# Котик Летаев

Андрей Белый

В приложениях факсимильное отображение романа в виде многостраничного tif файла.

Андрей Белый


Котик Летаев


----------------------------------------------------------------------------

Белый Андрей. Старый Арбат: Повести.- М.: Моск. рабочий, 1989.-

(Литературная летопись Москвы).

----------------------------------------------------------------------------


Посвящаю повесть мою той, кто работала

над нею вместе со мною -

- посвящаю Асе ее


- Знаешь, я думаю, - сказала Наташа

шепотом... - что когда вспоминаешь,

вспоминаешь, все вспоминаешь, до того

довспоминаешься, что помнишь то, что было еще

прежде, чем я была на свете...

(Л. Толстой. "Война и мир". Том II)


ПРЕДИСЛОВИЕ


Здесь, на крутосекущей черте, - в прошлое я бросаю немые и долгие

взоры...

Мне - тридцать пять лет: самосознание разорвало мне мозг и кинулось в

детство; я с разорванным мозгом смотрю, как дымятся мне клубы событий; как

бегут они вспять...

Прошлое протянуто в душу; на рубеже третьего года встаю пред собой; мы

- друг с другом беседуем; мы - понимаем друг друга.

Прошлый путь протянулся отчетливо: от ущелий первых младенческих лет до

крутизн этого самосознающего мига; и от крутизн его до предсмертных ущелий -

сбегает Грядущее; в них ледник изольется опять: водопадами чувств.

Мысли этого мига тронутся мне вдогонку лавиной; и в снежном крутне

померкнет такое мне близкое, над головою висящее небо: изнемогу я над

пропастью; путь нисхождения страшен...

Я стою здесь, в горах: так же я стоял, среди гор, убежав от людей; от

далеких, от близких; и оставил в долине - себя самого, протянувшего руки...

к далеким вершинам, где: -

- каменистые пики грозились; вставали под небо;

перекликались друг с другом; образовали огромную полифонию: творимого

космоса; и тяжковесно, отвесно - громоздились громадины; в оскалы провалов

вставали туманы; мертвенно реяли облака; и - проливались дожди; бегали

издали быстрые линии пиков; пальцы пиков протягивались, лазурные многозубия

истекали бледными ледниками, и нервные, бледные линии гребнились повсюду;

жестикулировал и расставлялся рельеф; пенились, проливались потоки с

огромных престолов; и говор громового голоса сопровождал меня всюду: по

часам плясали в глазах на бегу: стены, сосны, потоки и пропасти, камни,

кладбища, деревеньки, мосты; пурпур трепаных мхов кровянил все ландшафты;

крутни мокрого пара стремительно выбегали в расколах громадин; и - падали:

между водою и солнцем; обдавал танцующий пар; начинал хлестать мне в лицо;

облако падало под ноги: в космы потока пряталась бурно бившая пена под

молоком; но под ним все: - дрожало, рыдало, гремело, стенало и пробивалось в

редеющем молоке теми же водными космами...

Я стою здесь, в горах: и потоки все те же -

- с на краю их обсевшими

старыми, деревянно резными домами подножной деревни и с церковною

колоколенькой; "клянчат" звонкие колокольца коров неугомонно и весело - в

серо-черном, в обсвистанном, ветром облизанном мире, где бросаются сосны

приступом на чистейшие ледники, чтоб... разбиться о стену; вот подбросилась

последняя сосенка; и - повисла; вон бегущие ветры в ветвях разрешаются в

свисты под черным ревом утесов; вон - гортанный фагот... меж утесами...

углубляет ущелье под четкими, чистыми гранями серых громад; вдруг почудятся

звуки оттуда: серебристых арфистов, цитристов; там - алмазится снег; там,

оттуда - посмотрит тот с_а_м_ы_й (а к_т_о - т_ы н_е з_н_а_е_ш_ь); и - т_е_м

с_а_м_ы_м в_з_г_л_я_д_о_м (каким - ты не знаешь) посмотрит, прорезав

покровы природы; и - отдаваясь в душе: исконно-знакомым, заветнейшим,

незабываемым никогда...

