошеньким личиком, белым, как

мел, с бело-желтой косою, безвекая, бледно-безгубая, невыразительно выставит

ей малокровные десны:

- "Прюн", "крэм"...

- "Да, да..."

- "Qewiss"!

- "Selbstverstandig..."

- "А "м_а_с_а_к_а" вы забыли..."

Тут тетечка из пустолета своих переморгов посмотрит на немочку:

- "Нет - не забыла: но "м_а_с_а_к_а" - только баска..." И обе свернут

безответственно носики к зеркалу, чтобы... подглядывать профили.

Говорит исключительно тетя о маме, - словами, принадлежащими маме и

обращенными к маме, передавая скучающей маме уже пережитое мамою - маме.

- "А у тебя платье крэм!"

- "М_а_с_а_к_а не забыла я..."

- "Был поросенок у вас за столом..."

Мама ей:

- "Что ж из этого?"

И принимается петь она:

- "Ла-ла-ла... Ветерочек... Ла-ла... Чуть-чуть дышит... Ла-ла... Не

колышет..."

И тетя ей вторит:

- "Ла-ля... Не колышет..."

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я помню: -

- белеет, бледнеет; и бледно сереет; и серо замглеет;

пепл_и_т: -

- оловянные с_е_рени морготнею морочат, а мамочка, выпучив бюст из

атласа, возвысивши пышность грудей, протурнюрит обтянутой юбкой с канаусовой

подкладкою-

- вар-

нака, вертлява! -

- пред тетею сядет, и пышный турнюр загибается тотчас же

на-бок; я вижу - не в духе она: тете Доте достанется:

- "Да, Михаил наш Васильевич - редкий, да-да: удивительный; он -

благодетель!"

А тетя - безгласит, почуяв засаду:

- "Ты что?"

Тетя Дотя начнет рисовать очень внешне на бледно-белясом лице, точно

углем на белой бумаге, легчайше стираемый тонкий налет облетающей пыли, -

свои выраженья:

- "Да, да, Михаил наш Васильевич, редкий, да-да: удивительный.

Мама на это - с насмешкой, с припорхом, с настойчивой верткостью:

- "Светлая личность!"

И тетя моргнет пустоличием в стекла: и тетя дадакает:

- "Светлая личность!"

В окошке пойдут ветромахи; а мама - бывало:

- "Ты - говоришь то же самое... Я говорю: Михаил наш Васильевич - такое

явление, что..." Мама взгубится, ноздри ее злопыхают досадой на тетю; вот

стала пред зеркалом - взаверт...

И тетя елозает глазками в окна:

- "Да, я говорю то же самое: это такое явление, что" - а за стеклами -

там, где туман, висен_е_ц оловянный, упал перепорхом снежинок, сварившихся в

капельки, - сеянец-дождик пошел: морга-синник! Уже с желобов-водохлебов

вирухает водная таль:

- "Это - сила!"

И тетя старается вызернить мнение:

- "Я говорю то же самое: сила!"

- "И вы ей обязаны!"

Тетечка дернется лобиком в малых кудряшках:

- "Обязаны!"

- "Вы - существуете им!"

- "Существуем!"

Тут мама не выдержит: и оправляя тончайшую выторочь лифа, она мелюзит:

- "Что ты, право, какой-то дергач: задергушишь - чужое!"

И тетя старается:

- "Я у тебя платье прюн, платье крэм..."

- "Я всегда говорю: ты всегда говоришь..." Мама едко давнет

подбородочком:

- "Да говорю это - я: а что ты говоришь? Ты - долдонишь, долдонишь мое,

то же самое, как дроботунья!.."

Но тетя долдонит с достоинством (гордая девушка!)

- "Это мои же слова: я всегда говорю то же самое... И не могу говорить

я иного, - того, чего нет у меня в голове..."

- "Говоришь только то, что услышишь!.." У тети глазенки - "мокрели":

- "Нет, я говорю, что услышу: и я утверждаю всегда, что твой муж

удивительный, нравственный человек; и ты всем ему обязана!"

- "Как, что такое?"

- "Да, да: всем обязана; и без него ничего бы себе не смогла ты

нашить!"

Мама глазками тетю минует и закричит в пульверизатор; и схватит за

шарик его и отбросит:

- "Ай, ай! Что ты вракаешь, врачка! Приходишь, вилякаешь, точно лиса; а

потом нагадючишь! Сперва заведи себе жизнь, а потом и ходи... Досиделась до

девки!.. Петр Саввич - да, да: не дурак"! И - безбокая тетя - домой: нюхать

запахи каши!

И бело бледнеет;

и бледно сереет; и

серо замглеет; и мгла

пепелеет; за окнами осла-

бевают карнизы домов в еле видные вы-

чертни бегло слабеющих линий,

стираемых с черной доски, точно еле прочерченный мел; тут поблеклая бабушка

в просидне старого кресла опять ковыряет косынку двумя костяными крючками в

сереющем крапе обой; и больная рука опухает совсем фиолетовой жилкой; уж

склянная лампа строжайше висит в омутнении; бабушка сложит работу; огонь

папиросы ее, точно глаз ягуара, - заставится.

- "А ну, чего ты вернулась так рано: ну что у Летаевых?"

И - в папиросу зубами; и глаз красноярый нам отсветом огненным выведет

злое лицо из "ничто"; и потом оно - скроется: тетя бебенит:

- "А я, вот: несчастная". Глаз ягуара откроется.

- "Ну, завела свои дуды: пылишь и свербишь про несчастную жизнь" -

забасит темный угол под бабушку: бабушкой; а из другого угла раздается под

тетю:

- "Да, вам хорошо: вы вот прожили, можно сказать, состояния наши... Я -

жить хочу!.."

И предметы летят в безжив_о_тье, в бездонник: становятся морочнем ночи

-

- ночами стоят безбой-

ные стены; ночами при-

ходят безглазые люди;

смотрю: -

- тетя Дотя без глаз: лишь две впадины

в сумерках странно чернеют: боюсь, что

во мраке ночном подменяются людям глаза: кто добреет на свете

глазами, как знать: безысходною злобою смотрит из мрака; вот - бабушка: -

- можно

сказать, прожила состояние мамы и тети; так вот: тетя Дотя - ходила в

постельку, когда была маленькой; нынче же хочет все "жить" - без мужчины: и

ставит на столике собственный, Дотин портрет!

Чуть мизикает лампа-кривуля своим керосиновым пламенем...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Помню я с бабушкой, с тетей у бабушки мы; злобно смотрится бабушка

суриком глазок; а тетя, надевши немаркое платье, вражб_и_т; и приходит со

службы худой дядя Вася.

Он - бякала-мямля, каурый, двубакий кашлюн, в курослепе веснушек

раскроет свой рот желто-зубый; покажет кадык, расклок_о_чится б_а_рдами;

глазом - на тетю; и глазом - на бабушку.

- "Хе-хе: мамаша!"

И тетя - на бабушку: оба они уже знают, что знают.

- "Мамаша!"

"М_а_м_а_ш_а" и есть (образуется словом "м_а_м_а_ш_а" какое-то

"и_х_н_е_е"), петухоперая бабушка вся растопорщится: глазом она бедоглазит -

на тетю, на дядю.

И дядя - пройдет!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Дядя Вася имеет: кокарду, усердную службу, жетон; он - представлен к

медальке; но - клёкнет; и - к_е_ркает кашлем; пять лет обивает пороги

казенной палаты.

А - чем? Если войлоком - просто, а камнем - не просто; за мазаным

столиком горбится он в три погибели - с очень разборчивым почерком: -

- Как

это так? В три погибели? -

- Думаю я о погибелях

этих: -

- Мне жаль дядю Васю; он - б_у_нит:

согнется, - наверно его

голова упадет

на паркет, и он баками будет

мести; а быть может,

согнутие в эти

погибели

хуже -

- со-

гнувший-

ся голову

всунет под

ноги: зубами

вытаскивать соб-

ственные носовые

платки - из-за фалды! -

И -

- ах -

- его комнатка: холодно! Бабушка войлоком зимами дверь обивает,

чтоб ноги себе защитить от мороза.

- "И - просто нет мочи!"

- "В Васильевой комнате" -

- бабушка это "в В_а_с_-

и_л_ь_е_в_о_й к_о_м-

н_а_т_е" произносит

с такою глубокою

злобой, как будто

в "В_а_с_и_л_ь_е_в_о_й

к_о_м_н_а_т_е" кто-то

виновен: виновен -

"В_а_с_и_л_и_й!"

- "В Васильевой комнате - лютый морозище!"

- "Да уж нельзя сказать, да уж - Василий..."

Нельзя сказать - знаю: нельзя сказать - что? "Чтоб В_а_с_и_л_и_й"? А

ч_т_о - "чтоб Василий?" Но - знаю: "Василий". Товарищ, Летков, называет его

беданюхой.

Василию вменяется бабушкой "в_с_е" что угодно: что п_о_д ноги дует, что

дух идет терпкий оттуда и каши и клея, что мухами там иззернен протлевающий

лист приложенья, что много кривого картона, прикрытого прессом; что в

дядином катарральном составе под'емлется урч.

Вот, вернувшися с "т_р_е_т_ь_е_й п_о_г_и_б_е_л_и", дядя засядет: себя

упражнять в переплетном искусстве: и б_у_нит, бунч_и_т себе п_о_д нос.

- "Да, да!"

- "Ремесло!"

- "Вещь - полезная!"

Это все - папочка: их поставщик! И - портной, и - садовник порывов; ему

благодарно семейство за то, что его одаряют советами, лаской, деньгой и

продуктами.

- "Вот - шерстяная материя: Доте на платье; она - неизносная; лучше она

прошлогодней".

И - знаю: материя этого года всегда - неизносней и лучше материи

прошлого года; я думаю: если такие подарки продолжатся из году в год, - то,

наверное, лет через двадцать придется дарить тете Доте парчу, потому что

иные материи (те, что похуже) наверное все передарены будут.

- "Не благодари меня: это - Михаил Васильевич!"

Папа - даритель, хранитель, целитель; и - вечный советчик: рекомендует

он дядечке скучный досуг превратить в ремесло.

- "Да, да, ремесло - вещь полезная..."

- "Видите ли: отвлекает оно от навязчивых мыслей!"

- "Как эдак захочется вам, - вы, Василий Егорыч, возьмите-ка...

Переплетите-ка мне в библиотеку "М_а_т_е_м_а_т_и_ч_е_с_к_и_й

В_е_с_т_н_и_к"...

- "Вам - заработок, мне же - польза: годов восемнадцать могу вам отдать

в переплет".

Дядя силится стать переплетчиком, но - бесогон он какой-то.

Так: после занятия над калабашкою каши сидит с громким "и_к_о_м"; в

тисненую кожу попробует он заключить что-нибудь, - не идет.

- "Морозновато!" '.

- "Брр-брр!"

И пойдет согреваться по комнатам.

Вот он подумает, что - милован; и собою мил_о_шится в зеркале; ногу

отставит, и барды расправит.

- "А чем не мозгай?"

Постоит мигачом; и кадык у него - скакуном; перевертится фертиком; и

черным чоботом чокнет по чоботу.

- "Ишь ты: подишь ты!"

И - пустится он выкаблучивать перед бабусей: бабуся - козлом на него.

- "Ну, чего ты?"

- "Морква-то, небось, стоит дорого!"

- "Ты-то чего дедерючишь?"

- "Капусты купила, варила, варила: мерзлятина!"

- "Вонь!"

Дядя Вася опомнится, крякает:

- "Морозновато!"

- "Брр-брр!"

И - к себе: навестить "Х_р_а_п_о_в_и_ц_к_и_х"...

И вскоре уже посылает пронзительный всхрап от мороженной стенки, с

трехногой постели, без-брюхий, мозглявый комар, переломленный на-двое с

бакой, прижатой к подушке, открывши свой рот и желтея веснушкой; какой

малодошлый работник! Тканьевое одеяльце серо; а по серому полю поют петухи,

перетертые многим лежаньем; на гвоздике - шапка с кокардой; и - скрипка;

мурлышка сидит под геранью; такого же цвета обои; темней - пятна сырости;

где уголок обметает морозом, - снежиночки хладно снимаются пальцами.

Так он живет: прилеж_а_ка какая-то!

Ходит отсюда обедать - к нам, в праздник; коснеет; при спорах в его

голове - мозголом; он сидит - мозготрясом; перекатает все ломтики; с'ест;

остолбенело смеется; и - хлопает веками; пробует изредка он буторахнуться

мыслями; и - потнолобый от этих усилий, совсем не мозганит.

- "Да, да!"

- "Ремесло!"

- "Вещь полезная!"

- "Вещь!"

- "Ремесло".

И - опять забезгласит. Приходит с ним тетечка.

- "Ну, как у вас..."

- "Ах: "м_а_м_а_ш_а"!"

Сидит подпирая подпертой рукою (другою) - головку; моргает в таком

положении: палочкой, палочкой грудь; так безбёдро привстанет, безбедро

пройдется к окну.

- "Телеграф!"

- "Надоел!"

. . . . . . .

Дяди-Васина драная жизнь - пополам; признаю половину одну: -

- дядя Вася безженый, безбабый,

и как говорят - не "м_о_з_г_а_й",

но крепчающий задним умом,

мозгопятый, но все же с достоин-

ством, скромно сидит, защип-

нувши рукой бакенбарду, заку-

танный белой салфеткой, и ширит

глаза в разговор, -

- а

другою рукою катает он мякиш-алякиш; и папа к нему прислоняется мнением,

булгатнёю своею:

- "Я вам говорю: вы, Василий Егорович" - бородатит в крахмал он:

- "Вы, прямо скажу вам"...

- "Оставили б это!"

И открывается этим другая, "с_в_о_я" половина разорванной дядиной

жизни: -

- где дядя такой при-

тихайка, блек_а_вый,

минающий мякиш в

алякуши и доверяю-

щий всяким словам -

- появляется перед нами - другой: об'едающий

бабушку, очень крикливый керкун, голосящий на всех:

- "Вы-то все хороши: водохряки!"

Он громко бахорит, зюзюкнув рябиновки; глупый бабич, костыляет по полу,

бунчит себе п_о_д нос, кабачит:

- "Эй вы, водохряки!"

И примется в пляс подкаблучивать он коловертом - подпертым.


Да я, Васька Пазухов -

Дую ром без лишних слов!


Да и бабнёт непристойность, осклабится весь и покажет "л_а_л_а_к_и"

свои (это, знаю я, десны: так бабушка их называет), гогочет-кокочет,

заперкает, выпустит лётное слово; и - сгинет дня на три; и бабушка скажет:

- "Уж говорю вам, добавится он до беды!"

Раз она появилась; и стала бубанить, бубенить; и - бутет_е_нь подымался

по этому поводу.

- "Что вы?"

- "Опять?"

Ерепенилась бабушка.

- "Что бы вы там ни сказали, а он - скандалист, этот самый Василий

Егорович ваш!"

Заслонялась руками от носа, которым старался наш папа ей в'ехать в лицо

меж ладонями, и об'явила: "Запой"; думал: это наверно расстройство

желудочка, с громким скандалом: ему бы куриного супца; открылся мне из

бабусиных слов:

- "Он - бузыга!"

А что есть "бузыга"? У Даля - найдешь, а в головке - сыщи-ка! - Опять:

-

- понимание, девочка в беленьком платьице, пляшет; и темные няни приходят

бормочущим роем: ужасно невнятно, но - страшно занятно!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И мама играет: -

- снялось, понеслось; запорхали события жизни в безбытии

звуков; опять заходил по годам кто-то длинный; то - дядя; он встал на худые

ходули: на ноги; уходит от нас - навсегда по белеющим крышам: уходит на

небо; и принимается с неба на нас брекотать: - "Да устал я сгибаться "в

своих трех погибелях": будет!"

- "Устал обивать я пороги казенной палаты!

- "Вот - войлок, вот - камни: пускай обивают другие"

- "Устал от ремесл: не полезная вещь ремесло!.."

- "Ухожу я от вас!"

. . . .

- "Дядя, дядечка - милый: и я..."

Мама бренькает ручкой по клавишам; и булгатня подымается звуками; стала

она такой маленькой, миленькой; выставит шейку; и - точно робея, проходит по

звукам - на цыпочках: девочкой; и - самородною родинкой склонится;

превыразительно звуки она переводит глазами, которые с низу страницы как

прыгнут наверх: на крючочек, на ноту: -

- и я ухожу в эту жизнь; и

- как есть ничего, эта жизнь; его

- комнатка! Холодно: бабушка

дверь обивает, чтоб ноги

себе защитить и -

. . . .

Ах!

Временно время, - но временно время; бормочет отданными днями; и -

раздается нам - в уши, нам - в души!


РУЛАДА


А мамочка так же звучит, как рулада; рояль принимается мне выговаривать

звуки ее.

Мама сядет наигрывать; руки льют звуки; рулада течет, руколивною трелью

запенясь о клавиш, обрызнувши душу мою дишкантом: в пропасть падает

сосредоточенный бас, тяготеющий весом: поверхностей клавишей зычно

расстались на гребни, моргая диэзами; море морочит.

То - мама: опять принялась выговаривать; _я_ркает грацией, яркой

градацией, жестикуляцией гаммы: от птичьего пенья до... взвизга, до...

тигра; лимонным цветком нежно пахнет; дивуется взлетными бровками: глазки -

анютины.

Нежно она произносит шаги своим шелковым шопотом, ярко живея духами,

надев ярко розовый свой казакин, обвисающий кремовым кружевом, звонко

воскликнувши связкой ключей - произносит шаги по ковру: к шифоньеру, где

ясною массой атласа отплющились платья, где пучится этот турнюр -

- находимый

под юбками -

- даже, я знаю, у немочки есть та подушечка; знаю, такую

подушечку ловко подвяжут, где надо, чтоб быть полнобокой. -

- Вращая боками и

прыгая родинкой, мама проходит с турнюром в руках, мимоходом бросаясь

глазами в окошко.

Закат, как лимонный цветок, нежно пахнет: настоем цветов; парфюмерией

полнятся комнаты.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Хлынет из прошлого в душу ее переливчатый образ.

"Добро", или "зло" - только пена пучины того, своего, что есть в

каждом; "свое" раскричалося в маме фантазией пальм и болтливым бабьём

баобабов, в котором открылся фонтан разноцветных колибри, топтались слоны и

воняли гиены: зоологический сад, а не мамочка; Индия, а не профессорский

круг девяностых годов, не Арбат; только старый китаец, мой папа, сумел

претворить этот круг в философию "Т_а_о" Лао-Дзы, советуя видеть грудастых

профессорш, - не бабами, - парками, а надоедливых мух переделать в

"з_а_н_я_т_н_ы_е, з_н_а_е_т_е, о_ч_е_н_ь м_а_ш_и_н_к_и".

Профессорши, - даже не м_у_х_и; Бобынин профессор не глуп; но... себя

посадите меж ними тропический лес обернется в болтливую скуку ученых

нечесанных баб, поженивших когда-то мужей на "с_в_о_и_х" убежденьях; -

- профессорши

маму не любят: ее провожают они криворотою злобой; для них она - девочка: и

- понароют кругом волчьи ямы обычаев: мамочку ловят в обычай профессорской

жизни: на кухне ушами повисли сухие грибы: Малиновская - слушает; стены -

ушаты...

- "Так, да, дорогая моя!.."

- "Почему это, - да?"

- "Почему это вы не бываете в обществе трезвости, да..."

- "Все мы, так, там бываем!"

- "И Софья Змиевна, и Анна Горгоновна с Анной Оскаловной".

Змеи, горгоны, оскалы мерещутся мне: очень страшен "оскал" - криворотая

злоба профессорш: -

- я видел картиночку; красную лиску, которую травят

собаками; где-то разлаялось все это: мамочка, лиска, оскалилась крепко на

это: -

- профессорш боялся: -

- особенно той, Докторовской; да, да, у нее очень

толстое то, на что все надевают турнюр; все, бывало, бабакает с тем, кто

развел реферат, бременел диссертацией; и подставляет тому, кто еще не орал

рефератов, претолстое то, что собой представляет турнюр; подставляет и

мамочке, кроя ей глазки ледками; -

- а ветхие крысы Слепцовы из норочек

выставят носики: нюхать ее красоту и выпискивать вслух, что - нет, нет: не

красива она, что ей надо бы косы обстричь; огорчается писками: глазки -

лед_я_ные _о_мутни; мерзнут; -

- и пустят потом по щекам бисеринку: в

платочек; растаяли: бабочкой вновь залетали по пальмам: запахло весною; и -

белой болоночкой, Альмочкой, чесаной гребешечком с пробором на лобике;

весело севши в качалочку шелковым шопотом, ножку на ножку подкинула: красная

туфелька очень игриво свисает с носочка -

- зацапкала Альмочка лапками п_о_

полу, - хвостиком в воздух: гам-гам; а носочек вращается маленьким

пальчиком, точно гусиная мордочка: красная туфелька шлепнула н_а_ пол;

болоночка - пустится бегать кругами, как заяц, схвативши зубами, как

лакомство, туфельку; я же, сбиваясь в карачки, комочком переползаю под

ножку, как Яльмочка; мамочка, ярко цветя самодушием, косу свою перекинет,

смеется:

- "Глядите!"

- "Ловите!"

- "Держите!"

- "Кривляется Котик!"

Слетает с качалки, защелкав в ладони.

И - гонит; обхватит, катаясь со мной по ковру, волосатится гребнями

виснущих кос надо мной; вижу - в ямочке шейной, под кожей, задвигалась

мышка; головкою прямо да в юбочку маме, в сплошной шелестинник ее

крэп-де-шиневый; и - приподымет подол моего темносинего платьица: громко

подшлепает там, где положено шлепать: пускай себе шлепает, это - такая игра

между нами!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вздыхала, что стану, как мушка, "з_а_н_я_т_н_о_й м_а_ш_и_н_к_о_ю",

сложенной папочкой.

Грезился ей - м_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е-к, математик, внимающий

разговорам о "м_о_д_у_л_я_х", предпочитающий их яркой силе, в ней бьющей, не

слышащий музыки и очконосый -

- нельзя Тинторетто повесить бок-о-бок с

фламандскими зайцами или с фламандскою, пусть добродетельной, тучной и

красной кухаркой в перекрахмаленном чепчике; папа - подвесил: ландшафт

итальянский к ландшафту... ученой кухарки: -

- к профессорше Кисленко - маму! -

- И

мама дрожала, боясь, что калечат меня, облекая меня в выходной сюртучок из

науки.

Спросили бы папу:

- "А что заказать нам Коту?"

Он ответил бы:

- "Что же-с?"

- "Купите ему котелочек!"

- "Да, да!"

- "Закажите ему сюртучечек!"

Мне мог бы, наверное, он поднести к именинам футляр для очков.

Он все силился мне об'яснить проявления жизни сложеньем стремительных

сил с центробежными; этот подарок подобен "футляру". Я выглядел в силах, как

в сильных очках, - очень хило; дудил он:

- "В том сила!"

- "Вот сила!"

- "Не в этом же сила!"

- Но что же есть "с_и_л_а"?

И - "с_и_л_а" откликнулась образом Силы (Силантия), сыном Ерша (то-есть

дяди Ерша). Этот - выглядел "х_и_л_о"; и - умер; и - думалось мне:

- "Да не в этом же сила!"

- "В том сила, что "с_и_л_а" - Силантий!" А этот Силантий-хилел да

хилел; если б п_о_нял я "с_и_л_ы", то - стал бы я хилый; и умер бы я, не

достигнувши "с_и_л_ы".

И все говорили весьма укоризненно папе:

- "Оставьте: еще преждевременно он разовьется, да и умрет, как ваш

"Сила".

- "А вы!"

. . . . . . . . .

И - бывало -

- руладой раскатятся хилые силы, как нитка хруст_а_линок по

полу; ноты на гамму нанижутся так, как на нитку хрусталинки: -

- из бурелома

трезвучий, гонимого где-то, звездеюще выблестит тонкая нота; другая звездеет

из первой, дробимая трелями дишкантового _о_зерца в выливень ясных мушинок;

у берега: зреют по черненьким косточкам блески от маминых пальчиков; и -

заколотятся снова в утесистый бас, выбухающий в бездну и бьющий созвучно

лежащее в визги; и - дз_я_ною радостью вымоет, шипною пеной покроются камни

аккордов; и - застится четкость руладного контура дымкой педали; раздастся:

-

- между дишкантами и басом -

- страдающий, человеческий голос, и -

- давится

басом; и - гибнет бесследно; я - плачу: какие-то вихри поднимутся выхватом,

как светолапое пламя, из грудки: -

- ввиваясь в пространство и в быстрень

событий; охватит пространство: пространством безбытий -

- пространства

раз'ялись в нестои: составом дневным; где густела лиловая ночь, -

выпрозрачнилось утро; расстрелами ясности резалась ярко материя ночи; прошла

неизвестность: синеет окрестность, чтоб стать голубою, дневною волною, -

- то

мама, играя, опять удивляется взлетными бровками; венчик витушек танцует на

лобике; капелькой пота об'_я_снился носик; и -

- ах! -

- заробевши, проходит по

звукам, - на цыпочках: девочкой! И - самородною родинкой немо взирает мне в

душу; совсем изумрудится глазками; с низу страницы как прыгнут наверх, - на

крючочек, на ноту они.

Постою, посмотрю: полюблю!

Это - яд; это - сладостный яд Возрождения, где выступают поступком,

взирают решением, любят и губят без правила: в звуках; совсем не моральная

жизнь - музыкальная:

- "Котик мой!"

- "Сила - не в этом, а в том, что..."

- "Нет с_и_л!"

Только пчелки, летящие с маминых губок медочком - сластят; а порою и

жалят: закон основания - где? Папа этот закон применяет к себе: заведет

молодого, очкастого юношу, - на основании строгих, проверочных испытаний

ведет к доцентуре; а мамочка скажется выблеском:

- "Да: он - чинуша!"

- "Воняет трухою!"

- "Обманетесь..."

Лет через двадцать былой м_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е_к - попечитель

учебного округа: стонет весь округ!

Права-то ведь мамочка: без оснований!

. . . . . .

Люблю прохудевшее личико с гордою родинкой, с носиком тонким, точеным,

и с - розовой щечкой; и ротик, немного обиженный, сложенный, точно цветок, -

росянеет перловыми, ровными зубками; ямочкой, еле заметной, игрив

подбородок; и лобик, не рослый, себя об'ясняет бегучими дугами перелетающих,

соболиных бровей, подымающих дуги морщинок, а то приседающих к полуизогнутым

черным ресницам анютиных глазок, доверчивых, или обиженных и подозрительно

зорких, как пьявочки -

- так и вопьются!

Обидится: -

- ротиком, ставшим совсем червячонком!