Я стою здесь, в горах: меня ждет - нисхождение; путь нисхождения

страшен...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мысли этого мига тронутся мне вдогонку лавиной; и в снежном крутне

потускнеет такое мне близкое, над головою висящее небо: изнемогу я над

пропастью.

Через тридцать пять лет уже вырвется у меня мое тело...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Восхождение - благодатно: в нем укрыт счет стремнинам; в воспоминании,

как не бывшие, - они стоят: вот и вот.

Здесь и здесь ты бывал: здесь и здесь. Как же ты не сорвался?

В воспоминании сам с собой говорю: - здесь, на крутосекущей черте: -

-

"Под ногами все то, что когда-то болезненно из тебя вырастало и

что было тобою;

- "что мертвым камнем отваливалось и твердилось утесами...

- "Природа, тебя обстающая, - ты; среди ее угрюмых ущелий ты мне

виден, младенец...

- "Ты, как я: ты - еси; мы друг в друге - узнали друг друга: все,

что было, что есть и что будет, оно - между нами: самосознание - в

объятиях наших..."

. . . . . . . . . .

Самосознание, как младенец во мне, широко открыло глаза и сломало все -

до первой вспышки сознания; сломан лед: слов, понятий и смыслов;

многообразие рассудочных истин проросло и охвачено ритмами; архитектоника

ритмов осмыслилась и отряхнула былые мне смыслы, как мертвые листья; смысл

есть жизнь: м_о_я ж_и_з_н_ь; она - в ритме годин: в жестикуляции, в мимике

мимо летящих событий; слово - мимика, танец, улыбка.

Понятия - водометные капли: в непеременном кипении, в преломлении

смыслов они, поднимающем радугу из них встающего мира; объяснение - радуга;

в танце смыслов - она: в танце слов; в смысле, в слове, как в капле, - нет

радуги...

. . . . . . . . . .

Самосознание, как младенец во мне, широко открыло глаза.

Вижу там: пережитое - пережито мной; только мной; сознание детства, -

сместись оно, осиль оно тридцатидвухлетие это, - в точке этого мига детство

узнало б себя: с самосознанием оно слито; падает все между ними; листопадами

носятся смыслы слов: они отвалились от древа: и невнятица слов вкруг меня -

шелестит и порхает; смыслы их я отверг; передо мной - первое сознание

детства; и мы - обнимаемся:

- "Здравствуй, ты, странное!"


1915 г. Октябрь

Гошенен - Амстэг - Глион - С. Морис


ГЛАВА ПЕРВАЯ

БРЕДОВЫЙ ЛАБИРИНТ


Час тоски невыразимой...

Все - во мне... И я - во всем.

Ф. Тютчев


"ТЫ - ЕСИ"


Первое "т_ы - е_с_и" схватывает меня без_о_бразными бредами: и -

-

какими-то стародавними, знакомыми искони: невыразимости,

небывалости лежания сознания в теле, ощущение математически

точное, что ты - и ты, и не ты, а... какое-то набухание в никуда и

ничто, которое все равно не осилить, и -

- "Что это?.."

Так бы я сгустил словом неизреченность восстания моей младенческой

жизни: -

- боль сидения в органах; ощущения были ужасны; и - беспредметны;

тем не менее - стародавни: исконно-знакомы: -

- не было разделения на "Я" и

"н_е - Я", не было ни пространства, ни времени...

И вместо этого было: -

- состояние натяжения ощущений; будто все-все-все

ширилось: расширялось, душило; и начинало носиться в себе крылорогими

тучами.

Позднее возникло подобие: п_е_р_е_ж_и_в_а_ю_щ_и_й с_е_б_я ш_а_р;

многоочитый и обращенный в себя, переживающий себя шар ощущал лишь -

"внутри"; ощущалися неодолимые дали: с периферии и к... центру.

И сознание было: сознаванием необъятного, обниманием необъятного;

неодолимые дали пространств ощущались ужасно; ощущение выбегало с окружности

шарового подобия - щупать: внутри себя... дальнее; ощущением сон знание

лезло: внутри себя... внутрь себя - достигалось смутное знание: переносилось

сознание; с периферии какими-то крылорогими тучами неслось оно к центру; и -

мучилось.

- "Так нельзя.

- "Без конца...