Смеется: -

- и явятся ямки! -

- Поднимется пухлая губка; и - видятся -

зубки... Прищурятся глазки, махнувши фатою ресниц и проглядно метнувши две

искорки; склонится на-бок головка; осыплется гущей каштановых пышных волос;

-

- и -

- такою мо-

сковской красавицей мамочка станет:

с картины Маковского; "Свадебный пир"! -

- В этой позе невесты собой

залюбуется в зеркале!

Папа носатится кряжистым гномом (скрипит половица): похлопать по

плечику; мама ему покорится, едва розовея улыбкой, милующей нас, нашу жизнь

и летящей навстречу какому-то бывшему опыту, после которого - стоит ли жить,

без которого - стоит ли верить? Улыбка, несчастная, длится секундочку; -

- явно

другою улыбкой, скрывающей первую, с папой снесется; а первая - сядет

куда-то: совсем в уголочек. -

- Вторая

есть речка домашних забот.

Папа эту улыбку заметит, а первой - не видит; и - продолжает

потрепывать маму по плечику:

- "Вот: я купила - две скатерти!"

- "Вот: посмотрите!"

И папа, не глядя, прихлопнет по плечику:

- "Так-с!"

- "Да не таксите, а посмотрите внимательно..."

- "Эта, вот, видите: вся - петухами; мне стоила..."

- "Эта, вот!"

Папа колотится мнением:

- "Так-с: превосходно-прекрасная... И - с петухами, и - стоит

недорого".

И продолжает пощелкивать.

Папа сегодня постригся: смелеет - совсем небольшой бородой, ставшей

вдвое колючее; шея от этого кажется толще; и более зверским лицо: ах, зачем

он обстригся?

О, нет: никогда не поймут они верно друг друга, а я - понимаю уже: мама

- точно "невеста" картины Маковского "С_в_а_д_е_б_н_ы_й п_и_р", ну, а папа,

- какой женишок? Стало быть?..

Домышляю: -

- а домыслы - вещи опасные: -

- вещи вещают о том, как им быть

в этом случае; вещие вещи понять, это - значит: отставить границы меж ними и

мною; и заставляю -

- себя сознавать уже папою: мамы и папы; они не допустят

во мне опрокинутость эту; отрезан от них в понимании очень опасных и вещих

вещей; ухожу в немоту, преступаю черту; -

- и преступность моя -

откровение истины без осознанья того, что оно - откровение; не осознать

правоты своих знаний - не значит ли: быть в преступлении; -

- да! -

- Грех

преступности - робость!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Уж слышал от мамы: на данном обеде Тургеневу маму с Салтановой так

посадили, чтоб видел Тургенев красавиц: пред пышным букетом цветов; и

Тургенев, надевши пенснэ с широчайшею черною лентою, - маму разглядывал;

папа, согретый шампанским, сказал лучше всех; и слабей Боборыкин, пустив

пароходиком слово - вперед, и оставивши лодочкой мысль - позади, -

- Боборыкин, -

- который весь в желтом, которого называет "П_е_т_р_у_ш_е_ю" София

Александровна... Боборыкина... -

- видел его я в Лугано в шестнадцатом,

кажется (этого века); и он вспоминал:

- "Михаил-то Васильич бывало!"

Да, да: Боборыкин советовал маме заняться с ним дикцией:

- "Я говорю вам!"

- "У вас очень много прекраснейших, артистических данных!"

- "О, русские женщины, русские женщины, не понимаю я вас; нет, как

можно: хозяйство, и дети, и кухня, когда артистический мир - вам доступен!"

- "Я вам говорю..."

- "Вы послушайте: "П_е_т_р Б_о_б_о_р_ы_к_и_н" - сказал (его помню -

высокий, вертлявый, весь в желтом, весь в пестром; к очкам приставляет

лорнет; и нальется, и бьется багровыми жилами череп; и вскочет, и сядет; и

схватится пальцами за завитушечку кресельной спинки), и мама бывало внимает:

и - тянется к сцене.

Все яркое, чем я живу - это мама во мне: прожурчит разговором; и

выпадут: рыбка златая, хрусталик и яркая тряпочка; я поднимаю хрусталик к

лицу ее - ручкою прочь она; звонче рассказывать; очень рассеянно спутает мне

волосенки браслеткой заденет по носику: пахнет весною - лугами: прозябли

рассказы о мамином детстве; букетики цветиков ставит она перед нами: -

- да,

Звездочкой звали ее: эта девочка, Звездочка, вышла из маминых глазок; она,

как и я; она - девочка, Звездочка; мы побежали на луг: людоедное время

погонится -

- помню: она говорит, как на сцене; значительно смеряет взглядом и

палец приложит к губам:

- "А вы знаете что?"

Прозвучит это "знаете что" на всю комнату; я побросаю паяца, переползаю

на коврик, сижу под коленками, ротик раскрою - на то, как разжалась на стоя

локоточком изгибная ручка сверкающе - желтоливным бериллом; она - словодар;

Генриэтта Мартыновна, та, - словоём, мама действует мимикой: -

- ручки

расставит: направо-налево; и - тешится песней:


О, мой Пипп_о_, все та:же я,

И так же все люблю тебя -


- и я брошусь кричать:

- "А теперь - тараканов!"

Она же:


Да, где тараканов так много,

О, да: где их много, -

Там в доме есть бла-го-дать:

Бла-го-дать!


Знаю я, что М_а_с_к_о_т_т - Зорина (в оперетке Лентовского: ходит

Лентовский в поддевке); П_и_п_п_о - был Огнев, Роман Яклич, теперь

поступивший в Мариинский театр, очертевший в страстях Мефистофеля вместо

Кондратьева и умоляющий Поликсену Борисовну в арии Демона взять его руку и

сердце; она несогласна; но, но - называя Огнева "Р_о_м_а_ш_е_й" - ему

отвечает: -

- и мамочка тут облизнется, согнется головкою, и исподлобья

повыпрыгнет глазками, как Поликсена Борисовна:

- "Ты бы, Ромаша, поехал с визитом к Направнику?"

После: -

- оскалится ротиком, и -

очертеет глазами; я слышу: -

- как длинный "Р_о_м_а_ш_а",

оскаливши зубы, басит во весь рот:

- "Чорт возьми!"

- "Не поеду!"

Боится Направника он: оттого и не едет; ему говорят:

- "Ах, Ромаша, Ромаша: поехал бы ты..." Это все разговоры о том, как

жила в Петербурге, у Поликсены Борисовны Блещенской, мамочка: около Мойки;

персона из царской фамилии к чаю приехала: дикий Ромаша сидел за альковом,

не смея сморкнуться; -

- в кольцо бирюзовое смотрит; и - собирается с новою

мыслью; из левой руки, от колена, завьет папироска кудрявую струйку (да,

мамочка стала прикуривать что-то); пройдется, - улыбка-та, п_е_р_в_а_я:

- "Ах..."

- "Петербург!.."

Говорит это все для себя "самоё": хочет высказать вслух: ей поется; все

- до-нельзя ярко и до-нельзя все мне понятно, как... музыка; что вот, - не

знаю; глаза закрываю, - лицом к крэп-де-шиновой кофточке; ручку положит ко

мне на головку, играя рассеянно локоном: смотрится в локон; теперь с

разгасившимся вовсе лицом переживает сама она это все... -

- восклицающим высвистом дзанкая в стекла снегами, - порывы, за

стеклами, там: затянули прозоры... за стеклами; снова Арбат овивается

бело-венечной фатою: за стеклами; кто-то в трубе принялся выборматывать - то

же:

- "О, боже!"

Как будто рассказывать-то же:

- "О, боже!"

В трубе принялся выборматывать кто-то: про что-то. Вдруг -

- треснуло:

пол оседает: -

- обстриженный папа, давно привлеченный рассказами, тяжко

дубасит стопой, заложив за спиной две руки с разрезалкой и выдавив полный

живот, оседает большой головою, зашлепнутой в спину; рассеянно встал перед

зеркалом, точно не видя себя; увидавши себя пред собой, он впился очень

зверски подстригом бородки, поставив два пальца себе под очки; и - не мог

оторваться, не мог оторваться: от маминых громких речей ("Петербург,

Петербург!"), иль от дикого, скифского лика с обстриженной зверски бородкою;

-

- мама опять растворяется словом, как рядом картонок своих, из которых она

вынимает пернатые шляпы; тут папа не выдержит: очень спешащие глазки

забегали мушками; пальцы-дергунчики; жила на шее набухла:

- "Оставь" - поднимает на мамочку мелкие глазки - две точечки, два

острия карандашика (эти спешащие глазки меня беспокоят!) - "Оставь:

Петербург, это - немцы".

Но мамочка, стиснувши губки, закинувши ногу на ногу, шелкнула ошептами

юбки; и - прыгает очень значительно ножка носочком; и, как карандашики, папа

слова очиняет и эдак и так, в острие своей мысли: дезинфицирует мнения:

- "Это все, Лизанька, - дрянь: мишура, немчура; это нам ни к чему, это

нам не к лицу!"

Потянуло опять его к зеркалу (вот он какой после стрижки! Он стал -

совершеннейшим скифом): и гладит лицо полнотелой рукой, повернувшись,

стараясь увидеть свой профиль; и - снова отшаркал от зеркала в гущу

вопросов:

- "Какая же это там жизнь? Поликсены Борисовны этой? Певцы, лоботрясы,

гусары... И в эдаком обществе ты, мой Лизок, - не скучала?!? Не понимаю я

это!"

Какой-то слеп_е_нь: и не видит - у мамы лицо прохудело от скуки, и -

кинулось прямо в глаза: перешло вдруг в глаза; и два глаза расширились и

раскидались, и (ай!) обожгли препридирчиво все, что лежало пред ними; а папа

уже собирается выставить армию доводов; перевернется на стуле; руками по

воздуху рубит котлеты:

- "Москва, так сказать, есть естественный, русский наш центр, - всякой

умственной, нравственной, литературной, общественной жизни..." -

- пройдет

перевальцем на мощных, недлинных ногах; тупоносо стоит сапогом на паркете -

"Москва есть коммерческий центр: она - узел железных дорог, выразитель

провинции..." -

- Папа сильней ударяет словами...

А мама, закинувши ножку на ножку, запрыгала красным носочком

язвительно:

- "Да, в Петербурге проспекты; по Невскому катит в коляске царица:

поклоны - направо, поклоны - налево, а Яблочково освещение - блещет!.."

И быстро, быстрее - до бега на цыпочках мечется п_о_ полу папочка

кряжистым спинником; вдруг он подшаркнет совсем саркастически (даже

подпрыгнет, подшаркнув: и - взмах разрезал кою!)

- "Фу-ты. Принцесса Дагмара, - прошу извинения - э, что там

"к_а_т_а_е_т_с_я": ах - немчура, немчура!"

А уж мамины глазки становятся явно алмазными глазками; плачет: о ней не

заботятся; жить ей в московской среде - невозможно никак: как профессор, -

дурак, как профессорша, - злюка-гадюка; и - глазками папу минует; и -

обращается к ложке, пред нею лежащей: и схватит ее, и отбросит; а розовый

ротик - сплошной колокольчик -

- эге: да он дудочка! -

- вот и пойдет, и пойдет:

что уедет от папы, что папа - урод, каких мало, а мама красавица; смотрит

больными глазами на нас:

- "Не расстройство чувствительных нервов - нет, нет: я - здорова..."

- "Я - вас!.."

- "Убирайтесь вы все!"

И - обводит нас всех с таким видом, что что ни скажи - ерунда: и она -

всем покажет; зимующий рак, вероятно, ползет показать нам, где раки зимуют;

и - выставит родинку: -

- папа скрипит в кабинете половицей: дрожит пятипалой

рукою над мухою, уцелевшей от лета; и - "ц_а_п"; ее ловит: -

- и муха сидит в

кулаке; оторвется ее голова; то не муха, а - мама; не мама, а - мамины

нервы...; вдруг - дернется: быстро забегает, крепко при жавши к крахмалу

сорочки кулак и оскаливши рот белым блеском зубов; а другою рукой на крутых

поворотах -

- раз,

- раз,

- раз,

- раз,

- раз! -

- очень быстро ударит по воздуху; раз я его подсмотрел: он

всклокочился; точно два глаза - огромных, багровых - ширели закатом сплошным

кабинетные окна, багря косяки, рукомойник и стол: во всем красном -

расхаживал папа, - о, нет, не расхаживал -

- бегал на цыпочках, крепко

прижавши к крахмалу сорочки всю челюсть, раз'ятую ртом с белым блеском

зубов; будто он раскричался без голоса -

- руку одну прижимая к дышавшему

боку; другою, зажатой в кулак, на крутых поворотах -

- раз, -

- раз, -

- раз, -

- раз, -

- раз, -

- бил по воздуху, точно

про-делывал он упражнения Мюллера; -

- беганье папочки, этот раскрытый,

кричащий на сумерки рот, подбородком прижатый к крахмалу щелкавшей сорочки;

и -

- раз, -

- раз, -

- раз, -

- раз, -

- мне запомнились: выбежал я!..

. . . . .

Покричав и побегав с собою самим - у себя самого, - выходил он

мириться: совсем успокоенный, даже какой-то размякший (таким его видывал я

приходящим из бани); усевшися в кресло, снимал облегченно очки: протирать

очень весело; узкие плечи, покато упавши под очень большой головой,

приносили повинную: голову эту сажали с усилием два человека, сперва

надорвавшись; сидела она как-то так, - на боку...

. . . . .

Мама тоже легко отходила; поплачет, и - рядится: на вечер; плавною павой

под зеркалом ходит; турнюр придает ей немного комический вид; и - ровняется:

трэном, шумеющим шелковым кружевом; талия - рюмочкой; вверх поднимают

достойные пышности очаровательным вырезом, пахнущим опопонаксом Пино, и

слепительным от бриллианта, упавшего посередине, меж двух тельных складочек,

с бархотки; точно Венера, горит на рассвете - пред солнцем, которое спрятано:

ниже в корсаже; поклонники мамины, верно, гадают:

- "Взойдет?"

- "Не взойдет!"

И - стараются взором (как бы невзначай) проникать за черту горизонта: и

- нет, не взойдет! Позаботилась мама: качается сколотый вырез росистою,

розовой розой, когда она ходит, натягивая перчатку до локтя и сметывая с

перекрученной башней прически на пестрый ковер свою малую шпильку; оступится

в трэне; схватив его ловкой рукою с подкинутой ножки, оплещет нас розовым

шопотом шелка подкладки -

- какая подкладка у этого платья! Я в маминых

платьях подкладки любил: ей бы вывернуть платья: лицом наизнанку; изнанки,

бывало, кричат: канареечным, розовым, красным, -

- такая большая: стоит -

церемонно; ни-ни - подойти: ни-ни-ни! А вернется бывало, и вот:

расстегнется; корсаж упадет на Дуняшу, а юбки - одна за другой - упадут на

ковер; и оттуда повыскочит мама ко мне, - голоручка, худышка, в одних

панталончиках, пышность оставив, - со мной егозить; это - после; теперь -

ни-ни-ни; церемонно стоит, церемонно проходит; -

- в окошке, где было главасто

от туч, где стояли одни многолобые горы в черте горизонта, - безлобые

плоскости; и - из-за них, приседая и нас освещая коротким отходным лучом,

опрозраченным ясно, под ним нисходя, - померцающий шар, красный шар,

приседающий в землю: отсиживать ночь; -

- померцающий шар уложили в особый

футляр с лакированной крышкой, обитой атласом внутри, как кольцо дорогое, -

от Фаберже или Дейбеля, -

- грузно и бременно!..

Временно время; но - временно время; бормочет - отд_а_нными днями; и -

раздается: нам в уши, нам в души!..

. . . . .

Передняя -

- комнатка -

- малая: -

- желто-оранжевой злобой глядели обои

оттуда в мигающий свет керосиновой лампочки; вешалка, столик и стул: все -

оранжево здесь; на оранжевом фоне кирпичною линией четко проходят: квадраты,

квадраты; висит многогорбая вешалка; немо; три двери: в столовую, в кухню, в

немой коридор; повисает, пылясь, занавеска на кухонной двери такого зеленого

цвета, что больно глядеть, закрывая дверное стекло, чтоб не видели кухню; и

сальный матрацик для Альмы, туда зарывающей кости и жир в расцарапанный

лапами волос; -

- бывало: -

- в енотовой шубе и в котиковом колпаке залезал,

громыхая в свой ботик, склоненный над Альмочко папа: на желто-оранжевом фоне

обой, освещенных очками мигавшего пламени; Альмочка грызла жесткую желтую

кость; и - кроваво косилась: а папа, наставив очки, говорил:

- "Это - правильное собачье занятие: чтенье газет!"

- "Эти кости, Дуняша, в собачьем быту - то же самое, что в человечьем

газетное чтение".

- "Альмочка кость погрызет, и - все знает".

За папой спешила и мама, в ротонде и в маленькой плюшевой шапочке, с

током (с огромным!); косясь на нее, он указывал пальцем, большим - на

матрацик:

- "А Альмочка, знаешь, - читает газеты!" У мамы при этом известии

прыгала родинка под вуалеткою (белою, с черными мушками); глазки, туманяся,

крылись ледками: она самодушием жала к полнеющей шее круглеющий свой

подбородочек, важно надувшись; казалося: сделает:

- "Уф!"

Задевают ее, огорчают ее эти шуточки папы; рукой опираясь на спину

Дуняши, натягивавшей на нее меховой, мягкий ботик, как ножницами,

расстригала молчание:

- "Пахнет опять!"

- "Пахнет псиной!"

- "Вонища!"

- "Я вам говорила, Дуняша, что надо матрацик проветрить: на снег его,

снегом!"

И - дверь растворялась; и папа туда, в темноту, убегал, опустив нос в

меха; убегала и мама за ним, опустив нос в меха; в двери веяло холодом:

ворохом вывших времен; многоногие людогоны неслись по Арбату: -

- несутся

событий негромкие громы в огромные мороки мертвого мрака: хромает часами

усталое время; оно - хромоногое!


МАМОЧКА


Знаю: мамочка наша больна! Это часто у ней за спиной выговаривал папа.

Я знаю, что ей занеможилось плачем, когда она села из Питера в спальный

вагон, чтобы плакать о питерской жизни; изнемогала в професорском круге она;

-

- появилось больными глазами лицо ее в сумерках: -

- все, то немотствует,

голову свесив на грудь, перебросивши косы на грудь, и - болеет размыслием;

вдруг -

- приподнимется: -

- примется: перетирать безделушечки полотняною

тряпкою; тут же, с бесцельным терением распространяется ропотом, возгласом,

взвизгом, рассерженным носиком стоя пред папиной дверью: в ночной рубашонке

- пред сном; и придирчиво смотрит не в дверь, а в... потопное прошлое, -

- в дет-

ство! -

- Откуда уселась хозяйкою дома она среди стен Косяковского дома: я

помню: -

- четвертый Зачатьевский переулок; отсюда привез ее папа в парадной

карете, во фраке, с букетом цветов -

- и Максим Ковалевский, во фраке, с таким

же букетом сидел против мамочки; мамочка, вспомнив про это, всегда заболеет

глазами: поводит больными глазами: молчит бриллиантовым взглядом (от слез):

- "Я - вас: всех!.. Убирайтесь: пошли, пошли все..."

- "От меня... Ах, оставьте!"

- "Оставьте..."

- "Меня!" -

- Я не верю: -

- (ах, звездочка, белая блеском на кубовом небе

белесыми полднями -

- вся обезблещена!) -

- Полдни наполнены ужасом ветхой,

профессорской жизни и -

- бороданником старых научных жрецов; -

- оттого-то: -

- рас-

ширились глазки ее - колесом: побежали, бежали, бегут... да и выкатилися из

глазок; алмазики перекатились в платочек: -

- платочек сырой остается на

кресле; -

- ну что же: поплакала?

Все у нас плачут!

. . . . . . . . . .

На пальчик уселось кольцо с бирюзою; вернулась из Питера; и - появились

зеленые пятна на камне кольца -

- очень плохо!-

- все знают, -

- как только

испортится бирюзовая бирюза бирюзою зеленой, теряется в доме семейное

счастье. И вот: -

- уже пр_а_зелень: счастья хватились; карманы обысканы,

полки в шкафах перерыты, а счастия нет: где оно? -

- Знаю: не было! -

- Шафер

Максим Ковалевский в карете его утерял!.. -

- Так пошли болтуш_и_нники: мама

болеет болезнью чувствительных нервов; воссевши, молчит; опустила головку на

грудь, перекинула косы на грудь; -

- папа около ходит и около охает! -

. . . . . . . . . . .

Да, между папой и мамочкой - есть: что-то есть; пререкания тут быть не

может, что есть пререкания, есть: очень крупные; некого только спросить: -

- ну,

кого бы спросить? -

- Отвечают лишь воющим высвистом в стекла порывы за

стеклами - там, затянув кисеею прозорьг: за стеклами; да отвечает лишь лютое

время морозом; и виснет трескучее солнце жестокого цвета; и все белоперые

стекла застыли; со всех подоконников скоро закапает...

. . . . . . .

Ах!

Я - один: я один; я внимаю пришествию маленьких звуков; от двух до пяти

тулумбукает кто-то у Помпула; рубят котлеты на кухне; Дуняша ругается;

ранее: мама звонится словами, как связкой ключей, все о р_ю_ш_а_х,

г_о_р_ж_е_т_к_а_х, ж_а_б_о; к двум уж скрылась; три: громкий звонок;

тулумбасит калошами папа в передней - подмахивать листики; знаю, - под

каждым появится подпись: "Д_е_к_а_н М. Л_е_т_а_е_в"; зевает и жмурится; свет

ест глаза; бриллиантит окно ледопёра зимой: -

- тарарыкнет оно светоперой

весною! -

- и высвистом, выснегом свищутся в стекла набеги метели; за стеклами

белое клокотание; белый бежит - перегромом, бежит передрогом по крышам - от

нас к Реттер_е_, над Гринбл_а_том, -

- над Бланком -

- куда-то -

- откуда-то! -

- Папа,

изогнутый, трахнет крахмалом, чихая, и - выставит подпись: "Д_е_к_а_н М.

Л_е_т_а_е_в". Уже морготня зажигаемых ламп; что-то водится: сорное, вздорное;

тихо просели углы: в непрозорное, в черное; в ворохи, в шорохи -

- мамочка

плачет беззвучно! -

- о чем? -

- Папа встанет, качнется с натуги, посмотрит; и

что-то захочет сказать: не сумеет - мымыкает, грустный быкан; поморгает на

мамочку суриком переполненных глазок (от крови); махнувши рукою, уйдет в

кабинетик: сидеть в ка-бинетике.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Время обеда - тяжелое: -

- мама боками атласит к столу; недовольно схвативши салфетку, бросает

салфетку; глазами в кольцо с бирюзою - - оно зеленеет: оно - зеленей, чем

вчера! -

- бирюзы не осталось: одна неприятная зелень бросается маме в глаза;

-

- и -

- обед хрусталеет графином, стаканами, звонкой грустиной и матовой

дутостью -

- мамы, -

- которая, что ни увидит и что ни услышит, - на все пятит

губку, опухшую в ссору...

И - папа теряется: как ему сесть да на что посмотреть...-

- Начинает словесничать: эдак вот, эдак: -

- "Оставьте: молчите... Ну что вы пристали?.. Ну что вы такое сказали?

Опять - этот вздор... Та же все ерунда!.."

- "Вы находите?.. Ах!"

- "Очень глупо!" -

- и выставив детскую родинку, мамочка потчует всех;

нет, не взглядом, а ядом: все то, что ей скажут, ей лучше известно; и все

виноваты: кругом виноваты; -

- и брови взлетели на маленький лобик; и строят

без слова такие зацепы из мнений, что -

- суп застревает в дыхательном

горлышке: кашляю; папа совсем растерялся; со страху он выскочил с громким

вопросом.

Всего мне страшней, что ко мне повернутся с вопросами: станут во мне за

столом развивать любознательность к точному знанию; знаю, что мама на это

нахмурится; и - поглядит исподлобья; и я - поникаю; и я - поперхнулся

ответом; на папин вопрос - ни гу-гу: промолчу: -

- потому что наверное, -

- папа

уйдет, а когда я остануся с мамой один на один, то -

- пребольно ухватится за

руку, дернет к себе; и схвативши густую гребенку, вонзит ее.

- "Ой, ой, ой!"

- "Что такое? Ой, ой? Представляешься ты с "ой-ой-ой": замолчи!"

И расчешет гребенкою волосы: лучше бы выдрала их, чем так мучить

ребенка гребенкой: расплачусь; и тут получу: бирюзою по носику.

- "Ну?"

- "Пошел прочь!.."

Бледноглазо ласкает, не грея меня, пустоцветное небо; закат розовеет с

хрустальной сосульки; и розовый дым пробежит кисеею по розовой крыше.

. . . . .

- А то она пальчиком тихо грозит, показавши кольцо с бирюзою:

- "Послушай-ка, Кот..."

- "Заруби у себя на носу: ты мне будешь чужой!" И полнеющий вдруг

подбородок прижмет она к шее; сидит - худовзорится.

Время темнеет; и вот: фиолетовой флейтою льется триоль; и вишнеет

клочочек ушедшего света: чернеет на небе; змея, полосатое время, - ползет; и

беззубо оскалилась старость в чернотных пустотах губимого мира; уже

чернорукая тьма протянула огромный свой перст сквозь стекло; безголово,

безного столбом к потолку поднялся Чернорук, уронивши свои пятипалые руки на

шейку; и - сжал мое горлышко: темными страхами. Я сожимаюсь: припрятать

развитие (я - развиваюсь, увы!); недогадливый папа, ко мне обратясь за

обедом с мудреным вопросом, желает скорей обнаружить развитие, чтоб подарить

котелок, подарить сюртучок и футляр для очков, и брелок для часов; отвечаю

нарочною глупостью; папины карие глазки забегают, очень печально завертятся,

и - опускаются прямо в тарелку горячего супа (он дует на ложку); а я

посмотрю исподлобья на мамочку: -

- мамочкин взгляд изменился, когда заболела

она: стал какой-то животный... -

- и мама бросает животный свой взгляд,

нападая на нас: и - понять невозможно: глядишь маме в глазки; за глазки;

останутся мамины глазки, на глазки мои не ответят; не принятый маминым

взглядом, мой взгляд побежит, как мышонок, от маминых глазок; и вижу, что

папочка мой из тарелки моргает, внимательно глядя, как я заморгал; его

глазки, мышата, метнутся на мамочку; глазки у мамы, что родинка: смотрят -

не видят!

. . . . . . . . . .

Мы с папою редко вдвоем; разобщились молчанием; помнится мне

невозвратное время, недавнее время, когда еще мама здорова была; так

свободно пошучивал папа, вникая во все, что случалось со мной; и лечил от

расстройства животика: -

- помню: - однажды схватило животик; я плакал; а папа

- крутой, головастый, приземистый, вдруг набежал из-за двери со склянкой

касторки, тряся бородой с напускною свирепостью; забултыхался буфет;

растяжелой стопой он ударил в паркет, заплясавши вокруг моих криков таким

прыгуном; и столовою, ложкой махая под носиком, топал словами свой громкий

стишок, сочиненный по этому поводу чтоб позабавить меня:


Экий дурачишко, Котик!

Ты не слушаешься няни:

День и ночь пихаешь в ротик

Всякой мерзости и дряни.


В наказанье вместо порки

Я принес тебе касторки...

Раскрывай-ка, братец, ротик:

Мы прочистим твой животик... -


- И все рассмеялись; и

тут же в столовую ложку наливши касторки, он вылил касторку в раскрытый мой

ротик; шутливо подшаркнул и громко подпрыгнул под это событие; -

- скоро меня

потащили в отдельную комнату: чистить животик.

. . . . . . .

Мне помнится, да, невозвратное время, когда не боялся ласкаться я к

папе; теперь не ласкаюсь к нему; я - догадливей: понял, что папе скандалы

вредны; затаился от папы, любя его крепко; и было мне горько, и плакал я в

зорьки; но слезы свои утаил: потеряли друг друга (утратил я друга!); и эта

потеря в годах затерялась, когда потерял я способность: быть искренним с

папочкой; все же я думал тогда: это есть добродетель моя; этот крест я понес

по годам, как невидную помощь для папы и мамы; когда собирались они за

столом, то могли друг на друга взорваться: словами и взглядами.

Странно!

Бывало хожу средь теней; и воздушно повиснет косматость теней;

заведутся везде бороданники; я пробираюсь меж них, но сквозь них натыкаюсь

на ужас, а ужас - хохочет: обнять меня хочет... -

- Я мог провалиться сквозь

пол, где живет зубной врач, поднимая зловоние снизу искусственной варкой

зубов; он мой зуб оторвет и торжественно вставит чужой и зловонный... -

- Подолгу

я думал о варке зубов и подолгу я слушал тяжелые стоны (там - дергались

зубы); и мысли о гибели, бездне и варке зубов поднимались во время обеда,

когда убегала душа в задрожавшую пятку от страха, что папа, схвативши

тарелку, отгрохает в свой кабинетик, замкнувшись на ключ, и не выйдет: там

канет навеки; собрав чемоданы, меж тем в Петербург убежит наша мамочка; а

Генриэтту Мартыновну выкрадет "Ц_е_т_т"; я - останусь один; в одинокой

квартире; и вот позвонят: -

- и придет, отворивши из сумерок дверь - господин

в сюртуке, в очень черном: с намереньем очень позорным; останемся с ним мы

один на один; промычит на меня он бычачьею мордою: он -

- Черномордик!

. . . . . .

Однажды я видел томительный сон, что - свершилось: что папа и мама

потеряны, что унесен я в квартиру, такую ж, как наша; но знаю - не наша;

какая-то дама (не мама) меня утешает (не так утешает!), меня уверяет, что

мама она; вдруг проходит по комнатам папа; к нему я кидаюсь, ловлю за

сюртук; повернулся он: вижу - лицо то не папино!..

Странное что-то творится у нас; запирается папа от мамы; и там

производит ужасные вещи, которых не знает никто; там становится он -

клокотун: ярко-красный; дрожит пятипалой рукою над мухою он, уцелевшей от

лета; и - "цап": ее ловит; и муха сидит у него в кулаке; -

- оторвется ее

голова - дергунцами, дрожащими пальцами; папа над мухой сидит -

ярко-красный, ужасный; я знаю, что это не муха, а - мама...

И странно, и страшно теперь в выдуваемых бурею комнатах; все-то мне

кажется: что-то взвывает; вдруг: все освещается свечкою: видится мама за

свечкою; хлопает, шлепает туфлями; шамкает туфлями прямо в переднюю: верно,

подслушивать, что говорит про нее Афросинья (на кухне); вдруг звук: то

забила, забегала палочка хвостика из уголочка: то Альмочка по полу хлопает

хвостиком; -

- нет -

- не подслушала: в кухне - молчание; Альмочка выдала

маму...-

- И мама на Альму затопала: палочка снова захлопала; все освещается

сызнова - только в обратном порядке; проходят со свечкою: мама за свечкою...

Шлепает, шаркает, топает, шамкает... Что-то взвывает: -

- прошедшею полночью

было, я знаю наверное, -

- шествие злых черничей от угла до угла: по ковру,

мимо стульев; я - видел; сказать, - не расскажешь; они, черничи, проходили

всегда: проходили года (от угла до угла) - по ковру, мимо стульев; луна

нападала на них световыми мечами; и толпы немых черничей упадали, как

замертво, на пол; луна уплывала за тучу; они ж, -

- черничи, -

- повосставши,

валили ватагой из черной норы угловой: по ковру мимо стульев; и - не было им

ни конца, ни названья!


МИХАЙЛЫ


Ноябрь, снегодар, выгоняющий саночки, дни осаждает обвейными хлопьями;

папа свисает в передней огромной оторванной шубой (ее подшивали уже много

раз, она рвется: наверное, он на ходу задевает о желоб) -

- свисает в передней

енотовой шубою, громко покашливая и отрясая снега; он стоит в превысоком

своем колпаке из мягчайшего котика, с желтым, рогожным кульком и с

портфелем; в портфеле - дела факультета, в кульке - златоглавые вина:

двенадцать бутылок - мадеры, портвейны и хересы; это - кануны Михайлова дня;

прибегут поздравители завтра: Михайлы - останутся дома.

У нас - полотеры: отставили мебель, кровати, столы; и - сложили ковры;

один ползал по комнатам, став на колени; рукою, сжимающей воск,

процарапывал, хмуро потея, белесоватые, вощаные зигзаги, показывал грязную

пятку, которую Альмочка, выставив морду, старалась куснуть и привзвизгнуть,

как будто бы пяткою пнул полотер ее.

С белой плетеной корзиной пришла Афросинья; у ней - пестроперая дичь:

безголовая птица; я вижу - кровавое горло и желтую лапу; и знаю, что завтра

к обеду все это иначе подастся на стол.

Мама строго уткнулася носиком в пестроперого рябчика: нюхает:

- "Нет".

- "Нет, - нет-нет!"

- "Не возьму: ни за что".

О, скорее бы завтра.

. . . . . . . . . . . . .

И вот оно "з_а_в_т_р_а".

О, сколько же розовых, рдяных носов рдеет в рдяный мороз. Сколько

розовых рдяных стрекоз приседает: поблескивать холодом; и за окном рассыпают

песок, чтоб не падали; нет, не ноябрь, а - декабрь: и рождественским снегом,

и блещенским холодом будут выскрипывать ноги на улице; будут вынюхивать

дымы; лопаты ударно захаркали жестким железом о мерзлые льды.

И звонок, очень звонкий: приносят картонку; от нетерпения сердце мое -

ходуном; а у мамы глаза - колесом; мамин ротик цветком раскрывается: там

язычок-червячок; и она - облизнется, как кошечка, от удовольствия: торт

Толстопятое прислал; и картонку несут прямо к папе; прелюбопытно уставился

он из халата на торт, поправляя набрюшные кисти:

- "Скажите, пожалуйста..."

Мама наклонится, вытянет губки:

- "Ну вот: поздравляю..."

И глазки - две ласки: проглядные, как абажурики: снимешь их - два

огонька; и прилобился наш именинник к протянутым губкам; я знаю: от глазок

теперь подожгутся; у всех огоньковые глазки зажгутся; да, да, - сколько раз

именинничал папа; и - будет еще именинничать он: а уж там поглядишь, и -

ударная старость стоит с своим даром: с неблагодарным ударом.

И папочка стар: пятьдесят уже лет.

Он сидит за столом, отдыхая пред трудной обязанностью: угощать

посетителей, предлагая то сига, то сыру, то масла, то хересу, - перед куском

шоколадного цвета стены, опираясь большой головой в косяки своих полок

кофейного цвета; сидит без очков в бледносером халате; сидит - в большой

нежности - так, ни с того ни с сего, пред собою поставивши кремовый торт

Толстопятова, весь припадая опущенным плечиком к стулу, - такой большелобый,

с упавшею прядью; его голова, чуть склоненная на-бок, доверчиво нам

удивлялась совсем голубыми глазами (не карими):

- "Вот ведь скандал!"

- "Именинник".

- "Скажите, пожалуйста".

Он улыбался тишайше себе и всему, что ни есть; и казался китайским

подвижником, обретающим "Середину и Постоянство" Конфуция; эдакой ясности -

нет, я не видывал.

А между тем приходили к нему, то Дуняша, то мама:

- "Пришли поздравлять педеля".

- "Пришел дворник Антон..."

- "Ночной сторож..."

- "Водопроводчик..."

Помаргивал папа беспомощно в нас виноватыми глазками; и выгрохатывал

шуточки:

- "Педель не пудель".

- "Антон-с? Без антоновки?"

И, доставая бумажник, выкладывал деньги.

Перевалило уже за одиннадцать утро: заглазалась в окна ворона:

"Шу, шу".

Пролетела.

В столовой теперь расставлялись столы; и вкладные, огромные доски

теперь закрывались снежайшею скатертью; горы фарфоровых звонких тарелок

блистали протерто; бренчали о вилки ножи, полагаемые Дуняшею; выставив

глупую морду, коптился на блюде промасленный сиг, золотисто-коричневый; и

появлялись сыры и колбасы, и рюмки, и стая бутылок; и гнутые полукруги

сидений обставили стол; чистота и порядок - во всем.

Это мамочка распоряжалась, нарядная, в клетчатой юбке, виляя огромным

турнюром, шурша казакином, прекрасным и розовым, с острой, как башня,

прической, проколотой золотым гребешечком; и с глазками, укусившими больно

шершавую руку Дуняши:

- "Нет, нет".

- "Не сюда".

С зажигавшимся розовым личиком маленькой куколки: горло заколото

брошью, которая - круглая; в ней - белоперая дама сидит с волосами совсем

рыже-красными: это какая-то там фаворитка: м_а_д_а_м; вижу: мамины глазки,

туманные глазки, теперь обострились, как пьявкины глазки; зелененькие

огонечки забегали по серьге с бриллиантом:

- "Опять напустили вы чаду из кухни".

И - красненькие огонечки забегали по серьге с бриллиантом.

Звонок - очень звонкий:

- "Мамаша".

То бабушка: в светлом, коричневом плисовом платье с парадными лентами

плисовой свежей наколки, с лиловеньким поминаньем в руках; и она без

турнюра; за нею бледнеет безлобая тетечка худенькой палочкой; следом за ней

- остолбенело войти не решается, весь озлащенный веснушками, переправляя,

представьте же, белый свой галстух, сам дядя Вася. И мама ему:

- "Это верх неприличия! При сюртуке белый галстух".

И вот понесло пирогами из кухни: с капустою, с рисом - с рыбой, с

вязигой, с морковью и с мясом.

О, сколько же розовых, рдяных носов будет рдеть, забегая в переднюю,

шаркать ногами, покрякивать, громко сморкаться и спихивать шубы в Дуняшины

руки, внося за собой из мороза щекочущий запах горелого; будет отряхивать

блещенский снег с обсосуленных усиков, чтобы, украсившись всякой игрой,

миловидно влетать, спотыкаясь о блюдо вносимой большой кулебяки; звонок:

быконогий профессор, седой бородавочник, тут белоброво пройдет с

поздравлением, сядет, засунет кусок кулебяки в зашлепавший рот; и забрызжет

слюнными словами; звонок: Малиновская станет ободранным остовом, с белым,

бескровным лицом - переплющенным плющиком; едко напомнит: понюхает воздух

своим фиолетовым носиком; воздух испортит зловонным вопросиком; с ней

проплывет многородная дама с большим животом; Малиновская спросит:

- "Который?"

- "Двенадцатый".

Самославный нахал, сочноротый присяжный поверенный, крякнув крахмалом,

покажет себя, как-то вишнево взором уставится в херес, прозубит

двусмысленный свой каламбурчик и, клюнув из рюмки, баранно изблеется;

перекрахмаленный же щелкач - тут как тут: щелк да щелк-толк толочь. Кто-то,

странно запачканный, хмурый, как йодный раствор, позабудет уйти; и останется

с нами обедать; трескочный негодник поднимется с места н, сделавши общий

поклон, на который ему не ответят, пройдет в полусумрак передней, несолоно

с'евши; перегрохочет у нас за столом в своем полном составе, как кажется,

весь факультет; попечитель учебного округа сам занесет свою карточку, но не

войдет; будет щуриться, ласково кланяясь, добрый такой и стыдливый профессор

Жуковский: мужчина мужчиной, а голосом плачет, как женщина; неизменяемо

выйдет из двери, столкнувшись с уже уходящим Жуковским, принесший с создания

мира свою седину, очень маленький, мило моргнувший Янучин; казался мне малой

рыбешкой, но очень костистой (проглотишь - подавишься: сядет у нас презирать

настроение общества: ухо держите востро. Верно, "Русские Ведомости" получили

известие): -

- я недавно еще его встретил на улице: встретивши, вспомнил, что

тридцать пять лет его знал совершенно таким же: всегда очень стареньким,

седеньким; верно, с пеленок он ходит с седою бородкой, с вихрами белейших

волос, привскочивших над маленьким, очень морщистым лобиком, с красным,

свисающим носом, который хватает он пальцами; -

- вломится тучный, всегда

запыхавшийся словом, Сергей Алексеевич Усов, чеботарея тремя-четырьмя

бородавками, точно вкуснейшею ягодкой: да, земляничка на нем вырастает; его

фунтовое, тяжелое слово прихлопнет совсем щелкача; тот, прихлопнутый,

фукнет, как пыльник; и облачком фука, зеленого фука, - осядет на скатерть: -

- не

то Веселовский -

- иной, волоокий, надутый таким невесовым превыспренним

воздухом: все выдувает легчайшее, витиеватое слово, которое носится сдунутым

пухом (коль в нос попадет, так чихнешь, - не поймешь); и не то говорит

Алексей Веселовский нам спич, а не то преднадменно сдувает цветки

одуванчика; пухом несется, не зная куда и зачем, на словах, обрамленный

власами: -

- Сергей Алексеевич Усов, куря, осыпается пеплом, насмешливо

слушает; вдруг засипит, да и выпустит дымным кольцом бедокурное слово: -

- летит

бедокур в перекур: -

- да,

я знаю, что все они будут.

. . . . . . . . . . . . .

Ну вот, начинается: слышу звонки; я сажусь - наблюдать (под окошечко;

там за окошком: ворона стучит черноносо в окошко из белого снежного пуха;

пошли облака; и пушисто летит среброперый снежок): а в столовую быстро

влетает студент-первокурсник, носатенький, с черной бородкой, при шпаге; и

папа выходит навстречу ему; он стремительно подлетает, восторженно дергает

папину руку; и щелкнувши ножкой, от силы щелчка отлетает чрез комнату в угол

с оторванной бедной рукою (о, сколькие руки оторваны им); он отсюда проходит

к столу: опустить над тарелкою нос: это - Батюшков, внучек поэта; его

теософия ждет впереди; и приходят еще два студента: один - Алексей

Николаевич Северцев, тощий, высокий, старообразно изогнутый; Паша же Усов,

студент богатырского вида, пройдет, мимоходом, подкинувши в воздух ладонь: -

- и летит среброперый пушистый снежок за окошком, пушисто ложится;

ворона нахохлилась; шариком стала: давно цепенеет она; я смотрю и туда и

сюда: за окошко и в дверь; подают кулебяки; снежайшие старцы проходят

почтенно; строжайшие старцы глядят вдохновенно: в пространстве столовом

бубухают словом: сутулится папа с ненужною помощью; широконосо, порой указуя

на стол:

- "Дичий сыр".

- "Предлагаю вниманию".

И миловзорится мамочка:

- "С мясом".

И все среброперый снежок пролетает безвесным сметаемым пухом; вороны

прижались друг к другу на крыше: баранно проблеяли смехом: да, да, -

Малиновская вкусом - сухая тарань, а костями - колючая корюшка; для чего она

делает вид, что она либеральная телка. И руку отставит, и ногу отставит, и

просто молочные реки текут; -

- и баранно проблеяли смехом; стоит: га-га-га, -

ба-ба-ба-"Дбакра... Обокрали... Баллотируют" - пересекаются фразы: - "Но

нет-с, - поспешите подать резолюцию... вы в факультетском порядке..."

"Дуняша, вы что?" - Шубы, барыня, негде уж вешать... "Повесьте на стенке

диплом, сударь мой..." Абакра... Ба-ба-ба - га-га-га. -

- Затрясется буфет: это папа, сияя

глазами, проходит с бутылкой рябиновки и наклоняется в быстрой услуге:

- "Рябиновки". -

- "Э, да, он мыльник: надутый словами, летал пузырями;

он - лопнул-с. Я вам говорю, что он лопнул", - - сипит перекуром Сергей

Алексеевич Усов -

- но тут появляется сам Алексей Николаевич Веселовский,

надменно надутый; и все - замолкают: -

- "Ппсс".

- "Ппсс" -

- Засвитал пульверизатор сосновой струею: то мамочка хочет

очистить закуренный воздух: -

- "Мы с Мимочкой, Фимочкой, Фифочкой, Фофочкой,

Мисиком, Тосиком едем на праздники к брату в деревню... -

- Га-га-ба-ба-ба". -

- Папа

выскочил быстро, карманом своей разлетайки опять зацепился за ручку, карман

оборвал:

- "Обратите вниманье: икра!" -

- наклонился над Гротом, который, войдя,

пересек криворотую злобу профессорш, уже черноброво уселся в прекрасной (не

слишком ли) позе, естественной (слишком естественной), черные кудри с

бородкой склонивши на руку; и делает очень красивые жесты другою рукой:

- "Передайте балык".

Но сутулясь и так доброносо уставясь очками, мой папа стоит за спиной,

улучая минуту рукой указать;

- "Дичий сыр очень вкусен..."

И Грот:

- "Благодарствуйте". -

- Он обращается к многососальнице кислых лимонов;

а папа, очкастый, главастый, но прыткий и кидкий, оставивши Грота, разводит

везде юмористику точек, ведет параллельные линии карими глазками; и -

перекидывает параллели: от сыра к колбасам; сегодня ему философствовать

некогда; и - философствует Грот перед важной двугубою дурой, профессоршей

Кисленко; да, говорят - в ней грудастые страсти, а держится стянутым

пыжиком; губки подтянуты малой горошиной, точно свистеть собирается: если

распустит, они будут ломти; ей мамочка робко укажет на кисть винограда; она

- отвернется, как будто не слышит; и мама, обидясь, предложит опять: ей

ответит двугубая дура сугубою грубостью; ей повернет свой турнюр; и

подтянутым пыжиком слушает очень красивого Грота; и карандашиком делает

очень покорно отметки она в своей маленькой книжечке; слушает Грота

почтенный фразер, весь надутый двумя юбилеями; сжатый своей приготовленной

фразой, как крепким корсетом, сидит дожидаясь удобного случая, - вскинет

пенснэ; и - рисуется белою плешью; и - вот: случай стукнул; и - поднимает

бокал, поднимается сам, и, возвысясь над спинкою стула, - он дует устами -

- и

пучный пузырь образуется; жилы нальются; и от усилий своих рассыпает

песочек; и правой рукой поднимает он выше и выше шампанское; левой, едва

помавающей, -

- около уст принимается он это все развивать: разовьет до того,

что руки не хватает; тут - лопнет: и все с уважением смотрят в пустое и

общее место; качается в воздухе палец, да взвешен в пространстве бокал, -

- а

все прочее лопнуло: нет никого; только - стул, а под стулом песочная

горсточка; горсточку вынесут; с папочкой чокнутся: это ему говорилось: он,

он - дорогой именинник; привлек он фразера, который, ведь, каждый день -

эдак (до юбилея, до третьего) дуется где-нибудь: наговорил библиотеку, а

написал - две брошюры; напротив - сидит безобразник: зарос волосами до глаз

он, - до маленьких щелок: до злейших, хитрейших: и - чешется: обезьяна

какая-то. Я говорят, - умник он -

- Виндалай Урванцов: -

- я боюся, что рявкнет;

он рявкнет, - от ужаса руки трясутся у всех; рот расширится до... окончания

мира; оттуда несет океаном каким-то; его называют т_р_у_б_о_й

и_е_р_и_х_о_н_с_к_о_й; и где ни вострубит - день первый; и - хаосы; и -

двадцать пять болтунов просто лопнут; тогда рот замкнет он; и - чешется; и -

озирается: дикий и красный, сконфуженный; после него - минут пять тишина:

вижу - движутся рты, а не слышу: оглох; Виндалай Урванцов ударяет

царь-пушкой; ударит - океанической ширью повеяло; он же, ударив, конфузится;

робкий: никак все не может жениться; - все женится, женится, а от венца -

убегает.

Темнеет в столовой, редеет: за окнами, там, - о, какое горение,

преображение и - просияние; пресуществилось, восстав из нецветного дня -

самоцветным, просветным: багровым, пунцовым, лиловым; и - кажется новым; и

день - провоздушен, освечен; летит прямо в ночь; -

- но в столовой сплошной

беспорядок; собрание ело и прело, сидело, галдело; казалось - наладилось;

вновь начинались везде нелады; образовались, казалось, у нас за столом -

К_у_з_н_е_ц_ы и М_е_д_в_е_д_и повсюду расставятся друг перед другом;

попеременно кидаются кулаками и словом - на середину меж ними; посередине -

молчит дядя Вася, напуганный криком; уже отодрали копченую кожу; под ней

бледно-белый балык, показав свое мясо, об'елся: лишь рыбья копченая морда

глядела совсем удивленно недвижимым глазом, затем перейдя в многокостье; от

дичьего сыра остался желтеющий жир да бумага свинцовая, а от икры -

обсыхающий ножик; никто не звонится; наполнил переднюю гомон; а стулья

отставились все, образуя то двойки, то тройки, застывшие в споре; тут -

скомкана скатерть, а там - залита.

И - всегда так: бывало они пустовзорились все в громословы свои;

отхихикнет один, все - подфыркнут; и - смолкнут; и вдруг побегут перегромом

по комнатам; передвигаются стулья, прощаются; и - зазывают друг друга;

закуски - из'едены; множество грязных тарелок несется на кухню; все то

перемоется, будет запрятано снова в буфет; потечет все по-старому, будто и

не было вовсе Михайлова дня никогда; но -

- он будет опять; это все -

повторится; оно повторялось уже от Адама; и будет оно при восстании мертвых;

да, мертвые, повосставши из снега, придут, громыхая калошами, в этот

таинственный день к нам за стол: -

- о, горение, преображенье, за окнами;

пресуществилось там все из нецветного дня, - самоцветным, просветным:

багровым, пунцовым, лиловым; и - гаснет. Все - пусто: и наш дорогой

именинник ушел отдыхать; отдыхает и мамочка; а из угла завелся

чернодуб-бородан; это - тень; он - выходит тихонько; и бродит - легонько;

царапает тихо обои... своим... тараканом...; -

- пройдут чернодумы, пройдут

бороданы нешумною поступью; толпами встанут, за руки возьмутся; руками

сольются; и -

- будет одна чернота: -

- ночь - присутствие - да: очень многих; и

- нет: не отсутствие их...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Уж за окнами холод синел - там на все вылезающим дымом; слагалась

градация всех умерканий в голубоватые тусклости: от сине-серого и - к

сине-синему; и от него - к сине-черному, к черно-лиловому даже; перемеркало

все это - в чернила пролитые за окошком: густые, сплошные. -

- А наш

именинник: -

- лежит на постели: на жесткой постели, заставленный шкафом,

совсем без очков, обнаруживая морщинки у глаз, утаенные стеклами, - бледный,

усталый, за день прохудевший и меркнущий в умерканиях дня: и бросают

прохожие сумерки ряд своих мрачных вуалей на это лицо; в сине-сером оно еще

белое, а в сине-синем оно - засерело; в сплошном сине-черном оно просинится

едва от постели:

- "Да, папочка - старится..."

Он же привскочит с постели; и растирает глаза:

- "Ах-ах-ах-с".

Копошится уже над очками; и - суетится, отыскивая карандашик и чиркая

спичкою: разорвались черноходы ночей - в блеск свечей.

- "Что вы - эдак же вредно кипеть: целый день."

- "Ничего-с, ничего-с".

И ушел - в вычисления.

- "В клуб бы не шли".

Наливная слеза задрожала из глазок: боюсь, что расплачусь: в пробежное

время бежим неизбежно; я... с желтеньким кубиком, мама - со шляпной

картонкой и папочка с новой брошюркою: "О р_а_д_и_к_а_л_е э-и_к_с": - я

боюсь: я расплачусь: ну, мне еще можно бежать, маме можно, а папе - куда?

Пятьдесят ему стукнуло: был именинником; и - перестал: побежал с именинного

дня по дороге времен -

- и я вышел тихонько в гостиную: кресла стояли во

мраке; и в креслах сидела: компания мраков, - и передразнивала тут сидевших

гостей; и такие же мраки взирали в оконные стекла тяжелыми взорами; мраки

стояли под легкими шторами; мраки стояли шпалерой: -

- немых кавалеров -

- надев

свои фраки.


АГУРО-МАЗДАО


Стою у окна под ореховым крепким багетом: повешена слетная штора на

медных колечках; а - подают самовар, посылающий в воздух развитие пара: под

склянную лампу; я липну к окну, где твердеет Москва; и за нею леса, города и

поля, по которым несутся с границы швейцарки и немки к нам, к детям, и по

которым поедет француженка.

Вот носороги идут коридором (буфет задубасил стопами: подпрыгнули

бюстики); то из дверей - голованится папа, уставясь в меня жестяными очками;

стоит, совершая за дверью застежку своих панталон; вот уже бултыхнулся в

проход, подмахнувши одною рукой, прижимая другою рукою зеленую книжечку к

боку: спешит он за стол, свирепея усами:

- "Ну, Котик, дружок мой!.."

- "Поучимся".

Перед собою поставит: привяжется - шаркать; я шаркаю ножкой, тряхнув

головою одною (я - в платьице: кудри мои, залетав, пощекочут под носиком):

- "Так-то вот!"

Так-то я! -

- А у Дадарченок мальчики шаркать не могут; один ослюнявится,

свой кулачишко засунувши в ротик; другой еще ползает; Сонечка делает

книксен; а мне она делать не хочет; мы просто целуемся:

- "Раз!"

И - готово: скорехонько...-

Папочка, громко отшаркав, сажает меня на колени; он - в форменном фраке

(сорвется на лекцию); спешно споткнется мясистым лицом пред раскрытою

книжкой, сутулый и скошенный на-бок: кусает он розанчик, бегает он языком в

отдаленные страны, где солнце ярчеет, где ходит обвитый тюрбаном

оливково-бронзовый индус, где перс в полосатом халате отчавкает персиком.

Солнышко, ясный фазан, распускает теперь светопер через зимние дымы;

оно многознайками - зайками - к нам забежало *из окон; и в нем - пустолеты.

- "Вот так-то, мой Котик!"

- "Россия, брат, - во!" - раскидает ладонями он, мне напомнивши жест

Саваофа под куполом Храма Спасителя (нос Саваофа был взят Кошелевым с

профессора Усова: нос - в три аршина!)...

- "Огромна!"

- "Она заключает" - подбросит он ножик и ловко подхватит его -

"Туркестан, и Кавказ, и Сибирь, Бухару и Хиву, и Финляндию" - ловко

подбросит он ножик...

- "Урал" - и поймает его... - "Повтори..."

Повторяю:

- "Сибирь, Бухару и Хиву..."

Бросит ножик:

- "В Сибири, брат, холод, а в Туркестане растут тростники: там сидят

полосатые тигры и кушают сартов; у сартов халаты, пестрейшие, братец мой".

Пахнет антоновкой, ходит словами:

- "У нас есть Камчатка; и даже Дляской владели мы, но... чорт возьми" -

и лицо прорезает угрюмая складка, и смотрит пустыми глазами от ужаса:

- "Чорт возьми! Немцы, чинуши, ее проморгали: Яляску мы продали" -

щелкнет он пальцем под носом и сделает кукиш из пальцев: - "за миллион,

братец мой!"

Прокислеет лицом и покажет язык:

- "Насажали нам немцев министров: Ламздорфов и прочих; об этом

стараются Бисмарк с Кальноки: у Бисмарка три волосинки... Аляску-то, -

продали!"

Тут приумолкнет, как будто он слушает внутрь себя, глазки зажмурит и

рот разожмет, приподнявши разноздренный нос: и - свирепо чихнув, достает

торопливо платок из-под фалды; потом на словах, - да в припрыжку:

- "Но все-таки, гм: кое-что да осталось у нас". И конфузится, очень

довольный богатством России:

- "Вот так-то вот, Котик".

Вот так-то и мы: развиваемся мы!..

. . . . .

Из столовой - открытая дверь: там - гостиная дверь открывает

таинственно мамину спальню; за ширмочкой с лаковым полем небесного цвета,

откуда летят на резьбе златокрылые аисты, под голубым одеялом, космато

поставив головку на голенький локоть, - протянута мамочка в слух; затаивши

дыханье, она собирается нам доказать, что нельзя развиваться, - угрозою:

- "Котик!"

- "Сюда..."

- "Не смей слушать!"

- "Тебе это - рано!"

- "Поди-ка сюда!"

Как уйти?

- "Кот, останься!" - ощерится папочка...

Что тут поделаешь?

- "А?"

- "Ты не слушаешь матери?"

- "Я?"

- "Так и знай: я - не мать!"

Как не мать? Я, - робея, пойду; но едва я пойду, как за мною притопнет

словами споткнувшийся папа, расправивши руку с дрожащими пальцами: "ц_а_п"

за юбчонку, и запах антоновки вдруг пропадет; и повеет другим уже запахом,

свойственным тоже ему; этот запах притушенных стеариновых свечек и жженой

бумаги бывал мне знаком, когда папа с затушенной свечкою шел в кабинетик из

темненькой комнатки; вот - наливается жила на лбу; наливается жила на шее; и

- длится молчание, полное ужаса: -

- воют в трубе древотрясные ветры; и

явственно слышится звук белендрясов, строчимых на швейной машинке (строчится

экспромт: маскарадный костюм); -

- слышен звук упадаемых дров (он из кухни);

несется уверенность (экая шалая мысль!), что на кухне пропахло овчиной;

Антон, дуботол, дровощеп, стоеросовый весь, дровостволый какой-то, свалил

там вязаночку; и пососав заусенец, ушел, отвонявши овчиной: -

- пойти бы:

понюхать овчинки!

. . . . .

Мне память проносит все это некстати, - от страха, что мама проснулась,

как тигр, залегая за ширмами, чтобы оттуда повыпрыгнуть, щелкая зубками; и

затащить меня, сарта, за ширмочки.

И потому-то: когда закатается папа словами (так рой деревянных фигур

закатается в шахматном ящике), - память моя убегает из пяточки в пальчик: со

страху, что мама проснется; со страху же крутит в головке какими-то вовсе

ненужными мыслями: -

- видел недавно я справа и слева от солнца - два ложные

солнца; два солнца померкли, а солнце - осталось; померкнет персидское

солнце, померкнет индийское солнце, как папа исчезнет на лекции: мама -

останется!

Громко подтопнет тут папа:

- "Ты, Котенька, знаешь ли, вовсе не слушаешь?"

- "Эдакий ты!"

И поддернувши скатерть, запляшут по скатерти пальцы - горошками;

дернется словом:

- "В России есть... что?"

Я - споткнулся: молчу; я - такой раскарякой сижу; я - такой недотяпой

коснею:

- "Урал!"

- "Есть Урал" - грохотнет и наставится он:

- "Я еще?"

Я - не знаю: навалится, дернется:

- "Как, как, как, как?!?"

Посмотрю я: у папы - раскосые, злые, татарские глазки; хочу отвечать;

но... за лаковой ширмочкой взвизгнули, щелкая, тигры:

- "Кот! Котик!"

- "Не смей!"

- "Тебе рано..."

- "Сию же минуту - ко мне!"

- "Нет-с, позвольте! Урал, а - еще?" - запыхается папа ладонями в

воздухе.

Я - не живой и не мертвый: я слышу, как мама зашлепала: с заспанным, с

нехорошеющим, сонно опухшим лицом, позабывши капот, без корсета, без кофты,

без туфель, она выбегает в столовую с сосредоточенным видом; и здесь -

размахается, пренекрасиво подтопнув босою ногою:

- "Я - мать тебе?"

- "Мать тебе?!"

Вот, ухвативши за плечико, дернет за плечико: вывернет плечико; тускло

лицом припадет мне под носик и пальчиком водит, присевши у носика, полной

рукой прижимая рубашку к ногам и голея плечом; задевает меня бирюзою по

носику:

- "Мать тебе я?"

Я - решаю, что - нет: мне иного нет выбора; знаю, все знаю, но - выбора

нет, потому что захваченный папиной пятипалой рукою за юбку, - бежать не

могу я отсюда: ай, ай, ай, ай - эдак вывернуть можно мне плечико: будут

опять синячки - безобразие!

Тах-тарарах: громко падает стул; завязалась борьба - за меня (оборвали

тесемочку мне): папа выпустил юбочку; грозно присел, как козел, пред

присевшею мамочкой; смотрят друг другу в глаза (точно так петухи, перед тем

как подпрыгивать друг перед другом, - присядут: и - смотрят друг в друга); и

папа не выдержит: едким разрезом раскосых, китайских глазенок, кроваво

налитых, как суриком, вдруг подморгнет; и - пойдет, хлопнув дверью;

останемся с мамою.

Двери защелкнув, расставивши ножки и выпятив очень сердитый живот,

закусает сердитыми зубками красные губы: и - шлеп-шлеп-шлеп-шлеп по щеке;

мне не больно нисколько от пальчиков мамочки; больно от злого колечка:

зелененький, крепенький камушек очень кусается; мамочке - под ноги: малым

комочком; целую с любовию ножку: Христос повелел нам молиться за грешников.

Мамочка - тоже заплачет; и - выйдет; сижу - на полу; по паркету бежит

ползунок-паучок многолапым комочком; - за ним; да и ножкой расшлепнул его по

паркету: под ножкой замазалась черная т_л_я-т_л_я.

Вот - вечереет: и жжется сожженное око, - далеко; и ухают тени с

востока; сожгутся сердца; и сожмется под сердцем какое-то ч_т_о-т_о: -

- и

меркло за окнами: холод синел замеркающим домом; давно убеленный сединами

день показал, что он - негр, прочерневши вечерним лицом; и - туманясь

снегами на крышах; на лысую голову шара земного надели цилиндр, очень

черный; рукой роковой нахлобучили ночь; одиноко и строго.

Сажусь я под окна; и ночь чернорого: уставилась в окно; в углу началось

размножение мраков; пошел в коридорчик: присиротинился к печке; свирепо

затрескала печка поленьями; красное пламя ходило по красным, уже об'едаемым

с краю дровам, - расшипелось, рассыпалось златом и жаром: чернело угляшками;

ярко мигали везде васильки-мотылечки угарного газа.

В гостиной, - там бабушка крепко уселась на просидне кресла с моточком,

с крючочком: разматывать мне, выборматывать мне: из меня самого - мою жизнь,

и посматривать, взглядом сверкнув, как огнивом, из сумерек: -

- черная

бабушка-жизнь; этой бабушкой стала и бабушка; мы ею станем, когда мы

устанем; а мы устаем что-то: старимся мы, как другие, которые с молоду так,

как и я, залегают, как гусеница, в перевязанных крепко пеленках, потом

вылетают, как бабочки, кушают много, как мама, становятся толстыми бабами,

как Докторовская, ходят грудасто, сидят животасто, и дрябло обвесясь

морщиной, они досыхают, как бабушка, горбиком, или развесясь сухими ушами,

как связкой грибов, приправляются к супу -

- и тут рассмеется беззубо двузубая

бабушка; и - пустоглазая тетя моргает из тени: в таком положении; и рассыпая

свое пустородие звуков, со мною, побитым, отшлепнутым, странные игры заводит

свои: обнимает и водит меня по теням, как по дням; кто-то вытянул лапу из

темных потемок, а я прохожу через лапу; а там: -

- ту -

- ту -

- ту -

- черноходы

пошли коридором: выстукивать! Черные фраки проходят безного, безглаво - один

за другим, наклоняясь друг к другу из'ятием лиц и потом поднимаясь наверх

руконогом теней в семиножие дней: кружеветь потолками и рваться лучом

белолапого пламени: -

- это Дуняша проходит со свечкой: сквозной, черномазый

гримасник - за нею запрыгал, тенея, чтоб в временных сумерках реять безвесо;

-

- в оранжевом пламени и в шоколадных обоях сутулится папа, вернувшийся с

лекций; мама, откинув головку и ей уплывая в боа, колыхает турнюром,

дрожит растопыренным током малиновой шапочки, руку просунувши в муфту, -

проходит, со снегу (вся белая, в снеге) к себе:

- "Не подумаю я горевать" - она дернула носиком; папа сидит, углубясь в

вычисленья и делая вид, что он мамы не видит; он если поднимет на маму

глазок, очень хитрый и вовсе не злой, то повыпятит губки она; он же очень

рассеянно, перед собой поморгавши, уткнется в зеленые пятна сукна, и - чинит

карандашик:

- "Ну" - думаю я - "продолжается ссора"...

Я - слаб; да я - раб: утопаю опять в бормотании баб, - закопавшись в

матрацик до утра: а старая баба - склонилась; и - шамкает черною челюстью; -

- вдруг! -

- озарилось! -

Не черная баба, а белая мама блистает свечою, окапавши лобик, - в

глаза; беспощадной рукою откинувши кудри, - бывало посмотрит на лобик; а

лобик - большой:

- "Большелобый!"

- "В отца..."

. . . . . . . .

Как растрепаны мамины кудри: живот злопыхает, грозит загибаемый

пальчик; надуется под подбородком второй подбородок:

- "О, нет!"

- "Не в меня!"

- "Весь в отца..."

И отшлепает в сумрак; боюсь: чернорогий бубука, сквозной незнакомец, из

кресла мычит мне коровьею мордой...

. . . .

Ночами я - пленник; ночами сплошной веретенник бормочет во мне

расширением слуха; и малая волосиночка шороха, бухает громким поленом; и

черное пятнышко, режущим скрежетом, быстро подымется бегом: осиливать лунный

косяк; остановится, тяжко присев, как рачок: таракан!

Вот минуты оттикали, слабнут едва намечаемым просветом; вижу: чернила -

синило; и знаю: -

- денек, белоногий младенец, крича благим матом, бежит уж в

дугу вековую небесного свода; косматые мамы за белым младенцем пустились: с

сосредоточенным бешенством; и - совершится убийство: минуты затикуют каплями

крови и слез; душегубки, колонною плакальщиц станут направо и станут налево;

и кто-то брадатый, и кто-то крылатый косматою митрою встанет над гробиком;

будет отчитывать громко он: -

- б_е_ри-б_е_ри-б_е_ри-б_е_ри - берб_е_ри:

- берб_е_ри-берб_е_ри-бер_и_;

- _е_ри - _а_рии, арии: -

- папа рассказывал раз

о великом персидском пророке, по имени "З_о_р_о_а_с_т_р"; -

- и я вижу во сне:

-

- продолжают они заколачивать гробик, пока он не лопнет лучами сторукого

солнца: -

- Агуро-М_а_здао! -

- И тут просыпаюся...

. . . .

Утро!

Легчайшие перегоны снежинок дымеют под склянное, искрянОе, синейшее

утро; алмазник какой-то; вселенная точно надела алмазную митру и сыплет свои

драгоценные краски персидским ковром; папа тянется к мамочке: треплет по

плечику; мама, надув свои губки, ему позволяет; я - взвизгну от радости;

знаю, что к вечеру будет звонок очень громкий: прибудут картонки (подарочек

папа пришлет от Кузнецкого Моста); и сердце мое - ходуном, а у мамы глаза -

колесом, затрясется руками, срывая бечевочки; вынет оттуда большой абажур,

обвисающий кружевом, и - облизнется, как кошечка, от удовольствия.

. . . . . . .

В нашей гостиной еще с Рождества сохранилася елочка; вечером этим ее

убирают опять; и она - в ясных шариках; все самоцветные шарики полнятся

легкостью; тронешь чуть-чуть, и - закракал своей скорлупою разбитый

напученный шарик; я знаю: опять в картонажах дражэ; прикупили хлопушек...

. . . . .

Уж пукнула порохом вот золотая хлопушка; и вытащен желтый, бумажный

колпак из нее; и уже на головке - разорван; другая запукала; и - подарила

свои мне штанишки из синей бумаги; но - коротки; экая жалость; ну - сдерну

орех; закачались все ветви, попадали иглы; и цокнул в паркет оторвавшийся

шар; золотая теперь скорлупа захрустит под ногами: -

- как все здесь

просвечено, все здесь освечено; обриллиантилось, ясно заглазилось; просто

глазастый алмазник, иль - митра; мой папочка, светлый, надевший колпак,

точно митру, обвесил себя золотою, бумажною цепью и ходит таким Зороастром:

- "России, мой друг,

предстоит в отдаленнейшем будущем - свет; "Р_у_с_а_н_т" это - светлый; и

"р_у_с_с_к_и_й" иль "р_у_с_ы_й" есть - св_е_тенник! -

- "Да-с!" -

- Посмотрю я в

сквозной пересв_е_тень; пастилкой набил себе рот; так рубинно-прояснен из

пахнущей зелени нам красно-ярый фонарик; схватились за руки; и - кружимся:

блеск - вертолетами!


ПАПА ДОШЕЛ ДО ГВОЗДЯ


В наши углы приседают подслушивать!

. . . . . .

Мама - в разбросанных чувствах: присела под ширмой, у шкафчика; створки

из красного дерева ручкой раскрыла, наполнивши комнату запахом спертых

духов; ослепительно выехал ящичек, пахнущий лаковою чистотою и блещущий тем,

что его наполняло: -

- сушеный цветочек, душеный платочек, стеклянный

дракончик, граненый флакончик: флакон за флаконом, сверкая оранжевой,

гранной стекляшкой из матовых стекол притертых, скрежещущих поворотами

пробочек, райски поблескивал; горный хрусталик, стеклярусы; бусы и бисер в

картонных коробочках, два аграманта: -

- все это расставилось рядиком на

ослепительном дереве, томном от запаха, распространяемого из с_о_м_о_в_о_г_о

цвета с_а_ш_э, где хранилася стопочка малых платочков, оранжевых, розовых;

кучечки: синих, лиловеньких ленточек, ясно сказавшихся звоном бубенчиков (от

котильона); здесь есть веера - кружевные, резные: из лайки, из кости, - с

точеными ручками; есть и коробочки с пудрой; - перетирать, право, нечего:

мамочка перетирает все это! Рискуя быть изгнанным, крадусь по стенке в

сверканье граненых флаконов, в мир запахов... Вижу себя я из ртутной

поверхности зеркала туалета, надувшего кружево, в очень голубеньких

бантиках: перед постелью раскинута ширмочка лаковым, синеньким полем; на ней

- золотые рельефы распластанных в воздухе аистов, вечно повисших на небе; за

небом - постель, где на стеганом, ярко лазурном ее одеяле - под кружевом

взбиты подушечки; мама в лазоревом "п_у_ф_е", сложив ногу на ногу (ноги -

босые) в белеющей кофточке, в косо надетой и палевой юбочке (в нижней),

своим полотенчиком перетирает флакон, прижимая к коленям притертою пробкою:

-

- пудреница, граненая из хрусталя; там - пуховочка: пуф-пуф-пуф-пуф; и -

напудрился: пудреный! Вот бы еще уголек: я бы вывел усы и отгрыз:

перехрустеть на зубах и показывать черный язык Генриэтте Мартыновне:

"Ach, was wird sagen Mama?" -

- А "Mama" то - вот здесь; и не видит:

перетирает флакончики; кажется: все перетерто и все перевязано; но -

- вот

рукою над носиком приподымет флакончик, понюхает, глазки прищурив, усмотрит

пылиночку; и, обхватив полотенцем, прижмет к шел - ковеющим, желтым коленям;

и -

- трет: перетирает все сызнова: в том же порядке; слова, как болтливые

мухи, слетают с ее язычка в... тишину кабинетика жужелжнем: папе под ухо;

для этого дверь в кабинетик нарочно открыла она: -

- так мушиная стая под ухом

жужукает в солнце; рукою махнешь: она - дернется, ярко блеснув изумрудником

спинок; и - снова танцует под ухом: жужуканьем жутким: "жу-жу" да "жу-жу" -

некому нибудь лично; так, в воздухе!

-

- Пусть, пусть, пусть: -

- "н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е" могут услышать,

услышат о "н_е_к_о_т_о_р_ы_х, к_о_т_о_р_ы_е..." -

- "Некоторые, которые думают, что постигают науку, а в жизни остались

болванами, - да!.. Иметь шишкою лоб и бить стены им вовсе не значит быть

умником..."

- "Тьфу!"

- "Вот вам на-те же: тьфу!"

- "Большой лоб?" -

- перетертый флакончик поставлен; берется другой,

недотертый; и - трется, и трется; и раздается покорное:

- "Гм!" -

- за альковом, из двери; то - "н_е_к_о_т_о_р_ы_е", которые

молчаливо засели в своем кабинете; -

- февраль настигает уже; он -

ветрищенский месяц: разл_е_йные ветры овьются кисными сн_е_гами, ходят по

крышам; день - ветреник, белый свистун: -

- дымолет вырывался из крыш

вертолетом, ввиваясь во все перекрестки Москвы, развевая подолы и шубы по

белому воздуху, брызгая снёженью; да: и неслись сквозняки в ветрогонные дни,

где измеркшие полдни тенились туманною грустью; сырой, многокапельный желоб

закапает: капает, капает, капает!..

. . . . . .

Мамочка руки свои разведет (с полотенцем - одна и с флаконом другая); И

- кланяется головою в колени:

- "Да, это вот я понимаю: квартира в двенадцать и более комнат; у

Прочих - квартира в двенадцать и более комнат, у нас же" -

- граненый

флакончик поставлен; берется - граненый дракончик!

- "Да, это вот я понимаю: балы!.." - "Я у нас?"

- "Собирается мертвая плесень: плешивая плесень... Кого соблазнять?

Разве моль..."

- "Да!"

- "Сложив на животиках руки, забегают пальцем о палец, как этот

Бобынин..."

- "Что толку?"

- "Лобанисты!"

- "Лбами мостить мостовую?"

- "На это есть камни".

- "А волосы с'едены молью: присыпать на плешь нафталин? Даже мухи

замерзнут от скуки, - не то, что я, бедная..."

. . . . . . . .

В папиной комнате - серо-свинцовые сумерки; серенький папа, слепец и

глухарь, в нависающей сери над пылью сукна неприятного, серо-зеленого цвета,

зачмыхает носом, тихонько поднимет глаза и уходит глазами по крышам: во мглу

дымогаров; и - снова заходит по листикам он карандашиком; с крыши, под тучей

широко распучилось очень жестокое око: циклопа; и - лопнуло кровью; и вниз

излилось: чернобровое небо в окошке:

- "Иные вот, пользуются очень доходной казенной квартирой, - да:

академики!"

- "Если бы подлинно был у нас лоб, а не камень, давно бы мы жили не

здесь: на Васильевском!"

- "Да, это - я говорю...

- "Чыбушев - академик, а Янжула - прочат; за Янжула кто-то хлопочет.

*Из Питера..."

Книжные груды бросают от _о_кон на папочку тень, точно руки; и вот

занавеска, которой покрыты шкафы, опустилася лопастью (папу подглядывать, не

академика, а - "н_а_ф_т_а_л_и_н_н_у_ю п_л_е_с_е_н_ь"); она опустилася, точно

гусиная, или, верней, ящериная морда, - не лопасть: -

- зеленый дракон,

обитающий здесь, на шкафах, опускаясь гусиною мордой со шкафа, наверное

решился подглядывать папочку, что он там делает над интегралом.

Сутулые плечи не дрогнут: лишь стул поскрипел, да нога незаметно

дрыгнула:

- "Страдалица я: предводительский бал на носу, а в чем выеду я? В

кружевном, в переделанном?"

- "Некоторые полагают, что так: накромсать лоскутов, и поехать...

Лепехина - сшила... Лепехин - не мы!"

Оторвавшись от пыльных бумаг, он покорно уставился ухом на дверь,

выявляя свой добрый, свой песий, чуть-чуть озабоченный профиль:

- "Послушай, Лизочек: Лепехин - делец... Не мешай, мой дружок,

вычислять" - и покажет сутулую спину, уткнувшись в бумагу; но мамочка, в

беленькой кофточке, вскочит, совсем раз'ярясь; и топочет от ширмы в слепой

кабинетик, развеяв рукой полотенце с высоко воздетым граненым флакончиком:

- "А?"

- "Вы работаете?"

- "Мне какое до этого дело?"

- "Лепехин работает тоже, но он - на семью; у Лепехиных выезды..." - и

начнет подставлять под струю рукомойника красные грани граненого донышка:

брызжет водица холодным, перловым разбрызгом; и дзанкает звонко педаль

рукомойника; папе подставлен турнюр.

Уронив карандаш, он подскочет; и - дернется в нетерпеливом движении к

лампе; и - "дыздики" громко воскликнула стеклами лампа; и чифучирится

спичка; и выскочил рыжий оранжевый свет, расплетая сплетенье летучих мышей;

мыши порхнули в угол (не мыши, а тени); но спичка погасла:

- "Ах, чорт возьми!"

И - из углов вылетают летучие мыши над папой, который горбато метается

п_о_ столу: спинником! -

- Точно стараясь укрыться от громких упреков; а

мамочка, топнув ногой, повернется развеянной кофточкою, обнаружив открытую

грудку с нечесаной шапкою полураспущенных кос, рассыпающих шпильки; -

- и

вспыхнула лампа (надет абажур); и - оранжевый свет побежал по сукну,

полосато улегся на желтых, вощеных квадратиках пола; и бывшее

серо-свинцовым и серо-зеленым теперь превращается в яркое все: в

шоколадно-оранжевое и в зелено-оранжевое (шоколадного цвета обои, шкафы; на

шкафах - занавеска зеленого цвета; зеленого цвета сукно - на столе); и я

вижу сутулую спину лохматого папы; и вижу затылок, упрямый тяжелым решением:

перемолчать что бы ни было, или же - лопнуть; и слышу: из громкого ротика в

спину ударится жужелжень желто-оранжевых ос:

- "Есть такие вот, н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е..."

- "Не имея ни сердца, ни чувства, сидят, погружаясь в дурацкие

вычисления эти..."

Забарабанили пальцы по краю стола -

- тарарах-тахтахтах! -

- Очень дерзко и

твердо: отчаянным вызовом; но -

- топ-топ-топ! -

- побежали к спине очень

твердые ножки и, выпятив гордый животик, нарочно стояли такой раскарякою;

локти гуляли, перетиралась у сердца протертая пробочка; пенился ротик от

всхлипов и выкриков:

- "На-те же: вот вам!"

И плюнула н_а_ пол...

. . . .

- "Ага-с: хорошо-с!" -

- повернулось лицо с очень злыми, раскосыми

глазками, с очень взлохмаченной вдруг головой: -

- так и пес: загоните его в

кануру, он - покорно свернется, под хвост положив свою морду; но там, в

кануре, не дразните его: с громким лаем он кинется -

- да: повернулось лицо с

очень злыми, раскосыми глазками, с переклокоченной головой; и - распалось в

морщины лицо с очень злыми татарскими глазками; стало совсем, как сморчок,

угрожая колючей щетиной; и стало дырой, из которой вдруг хлынули: -

- не-

-ко-

-то-

-ры-

-е-

-ко-

-то-

-ры-

-е!!....

. . . . . .

- "Ах!"

- "Вы - тираны!"

- "Вы - деспоты!"

Вижу я: мамина правая прядь развернулась; и - св_и_тым кольцом

нависает; а левая прядь раззмеилась на плечике; рот - растянулся от страха и

злобы; пятно лицевое - медуза, которая шлепнется; губы - накусаны, губы

опухли кроваво; она - отступает от папы, которого красная маска лица,

разлагаяся, озеленела; которого пятипалая лапа протянута:

- "Если не смолкнете..."

- "Я..."

- "Вас заставлю молчать".

- "Я - даю пять минут" -

- и положена тяжеловесная луковица часовая: на

край рукомойника.

. . . .

Мамочка спряталась в тени, отшлепав к алькову и взвизгнув оттуда

собачкой, которую пнули:

- "Не позволяете мыться, насильник: мой, мой рукомойник - не ваш!"

Но ответствует кто-то с отчетливой злобою:

- "Так-с!"

- "Умывальник поставлен не мною ко мне!"

. . . . . . .

О, я знаю, что будет: ужасное будет!

Н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е... ничего не боятся, которые обрывают

министров и топают на попечителя округа и превращают Пафнутия Львовича

просто в котлету (сырую и красную), неко-

то-ррр-

-ррр-

-ррр-

-кото-

-ррр-

-ррр-

-ррр-

- Законодательством страшным, Синайским -

ррр-

-ррр -

- перерявкают,

мир, перетявкают, пере... -

- иные боятся оттенка чудовищно-рыжей, таящей в

себе шаровидную молнию, тучи, которая посылает не грохот, а прямо за красною

молнией, - "бац", расщепляющей сосны под домом, -

- а я ужасаюсь молчанию этих

пяти проползающих тихо минут -

- ("Я даю пять минут!") -

- где секунда есть

вечность; и - затыкаю, присевши на корточки, уши-до... до... до... -

- до

чего?.. -

- Между тем: до... до... до... до "т_о_г_о" (т_о_г_о с_а_м_о_г_о!):

"н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е": -

- в воздух взлетев, пиджаком припадают

увесисто на бок, на левый, лицом, разлагаемым черной морщиной, щербимой

китайскою тушью, и оттеняющей старый мертвак неживого лица с разорвавшимся

ртом до ушей, и с прищуром раскосых глазенок, окрашенных суриком, -

- напоми-

нающим маску лица самурая, взмахнувшего саблей, -

- его показал Хокусай! -

- Эту

маску лица самурая, взмахнувшего саблей -

- являет лик папы, припавшего носом

к руке, зажимающей... ржаво-оранжевый гвоздь, чтоб ударить гвоздем

оглушительно: в жесть рукомойника! -

- Этот прием он придумал; прием укрощенья

строптивой, которая звуком гвоздя... повергается в обморок: головою в

подушки; и - тонет от слез...

. . . . . .

Протекают минуты до... страшного "баца", и ухает в красно-оранжевый свет

кабинетика тьма, из открытых дверей, где отчетливо-желтое кружево злого,

фонарного света легло... саламандрою; мама оттуда поносит (не долго ей!)

всех: математиков, бабушку, дедушку (папу и маму - не маминых: папиных...),

всех четырех моих теть и шестнадцать племянников; я затыкаю от ужаса ручками

уши и носик, упавши коленками на пол; и кланяюсь:

- "Господи, господи, господи, господи: ты - пронеси, пронеси, пронеси!

Ты спаси и помилуй, спаси и помилуй, о, господи, господи, господи, господи!"

-

- вдруг: я, обвеянный клубами рыжего ужаса громких китайских тайфунов, - я

слышу сквозь пальцы, которыми уши заткнул:

- "Остается - пятнадцать секунд!.."

О!

О!

О!

. . . . .

Открываю глазу; вижу -

- бац! -

- упадает нога, голова и рука; нога - на

пол; рука - к рукомойнику; и перержавленный до-желта гвоздь ударяет о жесть

рукомойника:

- "Бац!? -

- Из раз'ятого рта выбегает кровавый язык своим загнутым

кончиком; в воздух слетают очки; и дугою взлетает платок носовой из кармана;

"о_н" бегает сп_и_нником, вертится, машет руками, и бьется оранжево-ржавым

гвоздем по железной кровати, по тазу, по жести; -

- своей пятипалой рукою

схвативши зажженную лампу, стоит с этой лампой, стараясь и лампу раздрызгать

о пол и закракать стеклянником, взвеявшим черно-кровавое пламя и копоть,

чтобы просунуться в пламя, пропасть в клубах копоти... -

- Лампа рукою опущена

снова на стол; и наверное: -

- нет кабинетика: в красных кругах разлетелися

стены: -

- и папа; -

- копьем свирепея, затиснувши круто ногами мохнатую лошадь,

на собранной коже, в раздолье далекого прошлого гонится - согнутым скифом:

за персом; вернее: за кожею перса! И пламенем лопнуло солнце; и степи дымят

перегаром; и перс от него удирает, прижав свою голову к гриве коня,

перекинув за шею косматую руку с обтянутым кожей щитом, на который вдруг

звукнул удар пудового копья, раздробившего щит и к загривку споткнувшейся

лошади перса пришившего: проткнутой шеей... -

. . . . . . . .

Когда я очнулся: то - кабинетик был заперт; и было молчание: -

- только в

трубе завелся этот ветер, опять зажужукавший трутень: опять завелся этот

дудень: средь дующих будень летим: в -

- в веретенники дней и теней: без

огней!..


СКИФ


- Да: -

- во вращениях времени: -

- пленное тело, галдя, оголтело; а в

облаке пыли: обличье сутулого скифа, согнутого в рыжие пыли, копытами

взбитые, трясшего красным, оранжевым древком из дремлющей древности, дико

оскалясь, - скакало, скакало (за персом, мерцающим митрою): -

- скиф же -

босой, толстопятый, в исплатанных старых штанах, обвисающих с кожи не

содранной шкурой, косматый, щербатый; зеленый и бабий живот выпирающий выше

штанов, улыбается пупом в косматые ребра, откуда болтаются слабо обвислины:

-

- прянно несло одуряющим запахом: тминными травами; взвизги копья через

воздух, - дугою; и - шеей приколотый перс, прилипая к загривку, безумный от

болей, блистающий золотыми металлами митры, - и скачет, и плачет; а красное

солнце, садясь в перегары, - коричневый круг: густота, темнота; только

топают ноги коней, бременея во времени; только колотятся в облаке пыли два

тела, сутулые: - косоглазого, дикого скифа, кричащего ярым оскалом, и

мертвого перса; -

- и - да: временами писалась большая дуга: -

- уплотнением

пыли связалось скакание; плотная пыль - мое тело; и скачет под грудкою,

скачет в головке; и я разрываюсь в скаканиях мысли, в скаканиях сердца: -

-

так в теле: -

- в моем! -

- совершается бег по минутам: и мертвого перса, и

дикого скифа; копыта колотятся; в грудке - растущий комочек, кровавый

комочек: мой скиф! -

- посылающий красными копьями сонных артерий отраву; и от

нее переливная пестрень персидских орнаментов мысли, перемеркает туманными

массами в матовый, в мягкий, -

- в мой! -

- мозг!..

И свинцовыми болями скачет мертвак по головке...

. . . . . . .

Картина, которую видел я, - папа с гвоздем, - поднимает огромный

обломок былого: -

- о, вспомнилось! -

- папа горящею лампой однажды поджег

занавески, склонившись над массами книг, у окна; стены вспыхнули ярко, но

он, оборвав занавески, своими совсем тупоносыми пятками перетопт_а_л

прилипавшие к полам халата багровые клочья в суровую сажу; стоял,

перемазанный сажею, в саже; и, очень довольный, смеялся на возгласы:

- "Вам бы пожарную каску!.."

Так стал он пожарным!..

За этим событием памяти, чувствовал я, приседает другое Событие -

древнее, древнее: в ярости пламени -

- вспомнились -

- вящшие ярости: дикие,

скифские!

. . . . . .

Все, что ни есть, обвисает: бумагой, обоями, слетными шторами, шопотом

штофных материй; и все превращается в кружево копоти после того, как из

лампы, которую не привернули, забьет в потолок керосиновый, красно-черный,

пфуфукнувший столб: -

- истлевают во мне паутинники, волосы, войлоки нашей

квартиры в кровавый пожар; и взлетает, как занавес, вспыхнувший морок

обставшего, - в прошлое: вижу - из пыли, из тминников: скифа и перса (борьбу

их во мне)!- - вот затопал комочек под грудкой; и - к горлышку; жила на

шейке колотится; екнуло в ребрышке -

- жду, что -

- взовьется глухая стена, как

подлетная штора, мягчайшими красными складками в красном луче пронизавшего

лобик копья: обнаруживать ужасы множества тлеющих комнат, ширеющего от меня,

как ущелье; в просторы туда - прохожу, мимо стен, развороченных, метко

рассеченных красными кирпичами и справа, и слева: туда - в мое прошлое, -

-

вижу -

- стенные проломы, окрасились солнечным хохотом, бьющим из далей,

распались в ваянные, голованные лбанности басом болтающих каменных баб,

разорвавших губанные рты; отболдела направо какая-то злая башка и двулапо

схватилась над каменным пузом, как глупая тумба, беспалыми камнями; вижу

налево: уставился кто-то продолбленным пупом; и - кажется ярко-оранжевым,

ржавым, охваченным пламенем грозных костров; перешмякают щебни с трухлявого

лика на мергели: -

- ки -

- ка! -

- какие-то лики, какие-то кики! -

- оттуда, из

красного вижу я: скифа; он гикает дико, схватив пятипалой рукою блеснувшее в

воздух копье и старается воздух раздрызгать вдруг свиснувшим, как метеор,

острием, круто пишущим злую дугу на мой лобик; и кракает лобик, - разбитый

стеклянник; я падаю, перс, окровавясь; на красных кругах, выбиваемых быстро

из глазок, разбрызгана жизнь моя!


ПФУКИНСТВО


В нашей квартире давно поселился "старик", прибывающий в комнаты ночью:

из комнат, им замкнутых; там - кладовая, в которой я не был; туда, вероятно,

проходят чрез темную комнатку (водопроводчик выходит оттуда); "старик"

коренится давно в кладовой - в паутиннике: Пфука! босой, толстопятый, в

исплатанных старых штанах, обвисающих с кожи не содранной шкурой, косматый,

щербатый; зеленый и бабий живот, выпирающийся выше штанов, улыбается пупом в

косматые ребра, где слабо болтаются две полу-бабьих отвислины: проборадеет

он жеванным войлоком, тихо открывши скрипучие двери; и -

- комнаты! -

- комнаты!

-

- строятся по коридорному строю: -

- дичая, висят паутинники; шлепают громко

босые ножонки - туда, к старику, привалившему в свой паутинник, припавшему к

собственной лапе и серой, и грязно обросшей - сосать; ковыряется ей, сжавши

ржаво-оранжевый гвоздь; ковыряет грибное, сушеное ухо; а лапа окована ржавым

кольцом, восклицающим связкой ключей: от квартиры.

Он пфукнет, -

- как еж! -

- равнодушно кидаясь на всякого, кто ни

просунется; и от усталости быстрого бега протянет слюнявый язык; побежит

через комнаты (ах, путь далек, путь далек!) до столовой, где бабушка скорбно

гадает, боясь, что червонный король, или староста наш, Светославский,

покроется пиками; и - ей в колени.

- "Чего ты, Котеночек?"

- "Это - Петрович!"

- "Войдите, Петрович!"

Петрович и входит.

Задохнешься в беге - одно остается: упасть, закрыв личико - лбом в

паутинники: в пол; и ты ясно горячее пфуканье мокрого носа в затылок:

услышишь; нет, нет, не кусается...

Ночью откроется скрытая дверь; и со связкою ржавых ключей Босоногий -

"топ-топ" по квартире; завозится: нюхает, перебирает, ворочает, вдруг

начиная чесаться ногою за ухом; и слышу я топот старичьей ноги, ударяющей в

пол, и зачмоки слюнявой губы, деловито вцепившейся в шерсть: щелкать блох у

хвоста меж зубами; он ищется там; и - потянет, потянет: -

- босыми ножонками

топаю в прошлое; ах, - там все огненно: вспыхнут два глаза, как свечки; я,

схваченный, - в диких прыжках (на спине!) с половицы - на стул, да на стол,

да на дверь: по годам, по векам, - к подоконнику: вынута вата, стаканчики с

ядом; повис берендейкой, повис над Арбатом; от каменных виноградин: вот

желоб зеленый, - по желобу к крыше, туда, к безотцовью: не взлезем;

двенадцатый, двадцать пятый, сто первый этаж; нет и стен; только желоб -

тычком в необ'ятности... кончился!

Желоб, расшатанный, вот подо мной закачается; время течет из него подо

мной в расширение желоба; дрыгая свешенной ножкой, - над чем я - свалюсь, в

безызвестие - ах, потому что "в т_а_к_о_м п_о_л_о_ж_е_н_и_и" сесть!

Коренится решимость: отсиживать здесь без обхвата чего бы то ни было; то, за

что можно схватиться, - во мне; чтоб схватиться, я вывернусь; что же?

Превысивши грани, я вышел и - сел: на тычок математики!

Я - математик, благуша - кричу благим матом. -

- И-ах! -

- оглашая

"н_и_ч_т_о", я стремительно падаю так, -

- как копье одичавшего скифа на

мертвого перса, и как звезда, прободавшая землю, - раскрытое темя младенца -

воспламеняется: в мозге -

- все вспыхнуло: -

- блеском свечи!..

. . . . . . . . . . . .

- "Котик, Котеночек мой, Котосёночек мой: что с тобою, мой маленький?

Что ты, голубчик? Мы - здесь: успокойся!" - болтакает что-то.

- "Ах, что с тобою?" - болтнуло.

- "Что, что? Это - мы, это - мы: это папа и мама!" Я, тихий безумок, я

вижу худышку-голышечку, маму, волною волос мне покрывшую грудку мою и

об'ятьем, мне радостным, жарко припавшую; вижу и папу, со свечкою: в сером

халате, косматый, он пфукает, морщится заспанно так, изуверски; раскрытая

грудь - волосата; на ней чуть намечена вислость - какая-то полубабья; он -

бекает: "Ты, братец мой, как же так, стало быть... да!"

- "Предаешься, брат, ты атавизму: переживанию первобытного человека..."

- "До свайных построек!"

. . . .

Но мама бобыней надулась на папу.

- "А я говорю вам всегда: вот плоды от науки..."

- "Ребенку играть! Ну чего пристаете к нему вы: все "с_и_л_ы" да

"с_и_л_ы"...

- "Какие там "с_и_л_ы"...

- "Ребенку - попеть, порезвиться, а вы с "м_а_т_е_м_а_т_и_к_о_й"... Он

и кричит: "А_ф_р_о_с_и_м".

- "Это что же такое, мой маленький?"

- "Кто это там Афросим?"

Безупокои ночные уходят, сменясь упокоями.

. . . . . . . . . . . . . .

Светоедная ночь об'едает мне все, даже сон; и - заводится около; и

чернодумно опустится в кресло: сидеть до рассвета - глубокими "мраками, мне

говорящими:

- "Нету пределов!"

Везде - неизменность отсутствий чего бы то ни было; и - неизменная

верность темнот, неизменная злоба пустот; вдруг - она протупеет предметами;

и просинеет меж ними присутствие утра: -

- чернильные сини развеются в синие

сини; и серые бесы заводятся; серые бесы уселись на спинку сутулого стула; я

знаю: когда расцветет, - это будет белье; облекусь я в него: так все бесы

оденутся утром, и - снимутся утром, чтоб бегать по комнатам: -

- серые бесы -

-

сомненья мои -

- зацветает: сблизилось все; вот и стул, и на стуле белье,

дозиравшее только что мертвенной мордой; стена выступает уже над кроваткою в

месте отсутствий чего бы то ни было; и - закрывается мрак; прилепляется

детская комнатка гнездышком к малой кроватке, висящей над пропастью; в

гнездышке - я; чтоб оно не упало - подставился дом Косякова, а под него

подставляется весь земной шар; -

- прилетели из ночи опять на Арбат!

Уже белое, белое все: Генриэтта Мартыновна там папильоткой встает над

постелью.

- "Genug!"

- "Genug schlafen: neun Uhr!"

- "Ах, какое "genug": я без сна провалялся!"

Квартира скалой выступает: потоки событий ударятся, пеной своей

облизнут непробойные стены; скрипят половицы под качкою временных волн; все

составы событий, увы, расстаются в неставы безбытий: лишь стены одни

остаются; в пробежное время бежим неизбежно: я - с кубиком, мама - со

шляпной картонкой, а папочка с новой брошюркой своей: "О радикале е-и_к_с";

но всеедное время грызет все, что есть, загрызет все, что есть: будет нечего

есть! Семиноги недель пробегают стремительно; громко скрипят половицы под

тяжкой ногою: то время проходит все ту же дорогу: хромает часами на черную

ногу; и все оседает под действием времени: пол, доктор Пфеффер, живущий под

ним; Пильс, кондитер, живущий под доктором Пфеффером; дом Косякова давно

оседает; под ним оседает земля; надувающий ветер погромом проходит по

крышам!..

Да, все изменяется в ветре и времени: более всех изменяются люди;

Предметы - прочнее; но им я не верю: -

- поблескивает позолотой картина

Маршана - резьбою украшено кресло; но в спинке - дыра с пропирающим зубом

пружины и с войлочным волосом; за позолоченной рамой - пылища; пианино,

откуда звучит - э_т_о в_с_е, отодвинув, увидели доски; а то, о чем пелось, и

что накричали под пальцами клавиши, - где оно, где? Коленкор? Да он

порван... Игрушки, в которых мне виделась жизнь, как в малиновом клоуне,

щелкавшем в бубен, когда нажимали на грудь, - оказались набитыми: волосом,

войлоком, -

- как и малиновый клоун

набит этим войлоком! -

- Что ни сломаешь, - увидишь пружину,

которую я вынимал отовсюду, ломая игрушки.

О, серые бесы, - сомненья мои; недобудно коснею я в вас!

. . . .

Любопытство мое оттого, что не верю я сказке предметов; и - знаю, что

за картиной Маршана не дали, а пыль на стене; за узором обой - безобойные

стены; и то, что приставлено к ним, отлетит и иначе расставится, как

кабинетик, который явился в том месте, где были постели: две рядом;

перелетели предметы; и мамочка спит в комнатушке при нашей гостиной,

распространяясь в гостиную и выгоняя оттуда захожего папу:

- "Идите отсюда: чего вы слоняетесь!"

Помню: -

- проснешься: столовая - здесь, а гостиная - там; это - мамочка:

все-то она суетилась, перетирала, меняла, покрикивала, перегоняла меня,

Генриэтту Мартыновну, папу из комнаты в комнату и заставляла надеяться, что

наступает теперь, после всех изменений - прекрасная жизнь; оставалось

по-прежнему, волосом, войлоком, пылью и псиною; псиною пахло разлапое

кресло. -

- Напрасно старается мамочка все украшать очень сложным составом

предметов, обильно свезенных с Кузнецкого Моста; составы предметов -

неставы: распались!

. . . .

Два важных события в жизни предметов я помню; атласная мебель

протерлась: ее просидели; мотались оборвыши; грязная вата торчала; в местах,

где обычно профессор клонил седину, обозначились темные пятна его

непромытого волоса; тут появился закройщик с Кузнецкого Моста: и показал

лоскуточки материи; нравился синий, с глазочками; но - заказали оливковый;

перебивали материей кресла, оклеили стены; нарядно висели густейшие шторы

оливковых, темных оттенков; а кресла нахмурились, новым атласом; такие же

точно обои глядели со стен; был повешен тусклейший зеленый фонарь,

освещавший все это рассеянным светом; нарядно, но - пасмурно; цвет надоел: я

грустил о пунцовых обоях, о прежней обивке; я помнил пунцовый сквозной

абажур, с черным клювом, с совиными глазками; отблеск пунцовый дробился в

паркетах, - не этот, зеленый и бледный; теперь вот войдут; и - померкнут

зелеными лицами; смотрят зелеными лицами; кажется мне: с появленьем

оливковых кресел - нахмурилась мамочка: красная сказка предметов померкла в

зеленую прозу: -

- Напрасно старался утешить - Иван Николаевич Горожанкин,

заведующий ботаническим садом, когда подарил неожиданно он тростники,

рододендроны, фикусы, пальмы; обставили нашу квартиру горшками цветов; что

же - пальмы хирели с немых подоконников, напоминая: все - бренно; все -

войлок и волос!

- Так - да: так и все... Николай же Ирасович - тоже вот: пыль, - так и

все!"

- Это - Пфука.

. . . . . .

Гляжу в коридорчик; он - кажется мне подозрительным местом; уж сумерки:

сели все крыши в темнейшие ниши; грызунчики-мыши - играют все тише; из

коридора опять принялся к нам заглядывать... Пфука: -

- выходит, садится на

спинку сутулого стула; когда рассветет, - обернется штанишками он; иль -

рубашечкой станет, да, да: эти бесы-одежды; оденутся утром; и снимутся

вечером; будут по комнатам бегать они, повисая чехлами и... мертвенной

мордою; и я кричу:

- "Афросим" -

- непонятное слово, ключ к тайне, смыкающий жары и шар!

Расширяется жар по ночам, развивается очень отчетливо шар - по утрам:

географией Индии, Персии, Скифии; шарик земной - жаровой; жар ночной -

шаровой:

- "Афросим!"

Уверяли меня, утешали, что нет "Лфросима", а есть "Афросинья",

"Петрович", "мужик"; но я знаю: то самое расширение органов тела без кожи, в

сплошной неохватности, - не от Петровича, не от Антона (Янтонов огонь-это

что!); нет, "м_у_ж_и_к" ни при чем: -

- знаю: желоб, которого не одолеешь сто

тысячу лет: позвоночник; я полз от червя до гориллы, до... до... расширения

шара: моей головы, на которой пытаюсь усесться; и падаю вновь: в допотопное

прошлое.

Слышал от папочки:

- "Перевоплощенье, Лизочек, - гипотеза древних, согласно которой мы,

так сказать..."

- "Индусы - верили и Пифагор признавал; и я, знаешь ли, так сказать!" -

- Нежно

глядел за окно: на персидские краски павлиньих закатов: -

- вселенная, мне

подпиравшая пяточки, тут отставлялась; я - жил без подпоры; ударные мнения

папы о маму, и мамы о папу

(- "Перевоплощение - вздор!") -

- превращались в толчки двух свинцовых шаров, быстро пущенных справа и

слева по слабому пятилетнему телу: сплошные раздавы!

Я - выдавом бреда был выперт в закожное; и ощущение гибели - крепли: в

крушенье устоев - физических, нервных и нравственных; поколебалась

"зависимость" мне в независимость: да - и пустую, и черную.

Этот тычок в "н_и_к_у_д_а" - преступленье.

. . . . .

Сырой, многокапельный желоб - закапал; и - капает; из желобов слабым

треском везде вылетали сосульки; халвели снега, прорыхали; полозья, как

ножики, резали прямо до камня; пошли сквозняки в ветрогонные дни; снегопады

сырели.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Так стал независимой переменною я, несогласный с законами папы, что

силами тяготения дом не летит вверх тормашками; ночью летаем мы все вверх

тормашками, ширясь; закон тяготенья не действует; все разобщается, не

тяготея ни к папе, ни к маме (шлепками ее я отшлепнулся прочь).

Началось - разобщение: -

- американец, сидевший над нами, себя ощущал

очень крепко, а мы, - разобщенные, - падали крышею дома на пламень созвездия

Пса... -

. . . . .

- "Афросим!" Просыпаюся -

- склянное, синее утро; живые огни - на снегах,

как посыпанных битым стеклом -

- просыпаюсь со смутным сознанием: -

- разум не

нужен; без правила, грани, вины - ощущаю себя; все же я виноват; во мне

крепнет сознанье: "вины без вины".

Вспоминаю: -

- зачем это папа кричит на меня, когда я с перепугу

запутаюсь в мыслях о маме, которая может проснуться; послушаешь - ты

виноват; не послушаешь - ты виноват: -

- виноват без конца; виноват и один:

виноват - до конца, виноват - без причин!.. -

- И за все тебе влепится звонкой

пощечиной!

Я угождал, проживая в сплошном беззаконьи; выпискивал маленьким ротиком

выдумки, чтобы скорей, оторвавшись от этих зловещих миров, - отвертеться от

орбиты: кануть -

- в развитие: э_д_а_к_о_г_о к_а_к_о_г_о-т_о с_в_о_е_г_о -

- м_о_е_г_о! -

. . . .

Вот к полудню рисуется вычертень золотоливною струйкой, к полудню

взрыхлеет; и все прослезится; и все - бриллиантово станет, чтоб вечер покрыл

закорузлою пленочкой; хряскает ярко-ледяная рдянь под ногами.

А то - моросеей и мягкой мокриной прослякотит улицы слабый февраль;

желто-ярый туман прилипает к окошку: а папочка шепчет Дуняше:

- "Вот вам: наша барыня - от нездоровья, от нервов!"

- "Обидно-то как-с!"

- "Потерпите: вот вам".

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И мне нить преступленья ясна: эти нервы - последствия трудных родов;

беззаконие я учинил перед мамой, явившись пред нею; и после: вселил я раздор

между нею и папой; преступно - самосознание: -

- вечно казаться незнающим! -

- Да:

и узнай это папа, - он рухнул бы вниз головой, с кабинетиком: семь же

шкафов, ударяя в глухой потолок, проломили б отверстие; папа бы с томиком

Софуса Ли, математика шведского, рухнул туда: -

- в свои черные пропасти!

. . . . . . . . .

"Н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е" - пропасти: сил разобщения;

"г_в_о_з_д_ь" - беззаконие; я. до него дохожу, вылезая ногами: свергать все

устои и опрокидывать правила; -

- пфукает Пфука во мне; проходил, приходил:

головастой гориллою, скифом (- "Перевоплощение, мой Лизок, так сказать!");

нанялся в родовые, в родные и в скотные, стал - родовым домовым; -

- да! -

- Он,

папою в папе отчмокав, зачмокает мною во мне; очевидно: вселенная, -

"пфукинство!"

. . . .

- "Э, да жарок появился!"

Кислятится слякоть; все кашляют; кашляю я; ждут Смирнова, домашнего

доктора; тельце - горячее: в жилах, в ушах очень явственно: шукает, пфукает;

жду я, что Пфука - босой, толстопятый, в исплатанных старых штанах, из

дверей коридорных просунет свой войлочный волос; и кажется мне, что зеленый

и бабий живот, выпирающий выше штанов, барабанно баранит тупым, глупым

пупом.

Звонок: два звонка (и в дверях, и в ушах)!

Это доктор Смирнов; он вбегает ко мне: старичок - желтечки под усами, а

- как тараторит!

- "Не говорите" - мотает он лысой головкой - в очках, в золотых:

- "Э, да что! Да-да-да, да-да-да, да-да-да!"

Рубашонка подкинется, и - головою прижмется

к горящему тельцу: трубою приткнется; и "т_у_к_и" своим молоточком по

телу:

- "Вздохни-ка... Еще... И еще... И еще: глубже, глубже; так... так...

Ага!"

Помотает головкою, перебегая от тумбочки к столику: пишет рецепт;

прописав, веселейше прихлопнет в ладоши:

- "А ну-ка, брат: ну те-ка; ты-ка касторки: касторки сперва", -

подопрется рукою с трубою в почтенную талью; другой соберет белый клок

бороды, поднесет его к носу; и фыкнет задумчиво в клок бороды:

- "А потом: тут вот-эдак клееночку; и на клееночку, эдакую вот,

тряпочку... Вчетверо надо сложить, выжать воду... И ваткою, ваткою сверху...

Держать три часа..."

- "А потом?"

- "То же самое делать!..."

Запросишь:

- "Мне кисленького..."

- "Ни-ни-ни, ни-ни-ни, брат: ни-ни, ни-ни-ни..."

Тут обступят Смирнова: и папа, и мамочка.

- "Что?"

Он - заморщится, заморгает и перетрясом головки с "ээ, ээ" он

прокислится желто-лимонной гримасою, вскинув на папу очками:

- "Ээ, форррменный бррронхит!.."

И - тотчас же: безо всякого перерыва:

- "А ты-то - что, брат?" (Он товарищ по классам: как встретятся, так

принимаются "т_ы_к_а_т_ь_с_я"):

- "Я - ничего" - тыкнет папочка -"ты-то вот - как?"

Перетыкнувшись, друг перед другом они остановятся; и не умеют сказать

ничего, кроме:

- "Ты-ка, брат, ты-ка..."

Смирнов упомянет про Бисмарка:

- "Три волосинки!"

И глазки опустит: мычит и пыхтит (пересказано все: перетыкано; не о чем

больше); и хватит ладонью в ладонь, как испуганный, выстрелив возгласом:

- "Ну, брат, прощай: брат, - больные, больные!.."

Схвативши картуз (он ходил в картузе), запахнувшися в шубу, мотая седою

бородкой и эдак, и так, как ошпаренный, выскочит он с...:

- "Да-да-да, да-да-да, да-да-да... Не говорите мне: три волосинки,

и-все тут... да-да, да-да-да!"

Мне уж легче; и всем как-то легче; естественно: "ф_о_р_р_р_м_е_н_н_ы_й

б_р_р_р_о_н_х_и_т!"

- "Да-да... Чтобы кислого: ни-ни-ни-ни; чтоб клееночку, ваточку,

тряпочку".

Все исполняется; и говорят про Смирнова:

- "Сергей, вот, Васильевич: все он такой же; и весел, и бодр; холостяк

и простак".

- "Да, Сергей, вот, Васильевич: он - веселейший, простейший; и -

умница; вот за кого бы отдать нашу Дотю: интересовался ведь..."

- "Да, но она - фырк-фырк-фырк!"

Мне приносят капсюли; откроешь, - капсюли какие-то липкие; смотрят

главами, в бумажечках, как от конфет; уже знаю: дотронешься: так и -

начинает капсюля: глазами вращать!

Вспоминаю: -

- такие глаза - Докторовской; касторовыми глазами вращает на

очень красивого Грота она; и противлюсь: противно; касторовый глаз

Докторовской и сладко, и липко мне давит язык; проглотить не могу; и он -

лопнул во рту; что тут было! -

- Я принял его, когда папа, ввалившися с новым

стишком, сочиненным по этому поводу, мне прокричал его в ухо, пока я капсюли

глотал, улыбаясь слезинкам:


Все - напрасно: ах, ужасно!..

Ах, касторовое масло!

Что за слезы? Что за вид?

Все - напрасно! И прекрасно:

Котик - ясно: это масло

Прекращает твой бронхит.


Не напрасно мне папочка пишет стихи: ими он созидает огромную мощь надо

мною; он - мощный: таит; я - прочел эту тайну; и с'ел - то, запретное;

круглый комочек колотится: яблоком - в горлышке, пучась ночами, ломая мне

грани, развитием древа, с вершины которого кушают яблоки.

Пал, как Адам, вызывая догадку у мамы (она - проницательна); вот она

входит к больному "развитием" (входит ко мне); и попробует лобик:

- "Жарок еще есть!"

И на ней - крылорогая шляпа; и - в черной вуали, в своем чернопером

боа, в черной кофточке, в черных перчатках, с не очень широким турнюром

проходит в переднюю, осведомляяся, где нафталин: скоро спрячется зимнее;

шубы отправятся к Белкину, - на сохраненье от моли.

Мне кажется: мамочка пробует лобик не потому, что - жарок; потому, что

растет этот лобик (шарок этот лобик); -

- все то, что является днями, как

круглый и твердый шарок, то Ночами - жарок; и жарок - от "р_а_з_в_и_т_и_я":

-

- Семечко зрелой антоновки, пахнущей папою, бухнет, ломотою лобика: ломит

мне лобик, ломает мне лобик двумя роговыми ветвями; вот - кончики веточек -

- ро-

жки -

- прорежутся!

Ах, обнаружится: яблоко - с'едено!

Веточки - прячут; но листик один обнаружен: он - фиговый; вырастет,

вырастет фига; и стало быть: дело не в книге, а в фиге (под книгою).

. . . . . . . .

Дунуло теплою ветренью; снеги промякли; окапалась улица; мокрые стены

казались древнее, роднее и меньше; так бросило в слезы Арбат; закрепилось

крутой гололедицей; месяц, простой умеркатель, стал ясный мерцатель; тянуло

из воздуха мартом; закапали дождики.

Месяц весенний пришел ледорочею рдянью, которая днем - разливанные

лужицы, вечером - пленки и пленочки льда и хрупчайшие крылья стеклянных

стрекозок, и висень сосулек; на сухости чаще сыреют темнейшие плеши; и нет

уже белого снега, а - желто-коричневый, желто-навозный; бегут в три ручья -

в проходные ворота: бумажки, коробочки, вынос песка со дворов.

Наконец, я поправился: и - мы выходим гулять, в первый раз... Где

снежок? О, как все изменилось!

Люблю наблюдать подворотни весною: -

- и знаю, откуда что вытечет: с

этого дворика будет сочиться чистейшая ясность; из этого - мутная, бурая

жижа; сольются: и муть просветлеет, и ясень буреет; а от Гринблата

выносятся: семь цветов радуги; если увижу я радужный круг, это - значит: он

вытек из дворика, принадлежащего к белому дому, Гринблатову.

Март: да, на улицах ходят в обновках; и барышня в синенькой кофточке

ясно колышет своей краснокрылою шляпой, в седой вуалетке, развеявши ранее

сроку малиновый зонтик; идет молодой человек в очень желтом пальто, в очень

красных перчатках и в новых калошах; да, все- стали куцые: шубы исчезли,

хотя под ногами еще шоколадная грязь, примерзая, становится бледною

твердостью; розовы щеки; и розовы носики барышень; белые зайки, висящие

кверху ногами у входа в мясные, исчезли: висят только серые зайки - глядят

окровавленной мордочкой; запахи дыма и гари сменилися запахом тухлых яиц;

зеленные лавчонки воняют капустным листом; продаются моченые яблоки.

В доме счищают замазку; и - грохнуло, затарарыкали: хлопоты топотов,

ропоты рокотов громких пролеток, которые медленно тащутся после летучих

саней; у извозчиков выгнуты спины; и всюду шлепки: липкой грязи.

А там - самовольный дымок самобежно проходит барашками в небе; и -

голос разносчика:

- "Свежие яйца" -

- врывается в форточку...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ах, как позорен поступок - мой, собственный: с'есть втихомолку

селедочный хвостик: с судка!

- "Где селедочный хвостик?"

- "Дуняша?"

- "Опять!"

- "Безобразие..."

Мама кольцом с бирюзою - бирюзою как шваркнет о столик: и вот - бирюза

от кольца отлетела (кольцо будет отдано в чинку к Распопову, мастеру дел

золотых, - на Арбат).

- "Генриэтта Мартыновна", - мамочка тут развела свои руки и бросила

Голову - перед собой: к Генриэтте Мартыновне:

- "Вы, может быть?"

Глазки (пьявки!) - впились; Генриэтта Мартыновна бросила в скатерть*

салфетку, порозовев еле-еле.

И - в слезы:

- "Nein, nein!"

- "Gott sei dank!"

- "Еще я не дошля до такови!"

И - вышла из комнаты; тут вот во мне что-то екнуло: я то - дошел! - Мне

представилась участь моя: -

- Мама быстро ко мне подойдет, и за ручку меня больно дернув, подтянет

к себе, отпихнет, помахает руками:

- "Воришка: селедочный хвостик - украл!"

И схвативши гребенку, гребенкою примется кудри отчесывать, чтобы

открыть большой лоб; а на лбу-то - направо, налево - растут желвачки,

то-есть рожки:

- "Смотрите!"

- "Любуйтесь!" -

- Так ясно представилось мне; между тем: папа, пальцами

забарабанил по скатерти:

- "Ты, мой Лизок, - ты напрасно: ай, ай - как же можно... Девица из

бедной, лифляндской фамилии, - и... подозренье... Селедочный хвостик!"

Но мамочка, шейку прижавши, и выдавив свой подбородочек - уф:

Пуф-пуф-пуф!

- "Вы - не путайтесь: с'ела ж она двадцать пять мандаринов недавно;

вошла Я - взялась за мешок с мандаринами: кожа да косточки! Где мандарины?

Искала, искала: Дуняшу ругала, ругала; она - и призналась: "Я - скушала". -

"Как, говорю, - двадцать пять?" - "Да: сначала один; он - понравился; после

- другой; так один за другим я и скушала. Вы извините, пожалуйста". Я

говорю: "Как же вы не больны?" - "Ничего!" отвечает".

- "Пожалуйста, вы уж не путайте: знаю, о чем говорю..."

Папа руки развел, да как грохнет от хохота:

- "Как, двадцать пять мандаринов?"

- "Ха-ха-ха-ха-ха!"

- "Без холеры?"

- "Могу сказать..." - "Да!"

- "Удивительно ограниченная натура..." Забыли они о селедочном

хвостике; я - не забыл; и - упал маме в руки.

- "Я... я!"

- "Что такое?"

- "Селедочный хвостик: такой показался мне вкусный!"

- "Так - ты?"

- "И - ни слова?"

- "Тихоня!"

Но папа, вскочивший с салфеткою, бросился прямо ко мне; и в ладони свои

защемил мне головку:

- "Ах, как же с!"

- "Селедочный хвостик!?

- "Оставьте ему его хвостик!!"

- "Оставьте селедочный хвостик!!!"

И мама оставила.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Стал я "тихоней," - о, если бы знала она, в какой мере!

И так она что-то косилася(чуткая)!

Папа не знает, что быть нам друзьями нельзя: развиваться мы можем без

Мамы - не с мамой: украдкой; и папа - не знает, что развивания вредны мне;

грешные чувства приходят; поэтому я развиваться люблю, понимая, что яркая

бабочка крылья свои развернула из кокона; из зоологии Бэра читал это папа,

который читал для себя одну книжку: наглядного обучения; и научившись

наглядно учить, обучает наглядно меня: зоология Бэра у нас появилась; вот он

пригрохочет, почешет себе под губою изогнутым пальцем; и - воздух вбирая

сквозь зубы, как сладкий сироп, указует рукой на картинку гигантского дуба;

и - станет румяным проказником: голову выгнул, и смотрит, поставив два

пальца под стекла огромных очков: и - ноздрит, и - сопит: -

- а на срубе

гигантского дуба - площадка; мужчины и дамы танцуют на срубе...

- "Ти-ти" - ковырнет носом в воздухе - "ти: вот-вот-вот!"

- "А, скажите, пожалуйста!"

- "Дерево!"

- "Американское!"

- "Вот так уж дерево!"

Перевернувши страницу, подпрыгнет на стуле, разводит ладонями в

воздухе:

- "Вот, братец мой, - так скандал; цепкохвостая, знаешь ли ты,

обезьяна" - играет словами он.

- "Ну - повтори".

Повторю:

- "Цепкохвостая!"

Нос, как лягушка, запрыгает:

- "Каменный это баран: он бросается, шельма, с откосов, себе на рога".

Переполнен зверями рот папы (и я - озверючился); весь он - зернильня;

головка моя - острый клювик; она - наклевалась зерном, зерном знания; мама

из спальни кричит:

- "Вот!"

- "Сюда!"

Она - знает, что это развитие - "п_ф_у_к_а"; оно - родовое, домашнее,

скотное; ходит по жилам моим; буду - "п_ф_у_к_о_ю" я; буду днями, надевши

очки, вычислять, а ночами - топорщиться, шириться; буду - "м_у_ж_и_к" -

толстопятый, косматый - показывать бабий зеленый живот, выпирающий выше

штанов, и косматые ребра, где еле намечены две безобразных отвислины; буду

ходить в таком виде к... Дуняше, выслушивая от Дуняши упреки, что ей очень

стыдно... с таким мужиком.

Знаю, знаю: "селедочный хвостик" - начало конца; будет более Важное -

хвост "белорыбицы" от Генералова!

Будочник схватит; меня - приведут:

- "Посмотрите: с хвостом!"

Папа хмуро уставится, чтобы - дойти до "гвоздя": до меня!

- "Ну, а этого негодяя, Лизочек, мы..." Изгнан!

И - "р_а_й" водворится меж папой и мамой: пойдут в исправительном доме,

пойдут выколачивать медной, ременною пряжкой "с_в_о_е" из меня.

Когда мама дирала за кудри, одной стороной я молился за "грешницу"; ну,

а другою я ведал: права-то - она, что дирала за грех первородный, за

"п_ф_у_к_у"; и - ночь приходила: со связкою ржавых ключей босоногий -

"топ-топ" по квартире: завозится: нюхает, перебирает, ворочает, вдруг

начиная чесаться ногою за ухом; и слышу я топот старичьей ноги, ударяющей в

пол; и - зачмоки слюнявой губы, деловито вцепившейся в шерсть: щелкать блох

у хвоста; и босыми ножонками топою в прошлое; ах, - там все огненно:

вспыхнут два глаза, как свечки; я - бёзымень схваченный: в диких прыжках -

по годам, по векам, и по желобу: лезем, не взлезем: -

- а желоб - мой рост; я

- на желобе, дрыгая свешенной ножкою, явно превысивши грани - с тычка

(математики) -

- падаю!..

- "Котик, Котеночек мой, Котосеночек мой: что с тобой? Что ты,

маленький? Мы это: папа и мама..."

А папа в халате - косматый (раскрытая грудь - волосатая):

- "Ты, братец мой, что же: ты эдак-то вот развиваешься?"

И - шлепикам прошмякал назад, в свою комнату; слышу - ворочается; и

чихает: не спится ему; чифучирит он спичкою, тыкаясь в томики Софуса Ли,

математика шведского; прежде, когда две постели стояли там рядом - он спал,

не читал, все бояся спугнуть мамин сон, очень чуткий; теперь кабинет

превратился в гостиную, спальная комната обращена, в кабинетик; там возится

он, чифучиря, чихая и пфукая; серые бесы заходят туда; знаю: серые бесы -

бельё.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Кучевые туманы, серея, завесят и небо и землю; и время, испуганный

заяц, прижав свои уши, бежит в зажелтевшую мразь.

. . . . . . . . . . . .

Удивителен я: одевают - в шелка, в кружева; и кокетливо вьются

темнейшие кудри на плечи; и лоб закрывают - до будущей лысины; -

- Я -

- точно

девочка.

Кудри откинуты: -

- лоб изменяет меня; ротик - чуть-чуть увеличен; он -

дернется полуулыбкой, лукавой, двусмысленной, а из бессонных глазенок,

прищуренных, севших в круги, стемневших, огромнейших орбит проступит

глазищами -

- празелень: страшная! -

- Локоны, платьице, банты - личина:

оранг-утанг приседает за ней!

. . . . . .


Поскорее ему котелок,

Поскорее ему сюртучок

И сукриные тонные брючки:

Засовывать ручки!

. . . . . . . .


ВЕСНА


И все знают: -

- под розовым домом, где белые девы на каменных прочных

затылках достойно держали карниз, изгибая свой торс, уходящий в плющи (под

пупком) и таинственно превращенный в подставку для торса из белого камня,

слагающего расширенье колонки, меж окнами, где над стеклом, из овала,

показывал круглую рожицу баранорогий насмешник -

- тот дом разломали давно; в

этом месте восстала громада из камня -

- все знают: -

- под розовым домом, где

девы держали карниз, - очень хлюпает; белый пузырчатый гребень у голого

камешка - точно сквозные, лучистые бусы: надуется множеством ясных

пузыриков, лопнет; надуются новые; пена слюняво бежит от него, грохоча в

водосток; ах, везде - выписной водотек; с подворотни до тумбы; мальчишки

бросают бумажный кораблик в кудрявые гребни; нахляпаны кучи расколотой

талости; все - перепачканы; всюду - веселый "ч_и_р_и_к" воробьев; кто-то,

весь перепачкан, бежит в котелке шоколадного цвета, промятом и косо надетом,

в пальто, обвисающем старой мухрою и не скрывающем фалд сюртука, задевая

подмахом руки, - не узнал бегуна: этопапочка, нас не заметивший; -

- еще вчера

котелок бледносерого цвета я видел на нем (его, черный, - потерян); держал

он крюкастую ручку развисшего зонтика; нынче на нем котелок - шоколадный; и

зонтик - бескрюкий, подвернутый, новенький.

Март веселеет Ярбатом, но слаще на Кисловке; розовый кисловский дом,

как конфетка от Фельша; блестят веселее жестянки в окне Реттерё (кофе

"м_о_к_к_о"); седеет мосье Реттере; мы заходим в лавчонку напротив: поздней

был здесь выставень рамок и пышных картин - "Г_о_р_о_д Н_и_ц_ц_а". Тогда его

не было; не было вовсе зеленой "Надежды", которая с восемьдесят седьмого

лишь года открылась тетрадками, калькомани, бумагой цветной и другими

соблазнами; дамы "Н_а_д_е_ж_д_ы" встречали позднее любезно меня (та, худая,

блондинка - не так, а та, полная, - очень); арбатские жители" знают

"Н_а_д_е_ж_д_у"; и знали "виноторговлю" Попова; но кто помнит "Бурова", кто

покупал у него свои палки и зонтики? Домик, где он торговал, деревянный,

коричневый, - временем бурным снесен; вот - дом Нейдгарда, дом Патрикеева,

дом Старикова -

- откуда -

- колбасами, чаем и фруктами дразнится

"В_ы_г_о_т_ч_и_к_о_в" (после "К_о_г_т_е_в" дразнился отсюда); я жду: он -

просунется в дверь: пригласить покупателя, - гордый двубакий, курносый,

плешивый; и - в фартуке; щелкает счетами; и - дозирает за "малыми"; ах, как

горит самозвучное ухо; тепло разливанное луж остывает окладами холода;

огненным остовом кто-то занесся в зеленое небо. Да, март!..

. . . . . .

В марте месяце все восприятия - свежи, легки, музыкальны; и мамочка -

тоже: легка, музыкальна; весенняя -

- склонится вздохом над клавишами -

- заду-

мается; улыбнется; и -

- дон -

- дон -

- дон -

- дон! -

- раздается на клавишах.

Согнутым, малым мизинцем подкинулась ручка; и - все пролегчало; и все -

просияло; столовая наша отстроена звуком, сработана звуком; открылась для

взора: -

- я видел -

- как легкие лилии лейно летели на белых обоях; я слышал,

как отзывом полнился желтый буфет, дуботелый, который обычно болдел,

будоражился; и - отвечал передрогом на шаг; как стаканные звоны его

мелодично ответили звукам; три бюстика высились: Пушкин, Толстой и Тургенев;

буфет будоражился: бюстики падали; черным изрезанным деревом высился ящик;

он выставил челюсть, закрытую черной губою; губа открывалась в певучее

белозубие клавишей; и бронзовели туда и сюда откидные подсвечники; мама

садилась играть -

- в васильковой веселенькой кофточке, бросивши в воздухи

пальцы и падая пальцем на клавиш: садилась играть то же самое, что она часто

играла, чего не могу разобрать, - хорошо или плохо все это: -

- ага! -

- вот

оно: что такое? Не знаю, но знаю, что - "это" -

- ага! -

- как раскинулось, как

раскидалось могучими звуками, производя беспорядки, согласные все же друг с

другом: весь мир перестроен теперь: перестроен и я: не узнать ничего из

того, -

- что -

- господствовало над душою моею пред этим: но мама закроет рояль

-

- все забуду, не вспомню: вернется назад с возвращеньем рулад: -

- откидные

подсвечники маму осветят горячими свечками; мама закроет губу: черный ящик -

пианино; картина Маршана висела над ним уходящими далями (я уходил в эти

дали, зажатый тяжелою рамой); легко бронзовели настенники; а над дубовым

столом из плодового круга звончайше повесилась склянная лампа сквозным

полушарием с тихим бряцаньем на бронзовой цепи; с ореховых крепких багетов

сквозили взлетевшими светами слетные шторы; под ними пласталися листья

расставленных пальм; с подоконников, с окон, из белых плетеных корзин, даже

с полу; с угла, к потолку, выходил раскидной рододендрон;а там - деревянная

голова часовая шипела часами; под нею чернел, точно негр, удивляя карачками,

ломберный сложенный столик; по стенам и окнам равнялися гнутыми спинами

стулья с плетеным сиденьем, готовые перелететь как угодно: расставиться эдак

и так; и - опять разлететься под стены.

. . . . .

Открытая дверь уводила в гостиную; все здесь - оливково: стены, обои,

гардины, стенные драпри б_р_о_к_а_т_е_л_ь, иль обивка атласная, мебели;

общее впечатленье: красиво, но как - безымянно! Все вещи тишают; здесь все -

безвремёнствует; все здесь - безвыходно, безатмосферно, безгласо; все -

бёзымень; призрак: приставлено к зраку; отставится, будет - непризрачно; но

отставлять-то и некуда; призрак - стоит!

И -

- фонарь провисает с лепного плодового круга безгранником, матовой

д_у_тенью; вечером робко исходит утратой блекавого света; стоит между белых

дверей, призакрытых оливковым штофом, приземистый, кругловерхий ореховый

шкафик: на нем - две богини, две маленьких, алебастровых статуйки, а между

ними отчетливо протяжелела желтеющим золотом бронза высокой подставки

дарящего свет шестисвечника (он - красовался без свечек), трехного касаяся

шкафчика и поднимая желтеющий золотом жертвенник (бронзовый) в виде начала

колонки, обвитой гирляндою, где виторогие головы бронзовых, желтых баранов

губами сжимали подборы гирлянд; на колонке росла вито-златая ваза, из тела

которой мордели уродцы; листвяный металл очень-очень высокого стержня

кончался цветистым златастым раздутием, бронзовым выгибом тонкого пятиветвья

и тонких розеток подсвечников; верх был увенчан шестою розеткой; сплетение

прихотливых извивов металла меня занимало; - любил наблюдать канделябр; и

любил я оливковый мягкий диван, поднимающий спинку высоко ореховым, резаным

краем; четыре ореховых, резаных морды оскалились с краю; меж ними - резьба

завитков; посмотрю, - и мне хочется морды куснуть: шоколадного цвета они.

И такого же цвета ореховый, резаный прочный столовой овал, поднимаемый

выгибом твердых ореховых вздутий - трех ножек, обвитых гирляндой плодов и

касавшихся львинолапой резьбою ковра; на нем плюшево тусклилась скатерть,

свисая на ножки бахромкой и длинным оборвышем; да, я смотрел - в пестрину

этой скатерти, перецветающей черным рыжеющим фоном, где три пестрых цвета

вились вперегонку один за другим на спиральках, слагающих цветоподобный

орнаменторанжевый, рыжий и желтый, нарушенный изредка здесь синеглазкою, там

- красноглазом, но в общем являя вид - тигровый; перетертый ковер, тоже

тигровый, точно таких сочетаний, пластался под столиком, под четырьмя

приседавшими, очень разлапыми креслами; - жест их являл мне достойный

пугающий вид четырех поприсевших на корточки профессоров, на колени

поставивших руки; четыре декана присели на корточки здесь: заседать; и их

резчик изрезал; и лаком покрыл полировщик; обил им колени атласом

безжалостный мебельщик: стали четыре декана - присевшими креслами! И

приходящие гости садились на них: сочиняли свои беспокои из слов, свою

борзопись бестолкового слова; здесь дамы садились бобынями; и -

перелистывали альбомы под абажуром, атласным, оливковым, с блондами; здесь

через шелесты юбок и щебеты ротиков мне поднесется пробасина грубого голоса;

все кружевеет; и веет - духами; -

- у дам наблюдал я особый, немой разговор,

обращенный друг к другу; и - состоящий из жестов; они сообщают друг другу

какие-то сведенья, мне и мужчинам весьма непонятные; дама бывало воскликнет

на даму:

- "Какая вы бледная!"

Дама - смолчит, но головкой протянется к даме и бровки поднимет:

кистями обеих поставленных друг перед дружкою ручек укажет на низ живота,

чуть-чуть выпятив губку; другая тотчас догадается, еле кивнув; и меняет

скорей разговор, получив раз'яснение.

Мне раз'яснения - нет!.. -

- Наблюдаю в углу я трехногую горку: безбокая

горка! На ней расставляется белоголовица куколок; это - фарфор: пастушонок,

пастушка в соломенной шляпе, в фарфоровой, в розовой юбочке, серая моська; и

- италианец раскрашенный (яркокоричневый и с о_к_а_р_и_н_о_й в руках) и

какая-то малая берендейка - игрушечка; и безголовый китаец; -

- и многое

множество очень занятных вещей безвремёнствует здесь; много кресел, гардин,

б_р_о_к_а_т_е_л_и на мебелях; все так красиво, но все так безвыходно,

безатмосферно, безгласо; все - бёзымень, призрак: приставлено к зраку;

отставится - звуками; звуки влетят, перестроивши все и настроивши новое.

. . . . . .

"Мрмля" - раздается здесь!

"Мрмля" -

- очень сложный аккорд: -

- он расплаканным, мокрым кисляем

ложится на клавиши; и септаккордами и нонаккордами водится: черная косточка

- "re"; "д_л_я-д_л_я-д_л_я" есть трезвучие; "мрмля" -

- очень сложный аккорд:

раскричится, как... Лльмочка; нет, громче Яльмочки: разговаривает, как...

мама: -

- все дрогнуло, все замигало мне в душу; подсвечники задребезжали

кружочками; стены подтянуты, выросли; точно расширены в высь потолков;

углубились и до-нельзя стали прозрачны -

- уже на колесиках к креслу покатится

через гостиную кресло; на цыпочках, вдруг пролетев и возвысясь от грянувших

звуков, - стоит!

Образуется в музыке что-то безгранное; бабушка, я, тетя Дотя, Дуняша, -

поймем; папа - нет: вот он выйдет поревывать в звуки; и петь об'яснения,

вставивши грань:

- "Да, Лизочек: конечно же... Музыка есть математика, не приведенная к

ясности..."

- "Лейбниц еще говорил" - попытается вспыхнуть зеленою искрой, как

мамины гранные серьги.

- "Вот тут помогает весьма рациональная ясность французских мыслителей"

- снова пытается вспыхнуть он красною ясностью; вспыхнет не он, а опять-таки

вспыхнули серьги.

- "Туман! Это немцы туман напускают!"

Но ясность французских мыслителей лопнет под звуками Шумана; не

понимает он музыки; и - называет все то, что там скачет по клавишам - шумом:

не Шуманом; скачет не шум, а -

- веселенький пансиончик из маленьких девочек;

все - в пелеринках, и т_р_а-л_я-л_я-л_я: -

- побежали подкидисто девочки всем

пансиончиком: быстро состроились в пары; подкидисто, быстро прошли в

коридор: -

- коридорная дверь затворилась: закрыто пианино: погасли

подсвечники...


СПУТНИК


Бежали минуты, как девочки по коридорчику: вечным своим пансиончиком;

двигалась стрелка часов оттого, что бежали они; в воскресенье, поднявшись,

кряхтя, на давно раскачавшийся стул, сопровождаемый возгласом: - "Эдак

проломите стуло" -

- мне папа устраивал время, закручивая часовую пружину; и -

- трр -

- трр -

- трр -

- повороты хрипели, закручивая:

понедельники, вторники, среды: и - "трр-трр-трр" - до субботы: включительно!

Новая неделя затикала!

Дни выпадали рябые: то - солнце, то - тень; то снежок, а то - дождик;

снега растворялись; и я проходил по мутнеющим днем шоколадными лужами,

говором шамкнувших снегом лопат и веселою брызнью извозчиков; вечером март

был - сияющим мартом; устраивал хрясты ледянистых ракушек; ножкою я наступаю

на ракушку лужицы: и - заметаются быстро под ракушкой темные пятна; и - в

лужицу ножка уйдет. К Севастьянову жаворонки прилетели; от Севастьянова - к

нам прилетели: румяно и сдобно; изюминки-глазки люблю выковыривать им; и

озакусывать вкусно головкой: с'едобно и сдобно - совсем бесподобно;

покушаешь - после поднимется к горлышку "ик"!

Пролетела неделя: и папа - заводит иную, апрельскую: -

- юной весной

сковыряли замазку; и - юной весной мы просунулись в грохоты; образовались

сух_и_ничи там, где грязнели окляклые мягкости; пышечник ходит по дворику;

слышны его прибаутки:

- "Мальчишки, принес я вам пышки: тащите ко мне пятачишки!"

Разносчик орет горлодером "купить-продавать"; тарарыкает грохотно

водовозная бочка: и мебель с обивкой линючего цвета поставили: бьют

выбивалкою; хлопают громко ковры меж двумя полотерами; жизнь на дворе

занимает меня! Дубоносая дылда, Антон, растопырился вон не в тулупе, а в

розовом ситце; торопится: сквернословит в пространство; торопится за

белокурою курицей красный петух; ухватившись за шейные перья своим щипким

клювом, он перую спину намнет ей пернатыми шпорами ног, прокачавшись совсем

кровяным гребешечком.

У нас - изменения: в воздухе носятся желтые моли; в передней две

папиных шляпы - коричневая (чужая) и серая (то же). А папа взлезает на стул;

и - заводится третья неделя; он есть время - вод: коновод! Удивительный!

. . . . . . . .

- Скрипен и прост, но он - скрытен: скрипит и спешит на весь дом,

суетою вертясь среди нас, нарушая порядок: беспомощным зовом к порядку; нет,

он не хитер, но... какую-то тайну вложили в него: запечатанный, склепанный

он, как бочонок, который, прегрохотно сброшенный с лестницы, может в своем

проверженьи давнуть очень больно, перескочивши чрез встречное, чтобы,

упавши, подпрыгнуть и кракнуть расколотым деревом.

Неотвратимы мгновенные выбеги с карандашиком в гущи домашних забот,

молниеносно по-своему понятых (и не с того вовсе боку); и тотчас решенных не

в том направлении: папа - короткий дубовый бочонок, затрахавши, выпукло

бросится лбом крепче крепких кокосов; и выдохнув запахи войлока жесткой

щетиной, прокатится с очень спешащими глазками в замысел ваш из очков,

поднимаемых пальцами, от которых несет сургучом, с раскричавшимся как-то

визгливо, по-бабьи, и как-то навязчиво, ртом-весь косматый, безбровый:

- "Да что вы?"

- "Позвольте же!.."

- "Да, не так это вы..."

- "Как же можно?"

- "Вот эдак..."

Откатитесь: передвигаемый стол очень бодро пройдется не в том

направленьи на медных колесиках, трахнувши в бедра Дуняши ореховым краем:

- "Ой, барин!"

Отбацав свое косолапое дело на белой стене, где лиются легчайшие лилии,

и отнесясь, как дубовый бочонок под желтый буфет, он наткнется; и деревянные

массы ответят в сквозном передроге стаканными звонами.

- "Ах: все напутали!"

- "Шли бы вы прочь!"

Папа, павши, подпрыгнет и кракнет, распавшись на брусья - беспомощно,

перебегая испуганно переглядными глазками:

- "Ах-с, в самом деле-с..." -

- вы ждете: в бочонке закупорен слепок

пролипших сельдей, или гроздики винограда, осыпанные отрубями; а выпадет: -

-

мягкий малиновый выливень милых муслинов, прекрасных муаров и ярких пожаров

арабской материи; вы - удивляетесь: -

- вылеты в гущу забот направляемы нормой

практической философии стоиков, которая - в диогеновой бочке; ее заклепали в

дубовые формы и в широчайший пиджак, надуваемый суетой попыхов: -

- и

горошиком прыгают пальцы; из-под жилета покажется хлястик сорочки:

- "Да вы подтянитесь!"

Подтянется; и - обнаружится прежнее: хлястик сорочки; так прямо

отступит он хлястиком в свой кабинетик от гущи забот: в беззаботицу...

интегрального исчисления... -

- Да, в диогеновой бочке сидит

"с_о_д_е_р_ж_а_н_и_е": солнечным танцем и солнечным рдянцем; и бочка

грохочет, а Диоген в ней невидим; из кракнувшей бочки он выпрыгнет вдруг с

фонарем; и забегает в переполохе нежнейшими глазками:

- "Где человек?"

Глазки кажутся малыми жуликоватыми мышками; грохотно раздастся из гущи

лишь "урч" {Заимствую слово у А. М. Ремизова.} повседневности: так вот в

животике: -

- сверху аухает тоненьким плачем:

- "Ааа-ууу!" Этажом же пониже, как уркнет; и "у_р_ч" перекатом пойдет:

сверху донизу: справа налево!.. -

- Уж пучится прочно за облаком облако; в пучень немых дымоглавий

прокатятся в мае громовые тучи; блестят обливные зеленые крыши; и - вот

самолетный пушок подвился; громобойная улица охает; знаю: стрельнет очень

скоро в окне легколетная ласточка...

. . . . . .

Папа проходит украдкой, на цыпочках, горбясь без ропота от неудобств,

им несомых, весь в шуточках, детских и блещенских; он - изгонялся из комнат;

стараясь быть равным (профессор - с профессором, с дворником - дворник), он

низился на полукорточки перед носом; и оттого-то все "цыпочки" мерили

папочку сверху с надменством:

- "Он - ниже!"

И папа подпрыгивал тут, шибанувши, - нахала, профессора, пшюта,

министра! Не поняли этих эзоповых выступлений в домашнюю жизнь: бичевать

предрассудки стоическим смыслом, слагавшимся от сокращения знаменателя и

числителя дроби забот, и являющего новый с_п_о_с_о_б, как например: -

с_п_о_с_о_б чистки картошки: -

- "Во-первых" - сгибает мизинец, долбёжит,

подбрасывая слова перочинным ножом с очень громким прошарком - "картофель,

да-с, да-с, очень трудно же было, поверьте, перевести в Старый Свет..."

- "Во-вторых" - загибает с поклоном второй, безымянный он палец - "его

очень трудно-с, вы знаете, было ввести среди нас!"

- "В-третьих" - сломит зачем-то большой, ногтеватый свой палец,

оставшися с третьим и указательным; и приподнявши двуперстно над кухонным

чадом рукой, как раскольничий поп, Пустосвят, он проходит громами по

кухоньке...

- "В-третьих же: надо пройти от кремневого века к железному, чтобы

дойти до ножа, Яфросинья; соединенье ножа в деле чистки картофеля есть,

Афросинья, итог, интеграция очень сложных вопросов культуры" -

- пойдут тут

"а_х_а_x_и", пойдут тут "а_х_о_х_и"; и вся многопарная кухня ударится в

слух: Афросинья, Дуняша и я -

- втихомолку тащу я свирепую редьку: свирепая

редька! -

- А из заслонки огонь побежит гребешками; и треснет полено; дымком

замутилось оно и слюной заплевалось; и шипно запела, кружась, световая

неясность; везде на полу разбросали подсолнухи: значит сидел тут Антон; и

Дуняшу обхватывал; были тут фырки и брыки; сидела поодаль на стуле знакомая

баба, - бабн_о_; это толстое очень бабно называли нахалкой (похабная

бабица!); знаю: бахалда-нахалка бахорила сочные чмоклости; да, и она

разевала теперь желтый рот; и сидела грудасто, и прела мордасто, распучив

бебеху; засалилась желтыми лосками. -

- Папа, не видя насмешек, мат_а_сился

над Афросиньею и алалуил свое:

- "Чистка этих картофельных клубней есть, так сказать, интеграция

действий; а вы - не так чистите..."

- "Ай-ай-ай-ай: разве можно так чистить?" - стремительно (действия папы

стремительны) вырвав каурый клубыш из руки Афросиньи, давнув между пальцами,

так что, подброшенный в воздух, картофель упал, подобрал его с полу,

расставил он ноги; и... и... -

- по всем правилам очинения карандашика, сам он

зачистил:

- "Так-так вот... Не от себя, а к себе..."

- "Барин!"

- "Я говорю вам: очинивают карандашик, картофель, - вот так: таким

способом" - грудь, как меха, выдувала огонь из ноздрей.

- "Барин!"

- "Да-с: есть свой способ на все..."

Я подметил, как баба стащила моркву; папа вышел из кухни; и все

Заказ_а_кало, все загагакало: дружный г_а_г_а_к доносился; а папа

перипатетиком громко, дубасо шагал в коридор, ропоча, что м_е_т_о_д_а очинки

картофеля - да: рациональная-с!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- "Где человек?" - восклицал Диоген.

Отвечало пространство: потупленным "иком".

Явись Диоген среди мраморной курии Юлия (папы), Моро, или Эсте, среди

Леонардо-да-Винчи, расшитого, подвитого и в огненной тунике, женоподобного

Рафаэля, Лоренцо, иль Балле, иль Поджио, - произошел ли скандал в

благородном семействе столетия; и разразились бы хохотом, как разражалися

смехом на выходы папочки, хлястиком вверх, в ритуалы домашних забот.

Папа не был в пятнадцатом веке; поэтому был он грубее, как... грек; но

он был здоровее; не с нежной жестокостью Борджио, с грубой, аттической солью

невинно выплясывал он на паркетах свои "к_о_з_л_о_в_а_к_и": один

"к_о_з_л_о_в_а_к" удавался особенно - с "музыкой"; думаю: папа, шутник, это

зрелище строил нарочно, чтоб нас позабавить (он - скрытен); разыгрывал

зрелище он, как по нотам: бывало я вижу: -

- в столовой над шахматным ящиком,

чавкает чаем, передвигая слова, как фигуры над шахматным ящиком, - очень

скуластый, мордастый, скорей коротышка, но: прыткий и кидкий; он кракает

крепким крахмалом, перегромыхивая словами, как пешками в шахматном ящике;

мама люлюкает звуками над белозубием клавишей; папа мешает - словами и

"ч_а_в_ч_а_м_и"...

- "Вы, Михаил Васильич, не слышите музыки: слышите шум? Ну -

признайтеся"...

- "Нет: отчего ж!.."

Он слышит - военные марши; и - Глинку; порой бурав_е_чит себе он под

нос дергачи козлодером; и слышатся б_у_рды ему вместо Шумана; вместо

Бетховена просто-"бехтенье" какое-то там; но с задором поднявшися, он

тарарахает:

- "Все композиторы бедны мелодией; выдумки нет: я бы - выдумал..."

- "Ну-ка: попробуйте?"

- "Что ж, отчего ж?.." И поднявшись от шахмат (играл он с собою самим),

гнется с громким пыхтением на табуретик, весь серенький, выделяясь на черном

изысканном лаке пианинной доски; и над ним бронзовеет настенник. Нацелившись

пальцем на ноту, - он бацнет: на ноту.

- "Ну, дальше?"

- "Бац, бац!"

- "Ах, чудовищно!"

- "А отчего же с: не плохо!" - и ухнувшим гудом, и бухнувшим дудом

бебанит бабоном, бабунит пумпяном: напомнит он звуками то, что порой

происходит в желудке, где -

- что-то отдастся упавшим бурчаньем, где

"н_е_к_о_т_о_р_р_р_ы_е", которые катятся книзу, напоминают таинственных

некоторрр-

- ррр -

- ррр -

- ых!

Папа встанет над ломберным столиком; бьет, точно в спину негроса,

покрытого лаком, своим самословьем: -

- таскает везде кабинетик; притащит и -

расставляет, как ширмочки.

Нет: он - гвоздебиец; по клавише бить не умеет. -

- А выветрень дыма

несется в совсем самоцветные окна; и черная скромница, тень, приседает;

покровные дали устали; и стали закатом; и там красноглавая" туча - двуглава;

и вот, обезглавлена: плисами плющится; веет проносною ночью; и - поднялись:

семиноги теней руконожием дней; не отвертимся: всем предстоят разговоры с

неделей; "т_у_к" - чешется лапкою ужас: разводит в передней пахучую псину;

из коридора опять многолапо косматые страхи бьют запахами метанов и запахами

пептонов.

Хватающий страх побежал с того места, где папа отбацал.

Боюся я папочки: грозен бывает он.

. . . . . . . . . .

Демон Сократа, неслышимый Леонардо-да-Винчи, живет в нем; и из него

выпрядает тончайшую атмосферу - не выливень мягких муслинов, малиновых

плещущих плисов, а содержание -

- жизни духовных существ, обоснованных им же

впоследствии в малой брошюрочке "М_о_н_а_д_о_л_о_г_и_я", отданной в

философический сборник по просьбе покойного Грота; "М_о_н_а_д_о_л_о_г_и_ю"

он проповедывал в комнатах. -

Раз он рассказывал сон - пресерьезный.

- "Да, знаете..."

- "Видел я сон".

- "Прекурьезный!"

Развесистым, широконоздрым лицом он приставился к слову, которое

подавал осторожно, как очень пахучее блюдо из яшмовых ягод, стараяся не

разронять, но показывая, что - шутит: "Да, знаете, видел я сон -

прекурьезный" - повеяло мне ветерочками, веяло мне благодатями.

- "Сон - прекурьезный" - взвинтил он наддернутый нос как-то наискось,

снизу и вверх; и - ноздрил добропыхом.

- "Конечно же-с, сны-сны, нда... все-таки есть сны одни, и другие...

т_а_к_и_е" - сидел, как вдыхающий запахи липы, в блаженном размере,

помахивая под носом, как будто уже мы в Андреях-Наливах, во днях, где озимые

ходят наливом.

- "Как будто я вижу во сне, что поставлен Касьяновский, знаете, столик,

дубовенький" - произнес он очками. - "А на столе - земляника" - подпрыгнули

брови его, и свалились очки, и расставились руки.

- "Со мной - незнакомец с таким симпатичным" - раз'ехался он доброщеким

лицом - "симпатичным и честным лицом; и мы - кушаем ягоды".

- "Я принимаюсь ему излагать очень спешно основы

"М_о_н_а_д_о_л_о_г_и_и", - вовсе не лейбницевой, а моей: пункт за пунктом" -

откинулся он, посмотрев на багет, и сидел в большой нежности - так: ни с

того, ни с сего; и - сконфузился словом.

- "А незнакомец, взяв ягоду, выслушал очень внимательно первый мой

пункт о монадах. "Да, знаете, - мне говорит, улыбаясь: - я с вами, Михаил

Васильич, согласен: вот именно, именно; определение вами монады и просто, и

точно, и - главное: передает суть вещей". - Перешаркнул ногами под скатерью

папочка, голову низко склонив, представляя нам жест незнакомца; сидел и

дышал... Да и дернулся весь через стол карандашиком:

- "Я ему - пунктик второй!"

Оборвался в изморе и нежности; и - весь откинулся.

- "Он мне и тут: "Я согласен: вот именно!"

- "Вдруг понимаю я тут" - почесался - "э, э, да я где-то уж видел

сообразительного молодого философа" - и растаращился глазом от... страха,

хотя и старался прикрикнуть всем видом своим. "Ничего-с, ничего-с,

успокойтесь, Михаил Васильевич!"

- "Э, э! Эти кудри, бородка - э, э... Ти-ти-ти... Да ведь это...

Христос?.. Вот так штука!"

- "И я ему пунктик за пунктиком. Я ему!" Встал, протянув свою руку.

- ?Он - встал. Он - сказал: "Да, я с вами согласен!"

"Тогда я ему" - тут задетился папочка, косолапый и щурый от нежности: -

"Мне ужасно приятно, что вы, так сказать, Мировая Монада - Центральная,

знаете ли", - наддавил он - "и высших порядков по отношению к нашему, что,

так сказать, принимаете..."

- "Поцеловались мы с ним!"

- "Я ему говорю" - щелкнул пальцами - "я - говорю: только, знаете

"Отче" вот "Наш" - безусловно монадологично, не спорю, а - все же" -

принялся курносо над пальцами загибать точку зрения - "следовало бы,

во-первых, слова "Отче наш" заменить выражением" - и на минуту задумался, и

забасил вдруг восторженно:

- "Так например: "О" - басил он - "Источник Чистейшего Совершенства?.

Остановился.

- "Иль так например: "О" - опять забасил - "Абсолют, так сказать..."

Вдруг совсем удивился - до крайних пределов, почти... до досады.

- "А он мне на это: "Да: вы бы, Михаил Васильич, - без т_а_к

с_к_а_з_а_т_ь: "О, А_б_с_о_л_ю_т", а не "т_а_к с_к_а_з_а_т_ь, о Абсолют!" Я

ему: "Да помилуйте, что вы, да разве..." А он" - удивление, боль и досада

теперь написались над папиным носом, под папиным носом - "А он...".

- "Он, представьте - исчез!"

И свирепо развел он ладонями.

- "Вот так история!"

Гулко пошел разводить дуботолы ногами по плитам паркета; и мне

показалось, что тетя - живеет, бабуся - белявица, мама - совсем ароматница;

заананасились духом мы все; а в открытые окна прошел ветерок от Небесной

империи, где возложили китайские канфы; так небо накрыло нас всех головою

своею; наверное, папа, - крещеный китаец!

. . . . . . . . . .

- "Лизочек теперь веселится у Усовых: я, вот, - куда уж: такая

несчастная, жить я хочу; а нет жизни" - бывало печалится тетя.

Я папа на это выходит таким лоборогом, подкидывая тупоносые ноги, не

подгибая колени, засучивши руки за спину: не клонится ухом, но слушает

духом, закрывши глаза и стараясь попасть нога в ногу.

- "Да полноте вы, Евдокия Егоровна!" -

- и начинает теперь из него

погрохатывать: выливнем слов, выдыхаемых; грохало свежестью света; срывалося

ясным разглядом; и - зажигало закаты; везде по столовой кидались

блестянники; грохало в нем, прорезаяся в черточках всей несуразной его

головы, как-то косо сидящей, малиновеющей как-то не цветуще устами;

лазоревым взором выхватывал он из себя уверения в том, что достоинство - да!

-

- человека - огромно, что...

- "Знаете, Евдокия Егоровна, вы ведь - вселенная: пересеченье монад; а

монада есть мир!"

- "Что вы плачетесь?"

- "Э, да смотрите бодрее: ходите с высоко приподнятым лбом!"

И заходит с высоко приподнятым лбом, бело-розовый весь, белосветый, на

толстых ногах, - по годинам, заглядывать в смежную комнату, точно в грядущую

эру, где -

- да! -

- Евдокия Егоровна, знаете ли, наконец обретет вновь

уверенность: перенести свою долю!

И раскидавшись ладонями, он собирал в доброемное лоно сырой материал

переплаканных слов, превращая его, как господь, в бирюзовые ливни, в

перловые ясности; точно какой синеокий, бывало, прийдет к нему в очи; и -

духом исходит на нас: на паркеты квартиры, напоминая Сократа, пред ядом; и

припадает всем корпусом к стулу; и - шепчутся: бабушка с тетечкой:

- "Вот - человек!"

- "Золотой!"

- "Бриллиантовый!!"

Видим: со срезанных тучек слепительно брызнули светом: края, обода; вот

уже - напурпурились, напепелели, намеркли; стеклянное небо, превысясь, ушло

в безнебесие; снизу ярчела полоска: китайского шелка...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мне ведомо: "силы", в нем жившие, после паденья с великого в грохот

смешного, невидимо ширились пальмами света; и - "рай" поднимался: густой

атмосферой; гласила и мама; с огромной серьезностью:

- "Да, Михаил вот Васильевич...

- "Что?"

- "Да он - "сила"...

Так в слабой потусклости кабинетика, серозеленого, серо-кофейного с

прорезью ярко-оранжевы! бликов (от лампы) таилася мощная гамма персидских

пестрот, выгрохатывающая гласом Духова дня.

Да, вот такою мне чуялась "с_и_л_а", лучимая им; и - да:

"н_е_к_о_т_о_р_ы_е" - пенаты: меня проницают; квартира пронизана ими; струят

стены - ток; этажерки, столы, кресла, стулья стоят в неподвижной грозе, -

заряженные; если бы знал "электричество", то я сказал бы, что лейденской

банкою папа поставлен средь комнат: о, о! Не касайтеся шарика банки: укусит!

О, о! Не дразните! стрельнет он иглой (шаровая поверхность его головы

походила на шарик от лейденской банки); и г_в_о_з_д_и летали; и воздух

квартиры, каким его помню, - "гвоздиный"; -

- широкоплечий, короткий - мой

папочка был, как... большая чернильная банка...

"Н_е_к_о_т_о_р_ы_е" (элогимы!) сидели глубоко и молча; столкнувшися с

подлостью, грохали "бацом"; и взрявкивал, как... на Делянова, на министра, в

гостинице, в номерочке, куда он сложил чемодан по приезде своем' в

Петербург, где унизили папочку коридорные слуги, которым казался он жалким

(он с ними шутил), - до минуты, как подали карточку в маленький номер:

министр просвещенья приехал с визитом; и папа подшаркнул министру; и подал

приветливо руку ему; чрез секунду уже он заерзал на стуле и, полусдернув

настольную скатерть, вдруг ерзнувшей в воздух рукой, - он упал на Делянова

"б_а_ц_а_м_и";

- "Как же вы, батюшка?"

- "Эээ?"

- "Э!"

- "Оставьте!"

- "Да полноте; полноте!"

- "Да уж куда тут!"

- "Эхма!"

А как отбыл министр в министерской карете, пред папой все - в вытяжку!

Папа кричал на студентов, доцентов, профессорш, профессоров,

литераторов, болтунов, либералов, министров; и в "с_ф_е_р_а_х" его уважали:

-

- я "с_ф_е_р_ы" себе представлял "к_о_с_м_о_с_ф_е_р_а_м_и", не отвердевшими

в шарики: шарик земной - отверденье такое -

- его сослуживцы и робкие жатели

рук (уважаемые и "ж_а_е_м_ы_е") после туда проходили: в министры; а он

оставался "д_е_к_а_н_о_м", вертя как угодно колесами, -

- (о которых я думал,

что это колеса... какие-то... Iезекиилевы) -

- факультета! -

- Да, да: в "к_о_с_м_о_с_ф_е_р_ы" его не пускали, боясь, что завертит

по-своему он "к_о_с_м_о_с_ф_е_р_ы" такие, -

- так точно, как вертят скрипучею

ручкой кофейницы, или как вертят хрипучей шарманкой, взгрустнувшей

Травиатой -

- представилось: -

- верно, он в форменном фраке заводит тягучие

арии: в университете, на дворике, прямо под окнами Марьи Васильевны

Павловой, ей приподняв котелок:- и ему из окошка она, прямо под ноги, бросит

медяшку, ее завернувши в бумажку: там папа "всем" вертит!

Но "с_ф_е_р_ы" не любят, чтоб ими вертели; они не даются; а папа вдали

проживает от "сфер": -

- наконец представление "с_ф_е_р_ы" окрепло: оно -

-

полый шар, изнутри освещаемый светом; туда пропускают невидимый дух - из

кишки; и вот - дутая "с_ф_е_р_а"; попасть в нее можно: для этого надо

протечь из кишки, превратиться в "о_т_с_у_т_с_т_в_и_е" (там все -

"о_т_с_у_т_с_т_в_и_е"); папа п_р_и_с_у_т_с_т_в_о_в_а_л всюду; и в

"с_ф_е_р_у" пошел бы просунутым хлястиком, не подтянувшись и выпятив прочный

живот: все бы лопнуло, так, как пузырь,, световою блеснув оболочкой... из

мыла; -

- для папы такие надутые "с_ф_е_р_ы" - пузырики: он надувал их из

мыла, забавя меня; выдувал до меня: выдувал из огня; и смотрел, как летают;

и тыкал в них пальцем; иные из них отвердели; и - да: на одной мы живем

(земной шарик есть "с_ф_е_р_а"): -

- и папочка наш, выдувающий шарик - земной,

вызывает во мне восхищенье и трепет; он - строит "м_и_р_ы", опускаясь, где

нужно, на них и блуждая там "спутником" из Андерсеновой сказки, не узнанным

теми, кого он проводит до цели, - с огромным зонтом, с котелком, сбитым

чьею-то злою рукою на лоб; повстречался он с нами; и нас доведя, он покинет,

махнувши прощально рукою по воздуху: -

- нас он покинул: прошло восемнадцать

уж лет, как ушел он себе: в световые свои космосферы! -

- я знаю: в веках

переряжен он многое множество раз; посетил Авраама; откланялся: нет его! Но

Авраам исполняет завет, потому что он знает: появится папа: и - спросит

отчет: -

- и боюсь я: худыми поступками явно желтеет моя малокровная жизнь:

мышьяковая зелень в глазах, под глазами! -

- он после уже, не замечен никем,

проживал на квартире, в Содоме; и так же, как мы, содомляне глумились! он -

тихо, покорно сносил: -

- ("Михаил наш Васильич-да, да: человек без характера; он - кипяток, он

- горячка, но - тряпка какая-то")! -

- Мама не знает, в чем "с_и_л_а": я -

знаю: -

- и держит сокрытая "с_и_л_а" меня.

Знаю: я заключил с ним завет; на Синае, коленях своих, передал

содержанье двух книжечек (малой зеленой и малой лиловой: то-Ветхий и Новый

Завет); если я, уподобясь евреям, заветы нарушу, последовав зову кричащей

мне мамочки (- "Котик, сюда: не смей слушать отца!"), если я убегу за альков

сотворять с ней тельцов из конфетинок, ленточек, бантиков, пряжечек и

эластичного, китова уса, корсетного, буду потом я охвачен паническим ужасом;

будет не "г_в_о_з_д_ь", а - почище "г_в_о_з_д_я":

Будут громко разбиты скрижали "з_а_в_е_т_а"!

О, нет, лучше уж быть заушаемым, мамой терзаемым; что ж: христиане

терзались; и львы выпускались из клеток; так я: запираемый папой в немой

кабинетик, как в клетку, - учусь; он - уходит из клетки; в открытую дверь

пролетает рычащая мамочка, львица; но то - испытание; львица - личина,

подобие, все-таки: "символ" пребольно дерется; но "с_и_л_а" завета - со

мною; и с мамою я не иду пировать по-язычески: я отвергаю рукой шоколаднику

Крафта, прижавши сухую, немую скрижаль: буду "с_и_л_о_ю" я!.. -

- Потому что я

видывал "с_и_л_у" огня, потому что я слыхивал звуки "г_в_о_з_д_я"; и мне

ведома участь Содома!..

. . . . . .

Он снял там квартиру, выказывая смехотворную слабость; чудаковато,

рассеянно он вычислял вместе с Лотом, талантливым молодым человеком в очках,

проводимым сквозь строй содомлян: к "д_о_ц_е_н_т_у_р_е"; и содомляне

кричали, как мамочка:

- ?Нет, он воняет трухою!"

Но Лота он вывел; и снова вернулся к себе: и бросали в него очень

тухлые яйца, воняющие пептонами; он же в открытую форточку выставив

"г_в_о_з_д_ь", как зарявкал, устроив мгновенно им Мертвое море; и перебрался

он в Грецию, претерпевая невзгоды от очень строптивой квартирной хозяйки,

Ксантиппы; там выпивши яд, появился в шестнадцатом веке - заплатанным

странником: с тем же огромным зонтом, с котелком, в сюртуке-лапсердаке;

стучался под окнами; встреченный, тихо садился за стол, принимался

рассказывать так же, как Доте, - "М_о_н_а_д_о_л_о_г_и_ю"; тут незаметно он

путался, видя упавших надеждами; и пересказывал личные впечатленья событий,

происходивших при... Кесаре Августе и при Понтийском Пилате; он там,

притаясь за обломком, не видимый вовсе Марией, но - видимый И_м, -

- от

Н_е_г_о непосредственно получил указания, как поступать и что делать, - в

тысячелетиях времени; тут же, пройдя по векам, напрямик, перерезав большую

дорогу, явился звониться: к нам в комнаты, - с очень набитым портфелем,

набитым "Заветами"; ныне - невидимо служит и тайно всем нам образует: -

- он

встретился с мамочкой: мамочка, бабушка, тетя и дядя уже голодали, когда

растранжирила бабушка "все"; двадцать три жениха, как собаки, сидели

вокруг, предлагая жениться; но папочка выручил, выведя мамочку под руку и

приведя ее в дом Косякова (а женихи разбежались) -

- и мамочка знает: "в_с_е"

знает; и знает, что папа позволил себя ей ругать, но... до... до...: до

"г_в_о_з_д_я"; до "г_в_о_з_д_я" и ругается; и водворяется после

"г_в_о_з_д_я" величавая строгость и ясность "п_р_о_с_т_ы_х

о_т_н_о_ш_е_н_и_й": зеркально, хрустально, как в день мироздания! -

- если

преступим мы "г_в_о_з_д_ь", оборвутся вновь "к_р_а_с_н_ы_е л_и_в_н_и", и -

Мертвое, горькое море откроется в комнатах тотчас.

. . . . . . . . . . . .

Вращается веретень дней: в тень теней!


ОМ


Рай-блестянник.

От веточки разойдется разрывом; звездее и - хвост изольет; и кометой

прокапают перья и - фукнется крыльями: -

- райская птица! -

- А то из огней и

теней прокипит полосатость; и - рыкнет: то - тигровый зверь, нареченный мной

тигром за игры теней и огней, образующие световую его оболочку:

"т_и_г_р_у"... Вот -

- древесность поднимется вверх крылопером; в средине

надуется Диск, выгибая двукрылие и опадая дождем светорозовых

перьев, ему образующих тело:-

Оно разорвется и -- -- -- Разорвется Он грудью

выбьет огромный све- и выбьет Мечом; про-

тящийся гейзер, стрель- несется Любовью: Ог-

нувший столбом, как нем, как Мечом, в ми-

Мечом, в мировое ровое

Ничто!- -во Все!

- Узнай, что тот Меч есть -

Архангел; зовут Ра-

фаилом его:

Рафаил

Звук

раз-

ры-

ва! -

- Да, Рай есть блестянник! -

-

Деревья, схватились развесистым склянником, ясным сквозным серебрянником в

тысячеветвий Светильник, пронизанный золотой теплотой канители и красной

светлицей; все, что ни есть, прохватило себя световой канителью; все - нити

и бусы; цветы, как фонарики; и не плоды, а шары разрезвилися искрами,

играми: тиграми! Издали, где началось Семиречие - пальмовый лес забывает

расплавом кораллов (стволами) и движется кронами светоперых пальметт,

образующих задышавшее, пестрое, полосатое небо: -

- да, в Персии эти цветные

ковры - оплотнение древнего неба: из Персии видели (издали) иллюминацию с

Тигра; летающий фейерверк Рая; туда Заратустра, быть может, - порой

приглашался!..

В тверданистых лабрадоровых почвах, пьянея, пенеет Евфрат, ударяющий

бисером в берег; а Тигр - колобродит: в крутой Лабрадор (где-то издали); над

Лабрадоровым комом, приподнятым выше небес, разорвет, - будто трубами:

бубнами:

- "О!"

- "Ом!"

- "Мирамма!"

И - повторяется: "Он, мир, - Брама". И пишется: Махабхарата: -

- я

уплотнил в продолжениях жизни моей подымавшийся звук: -

- "Ом-мир-мира-ам-амо!" - -- -- "Неизреченный

мир, дивный, -

люблю!"

- "Амма-амо-мам- - "О, кормилица,

мама!" люба: ты - матерь

материи!"

- в Рам-рама-брам- - Герой, посвящен-

брама!" - ный, - как бог!"

- И мы тут распадались на возгласы: и собирался из возгласов

возглас ответный:

- "О!"

- "Ом!"

- "Оммирамма!"

. . . . . . . . .

Мы знали: идет Оммирамма по саду - Невидимый; помнится -

- видим состав

из Светильников, скрещенных, бурно взрывающих пламень, в котором он ходит, -

-

и пламень, как Куст, полыхается, в выси; отсюда, из Свешников, он разливает

перловую бороду (а водопад бороды называется богом); свергаются в горсти

подставленных нами ладонок кипящие образования, а_с_т_р_ы (иль звездочки);

астры влагаем мы в бурю светелицы; и канитель собирается в тело: в

астральное; так образуем кругом Животы, иль животных; то акт нарицания.

Бородяной же Поток есть собрание Светочей, или Начал: Борода, излитая

Потоком, - Начала: Времен.

Показуется изредка световое двуперстие в Свечниках; и - происшествие

странное, странный Состав из Светильников, движется: далее!

. . . . .

Это и было живое прохожее Древо, плодами которого были мы сыты;

Коллегия Свечников, или Начал - Времена; они - круг. Но отпала одна из

Светилен, Дикирий, - светильня Состава, заползала палкой подсвечника;

выставив свечи, как роги, присвоивши имя огромного круга Начал: так явилась

Змея - бесконечное Время, начало свое потерявшее; это "н_а_ч_а_л_о" осталось

в Составе Начал.

Очень скоро Дикирий распался на Дня и Кирия; так появился в раю

самозванец, себя именующий Дивным Владыкою: он научил нас отведывать звезды

Потока, которые в горле у нас оплотнели, как грешные яблоки: -

- помню, как,

бурей меня выметая из рая, неслась канитель золотая, когда-то святая -

неслась, облетая: средь почв и земель, близ Тигра, куда я излил все рабочие

поты свои: так развел я близ Тигра просторы болотистых местностей с

"c_u_l_e_x'о_м", заражающим малярией меня: -

- ах, спросите, пожалуйста,

месопотамца: здоровы ли местности Тигра; почешется он под тюрбаном,

сконфузясь:

- "Не очень, саиб!"

. . . . .

Занимаясь сложением каменных, твердых столбов, из которых сложилось

потом Вавилонское наше плененье, не очень-то я...; впрочем: было пока еще

сносно: -

- пока патриархи водили, я понял: они суть Отцы от Начал, или

"папы"; я их разгадал: патриарх - переряженный Свечник Состава, завернутый в

ризы: как старый, рождественский Рупрехт, напялит седую, кудластую бороду,

солью осыплет ее, чтоб блестела, приставит к Безличию нос (из картона) и,

облекаясь в виссоны, торчащие золотыми горбами, как у священника, он выдает

свою жизнь лишь концами воздетых светильных огней, - то зубчатой короной, а

то бриллиантовой митрой, напоминающей митру вселенского патриарха; и ставит

на тумбочку чашу: с заветами, нам об'ясняющими период явленья его; -

-

Патриарх открывает период, проводит; потом у порога другого, становится

вдруг он "Е_н_о_х_о_м": берется на небо, оставив: пустые виссоны, огромную

бороду, нос!..

Ныне водит нас папочка; Мафусаил водил прежде; водил Авраам; поведет...

кто еще? -

- Так открылося, что патриархи - "Енохи"; Мафусаил был - "Енох";

Мельхиседек - то же самое; то-есть, которое в небо берется живым, облачась

при сошествии с неба на землю в почтенные, патриаршие, стариковские - ризы и

раки: -

- да, да: "с_т_а_р_и_к_и" образуют союз; "с_т_а_р_и_к_и" твердо знают,

где раки зимуют: зимуют на небе, где все старики, образуя одно

"с_т_а_р_и_к_о_в_с_т_в_о" - бормочущим рокотом выгромыхивают заветы; и

пшамкают святости; слов не расслышишь: -

- но слышишь: сплошную невнятицу,

шопотом выговаривающую беззубо:

- "Бфф!"

- "Бфф!"

- "Бэф, бэф, бэф!? -

- в перекатах, где -

- не-ко-то -

- рр -

- рр -

- рр -...

Н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е!

В папе - "о_н_и"; и "они" есть лишь "он": электричество, патриаршество,

"некоторые, которые..." - в папочке: -

- папочка - тоже Енох: подвязав себе

бороду и подвязавши живую лягушку, свой нос, - из-под носа "е_н_о_ш_и_т":

священным заветом! Он - в утреннем, сером халате, обшитом малиновым плисом,

с кистями, с малиновым плисом обшитыми рукавами, напоминающими патриаршее

одеяние, - вкладывал в грудку мою роковые познания эти; испуганный тем, что

в столовую часто врывается мамочка, стал запирать по утрам в кабинете меня и

рассказывал походя мне, умываясь и фыркая брызгами, про патриархов, навеки

связавших нас с ним, священнодействуя перед краном, стуча зубочисткою в

жесть рукомойника, за которым на стенке, я знаю, висел и таинственный

"гвоздь"; все деяния папочки напоминали деяния архиерея, в сверкающей митре

по середине сверкающих заиконостасных пространств - над престолом, скалой

Лабрадора; "е_н_о_ш_и_л" он носом и воздевал рукава над фарфоровой чашею:

умывального тазика; и из прищуров, мокреющих, широконосого лика, - гласил:

- "Да вот, Котенька: тут..."

- "Братец мой!"

- "Тут: Авраму явилися странники", то-есть, опять-таки "папы"...

- "Явились, сказавши: Аврам, будешь ты - Авраам!"

- "Знаешь ли..."

- "И родишь, знаешь ли, - Исаака!" - меня!..

А когда доходило до жертвы, то мы упирались естественно в гущу семейных

забот, потому что моею домашней заботою была именно, - жертва: достойно

возлечь на огромнейшем камне, чтобы достойно быть закланным: мамою!

. . . . . .

Вижу я сны, будто папа уроком венчает на царство меня; он приходит с

дарами познаний, как с чашею, переполненной драгоценным каменьем, парчами и

вкусными фруктами; он безглагольно стоит парчевым алтабазом, стоит с

ананасом, с апортом, иль гусевым яблоком, даже с антоновкой, духовым

яблоком; днеет; и скатится звездочка - светленьким следиком, к утру возложат

атласы, китайские канфы; природы, как древний китаец, древнеет проростами; и

из Небесной империи веет в окошко лазоревым воздухом.


КРАСНЫЙ АНИС


Вечерами апреля идет голубое раздолье и алые зореньки; тучи - златые;

слагаются: в голубо-алое, в голубо-златое, в золото-алое; август - лиловый;

июль - серо-сизый, гнетущий жарою; в июне: закат-золотильня, закат -

золотарня; Маруся - заря, златобровая, ходит по улицам мира; золотолеею

дождики сеет она на Разваню; полезет Дадон, очень толстое облако: бухарит

бубнами!.. Грохотко!

. . . . .

Майское утро; пастух, как петух, забехтит на окошко из строгого рога -

от каменной тумбы Арбата; сквозь сон я расслышу бехтение: шесть! Колоколец

коровы долд_о_нит; к заставе проходят коровы: краснухи, пеструхи; на улицах

очень не-людко; лишь пустомель дворников гонится метлами.

Сплю...

. . . . . . . . . .

Васильковое небо - с коричневым коршуном; коршун от неба на землю

сигает - за крышу; захлопотали, расхлопались золотохохлые курицы; коршун -

над крышей несется обратно; и слышится папочка, кириелесящий куралесину;

носятся желтые моли; а ходим на новых путях: по Пречистенке, Стоженке; тянет

сквозь почки ласкательным маем; и видятся дом шоколадного цвета (здесь будет

когда-нибудь штаб), дом Ганецкого да колоннада Мариинского института с

глухой кавалерственной дамой Чертовой - глухой, а не пиковой; Кистеров дом;

вон военный, оттуда выходит: сам Кистер.

А мы возвращаемся: Левшинским!

. . . . . . . . . .

Были мы раз за Москвой-рекой: там за рекой приседает Москва, плотенея

домами; там домики обставляют дома; вылезают домовины, каменно виснут

домищи; и Кремль разордеется, ставя, под небо Ивана, своей палец в

наперстке; золото-жарней огромнеет Спас; колокольни, как пасхи; и башни,

как... бабы: совсем, как закусочный столик?

Москва!

. . . . .

По утрам мы украдкой бежим по "Завету", зелененькой книжечке:

грехопаденье, потоп, патриархи, Египет, Синай, разделение царства, пророки,

цари - позади; прикатилося новое времечко крашенным красным яичком,

закусочным столиком, пасхою, чмоком, и говором общим: "Воскресе, воистину!"

И каталажина грохотких, грохлых катанцев - в открытые окна; и то

упраздняется бог, у которого - борода; начинается: сын человеческий, прежде

меня пострадавший; и тем искупивший; и мне надлежит искупить; кто еще не

искуплен?

Да мамочка!

Это рассказано папою, вынуто из лиловенькой книжки с калиновым

солнышком новозаветного лета.

О мамочка, ангелица-белица, ты кажешься львицею, уготовляя чистейшую

участь: помучить меня! И я мучаюсь мыслями, стоя под окнами: чист ли, очищен

ли; -

- а в васильковое небо змеярочка, змей из бумаги, как дернется, дуги

рисуя, протянутой дерюзгбй из мочала; но ветер спадает, -

- и -

- дергаясь

тарантой, дроботунит бумагою змей: обнаружилась желтая рожа над крышею!...

Я за спиною жарит - от додонного тела, от парусинового

лепетуна-пиджака: это папочка прижимает к груди; точно участь провидя мою,

мне синеет глазами; пойдет златоискр, златосверк от меня, от распятого...

мадам Горнунг, -

- которую пригласят из ее стрекоточного заведения для

свершения всего этого: Котиково распятие, - эй, вы послушайте! - будет,

когда, приготовившись, Котик подаст вам ладонки; и папа прорявкает:

- "Се, человек!"

Под очками сверкнут два бирюзника: папины глазки; заплачет он?

. . . . . .

Да, он заплакал, когда раскатался скандал; анафематила мама и била меня

за вступление в Новый завет; папа это увидел; хохлатый, он яркою лицевою

багровиной бросился, и дубобоко он вырвал меня, принапялил касторовый серый

колпак с очень режущим ластиком мне на вихористый лобик и выпихнул силою; мы

покидали навеки родимый вертеп; и бежала за нами собака-вавака; и -

амкала-гамкала: Иродов воин!

Мы бросились к первой пролетке; она тарарыхнула; папа накрыл меня

крепким об'ятием; старое это моржовье лицо припадало губами ко мне,

претяжолко выревывал папа: так жить не возможно; у нас - безысходное

злобство; скопилося много: и псины, и зляны; пропсеть можно вовсе - в таком

злообразии; -

- и тарарыкала это же самое выцветшим цветом пролетка,

подпрыгнув раскоком под кумачевою занавеской, которая кинулась в нас

пузыристо с окошка и под которою лопасть зеленого фикуса, точно приветствуя,

переплеснулась; -

- а я отвечал, но не помню, что именно; так мы вступили в

завет, на извозчике, для очищения нашего дома от псины и пыли; -

- но дернул

сухой пылелет вереею крутимых бумажек, быстрее винтами; пошел ветродуй,

ветрогар, ветросвист; снова дернулся змей из трубы в пылевое и слетное небо;

но, зацепившись за сеть телеграфных столбов упадающей, яркой бумажною

мордою, - дрябло повесился; -

- тут я подумал: да, да: я как льстец под

словами, - змея под цветами; и мне захотелось: распяться... -

- бурели

столбищи пылищи Девичьего поля; сквозь них была скачка на нас бело-серых и

мраморных коней; блеснул, позумент и простертые сабли драгун, этих мчащихся

воинов Ирода, сделанных мамой -

- там - плац для ученья; теперь же, за

сквериком, клиники там!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я не помню, что было у дяди Ерша, куда папа привез меня, битого: было -

орависто, многосемейно; от капельно-малой постельки на коврик ко мне

перевесился с кубиком очень назойливый зоя, двоюрный мой братик, совсем

обессиленный; я попытался его исцелить: - не целился; кругом собрались

ротыши, сопляки - малыши; -

- Мы тебя "вздедерючим!"

Зад_у_милось мне - на весь день; -

- раз я видел: Дуняша, проплюнувши

гвоздик себе на мозоль изо рта, колотила по шляпке железкой, приставивши

гвоздик к багету; тяжелую штофную штору повесили: -

- здесь на столе я

возлягу; сперва все за_а_довит; знаю: задышит угарным своим газодуем душник;

и откроется запах пептонов; и перетопами неизбежного выйдут из двери с

ореховым крепким багетом, сломавши мне плечики; будет же шествие: через

гостиную с "д_о_р_и_н_о_с_и_м_ы_м_и ч_и_н_м_и", с портнихою-стрекачихою,

вызванной мамочкой, Каиаффой моей, - с мадам Горнунг, которая прикал_а_кает

с белошвеями к детской, где стелется морок: -

- пространство - изболтано;

время - оболгано; и беспричинно причинность чинит-учиняет законы; снимает

иконы и дарит законы, где гонят погони - исконные кони; копытом копают по

полу, и... -

- "Да минует меня сия чаша" -

- тогда носорогая Горнунг, огромная,

черная, в адовом платье (за ней - белошвеи) является, руки свои протянув; и

гагакают громко, как черные галки:

- "Распни-ка!"

- "Распните-ка"...

И - придушитикой: гнутым багетом! В сердитую тучу все сгинуло; злыднем

прикрыло; моя Генриэтта Мартыновна - в слезь! Знаю, знаю: заадовит перед

столовым столом, где разденут и будут смеяться над голеньким мною; и

Горнунг, глотая слюну, пропластает мне ручки; велит белошвеям взмахнуть

молотками: долдонить по шляпкам гвоздей молоточной железкой - к багету! Уже

окровавится десятерн_и_к моих пальчиков; буду висеть на багете, давая свои

наставленья Дуняше рыдающей - вплоть до иссопа,

В квартире профессора Помпула будет удар - растяжелый, дубовый; в

расселину стен протопорщится Помпул, двухохлый и глохлый, свидетельствуя:

совершилось!

Тогда: -

- небеса просветятся таким аксамитово-синим; взлетят облака

бархат_а_ны; -

- совсем персиканы! -

- И алтабазом, персидской парчою,

обветрится небо, чтоб быть амиантовым, меркнущим в золото-хохлое облако; -

-

снимут меня: и двадцаткою демикотона с кровавою меткою "Е_л_и_з_а_в_е_т_а

Л_е_т_а_е_в_а" поскорей обвернув, отнесут в сундучок, где упрятаны крупы,

откуда раз вынули дохлую мышку; и будут сидеть и молчать; кто-нибудь

прикурнет к сундучку; кто-то скажется плачем над мертвеньким Котиком; а уж

по комнатам дилиньд_и_кает воркотун; и все - слушают:

- "Что это?" -

- Белобубенчики: я - воркотуню... И все приголубятся; всем

просияют: все свечи, все лампы, все звуки, все речи; и папа, поднявшись

главою семейства, взволнованно очень поведает:

- "Котик воскрес!"

В этих мыслях провел я весь день у Ерша: о мучениях мне предстоящих на

завтра я думал, пока за окошком не высветился студен-камень зеленоватый - из

неба; -

- со дворика видел я: -

- мокренький кустик - золотоносец какой-то;

оттуда - воняет (и да: золотарь, да и тот не заходит сюда); были там

златорылые свиньи; и - чавкали, чавкали золото; но по поднебесью бледносиние

шпаты какого-то лунного цвета уложены; -

- то - амианты -

- зензею зензеял

комар: зазиньзинькал мне в уши; меня понесли на диван - зевачом. -

- Так

запомнился вечер!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Проснулся в руках Генриэтты Мартыновны: мама за мною послала ее:

- "Kotik, komm!"

Мама встретила, двери открыв, ангеликою: крыльями шали накрыла; и -

плакала вместе со мною:

- "Мой миленький, маленький: ты уж прости, Христа ради!"

Я был, как воскресший; ходил в златоемы зари и смотрел, как над крышным

железом, распучась, торчали кипучие зеленодары из листьев: хотелося кануть в

оливковый сумрак стволов.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Будто этой весною воскрес, пребывая нетленно (и нощно и денно) в

событиях галилейской квартиры, пресуществляя ее очень грешную, очень

арбатскую жизнь: -

- Иудея - гостиная; и Галилея - столовая; выточи, в_и_сенцы

света лежат светославами на алебастровом бюстике, или - апостоле; с озера

Тивериадского, коврика, я простираю кисейную руку; от кресла лысеющий папа,

зимарь, побежал по воде, - мне навстречу, подставив ладошки (такой

дароимец!) за солнечным, брошенным зайкой; меня -

- уже нет! -

- Я прошел

Галилею; я ножками меряю малый квадратик паркетного пола:

- "Вот здесь, вот на этом паркетике - будет сошествие Духа; а вот на

этом оно - не свершится!" -

- Уже на одном ? светов_и_т, светослав, светодуй! На другом -

-

маарам_о_рахи пыли!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Одно неизбежное солнце упало на землю; садится на землю: садится за

землю!

Другое, возбежное, явится утром: надуто, пурпурово; бегом пройдется; и

- скажется -

- маленьким: вот оно, желтая блеснь! Вот малюсенький, яростно

скачущий в глазках кружочек, мерцающий до-синя, после же: -

Старый закат - златоуст!

. . . . . .

Или вот, представляется мне: -

- Соберутся у чайного столика -

- папочка,

- мамочка,

- бабушка,

- дядя и

- тетя -

- а Ген-

риэтты Мартыновны -

нет, потому что она

лютеранка; -

- возникну

на столике я перед ними:

- "Даю вам - мой мир!" -

- и простерши ладонки, на них покажу две

багровины: выли (волдырики, пробитии); заотделяют от скатерти -

- под потолок!

-

- где блес_о_чусь я в_ы_течью света; сбегу огонечком над папою, мамою,

дядею, тетею; я -

- надвисаю теперь, распа_я_нный на пестрые пятна захожего

света, на обагрения подокон-

ников, -

- перед которыми скоро бабуся затеплит лампадку;

лампадка горит;

я - невидим,

неслышим, -

- как речь безглагольная; здесь по

ночам проливаю лилею; и мама узнает свое благовестие в ней, когда, вспомнив

о Котике, очень бессонною ночью опустится в складочки спущенных штор; из-за

складок склоню я свое ангеличье, свое серебричье...

. . . . . . . . . . . . .

- И вижу я -

- папа венчает на царство меня: он приносит дары в

дориносице; передо мною стоит с парчевым алтабазом, стоит

с ананасом, с апортом, или с гусевым яблоком, - даже: с

антоновкой, духовым яблоком; и - утверждает:

- "К Андреям Наливам - нальешься ты знанием!"

- "Будешь - плод зрелый!" -

- И то происходит в Касьянове, где

я стою в колос_и_нистых сеянцах, в Тимофеевых травах, в других ароматах. Уже

золотянкою, нитью златою, затеяла баба-заря сарафан во все небо.

Касьянов-распятель, хозяин имения, где мы летуем, проходит в свою ананасницу

- там средь зеленых боскетов; и он есть маркиз с очень-очень нерусскою

речью, которую уважают так все.

- "Не пора ли вас, Котика, - а_р_к_е_б_у_з_И_р_о_в_а_т_ь: расстрелять

а_р_к_е_б_у_з_о_й моей?"

В ананасниках - раскаленная пещь; выгоняются нам ананасы; туда, Даниил,

я могу быть повержен!

Я знаю во сне, что не здесь, на Арбате, мой крест, а в Касьяновских

луговинах, в сланных муравицах, где, тихо журкая, брызжет еланный ржав_е_ц и

студнеет железистым, водным лазориком, где на заре - Назарея, где сивый

старик на кал_и_чине слепо жует а_р_ж_а_н_у_х_у, налобив безухую и

кругловерхую а_с_ь_к_у, шапчонку, где зори, достойные бабы, надев сарафаны

свои, з_л_а_т_а_р_и, приготовят на небо мой путь, как... Илье, и где все

угощаются красным анисовым яблоком.

Папа и тут восстает предо мной, гремит оглушительно:

- "Будет - восстание красных анисов!"

. . . . . . . . .

И я просыпаюсь; и вижу в окошечке, скатится звездочка - светленьким

следиком; к утру возложат атласы, китайские канфы; природа, как старый

китаец, древнеет проростами; папа - крещеный китаец!


-----