- "Перетягиваюсь...

- "Помогите..."

Центр - вспыхивал: -

- "Я - один в необъятном.

- "Ничего внутри: все - вовне..."

И опять угасал. Сознание, расширяясь, бежало обратно.

- "Так нельзя, так нельзя: Помогите...

"Я - ширюсь..." -

- так сказал бы младенец, если бы мог он сказать, если

б мог он понять; и - сказать он не мог; и - понять он не мог; и - младенец

кричал: отчего - не понимали, не поняли.

. . . . . . . . . .


ОБРАЗОВАНЬЕ СОЗНАНИЯ


В то далекое время "Я" не был... -

- Было хилое тело; и сознание, обнимая его, переживало себя в

непроницаемой необъятности; тем не менее, проницаясь сознанием, тело

пучилось ростом, будто грецкая губка, вобравшая в себя воду; сознание было

вне тела; в месте тела Hie ощущался громадный провал: сознания в нашем

смысле, где еще мысли не было, где еще возникали... -

- (если бы ощущения эти

остались мне в моих будущих днях и если бы в это темное место

взошло полноумие их и осветило б мне тело; если бы повернуться мне

взором в себя и осветить мне себя; - то увидел бы я: наше небо;

облака там бегут на громах в моем небе духовно-душевности

белоходным изливом; а изливы - ветрятся, ветвятся; и - л_и_стятся;

раскидается мыслями все; и это все отражается: в небе над нами;

оттого-то оно говорит; и оттого оно - ведомо...) -

- где еще мысли

не было, где еще возникали мне: первые кипения бреда.

. . . . . . . . . .

Образовались мне накипи: накипала мне теплота; и я мучился красным

исжаром; перекипало сознанием облитое тело (зашипают пузырчатой пеною кости

в кислотах); и накипел... первый образ: закипела в образах моя жизнь; и

возникали на накипях накипи мне; -

- предметы и мысли...

. . . . . . . . . .

Мир и мысль - только накипи: грозных космических образов; их полетом

пульсирует кровь; их огнями засвечены мысли; и эти образы - мифы.

Мифы - древнее бытие: материками, морями вставали когда-то мне мифы; в

них ребенок бродил; в них и бредил, как все: все сперва в них бродили; и

когда прова^ лились они, то забредили ими... впервые, сначала - в них жили.

Ныне древние мифы морями упали под ноги; и океанами бредов бушуют и

лижут нам тверди: земель и сознаний; видимость возникала в них; возникало

"Я" и "Не -Я"; возникали отдельности... Но моря выступали: роковое наследие,

космос, врывался в действительность; тщетно прятались в ее клочья; в

беспокровности таяло все: все-все ширилось; пропадали земли в морях;

изрывалось сознание в мифах ужасной праматери; и потопы кипели.

Строилась - мысль-ковчег; по ней плыли сознания от ушедшего под ноги

мира до... нового мира.

Роковые потопы бушуют в нас (порог сознания - шаток) : берегись, - они

хлынут.


МЫ ВОЗНИКЛИ В МОРЯХ


В нас мифы - морей: "М_а_т_е_р_е_й": и бушуют они красноярыми сворами

бредов...

Мое детское тело есть бред "м_а_т_е_р_е_й"; вне его - только глаз; он -

пузырь на летящей пучине; возникнет и... нет его; я одной головой еще в

мире: ногами - в утробе; утроба связала мне ноги: и ощущаю себя - змееногим;

и мысли мои - змееногие мифы: переживаю т_и_т_а_н_н_о_с_т_и_.

Пучинны все мысли: океан бьется в каждой; и проливается в тело -

космической бурею; восстающая детская мысль напоминает комету; вот она в

тело падает; и - кровавится ее хвост: и - дождями кровавых карбункулов

изливается: в океан ощущений; и между телом и мыслью, пучиной воды и огня,

кто-то бросил с размаху ребенка, и - страшно ребенку.

. . . . . . . . . .

- "Помогите...

- "Нет мочи...

- "Спасите..."

. . . . . . . . . .

- "Это, барыня, рост"...

. . . . . . . . . .

- "Помогите...

- "Нет мочи...

- "Спасите..."

. . . . . . . . . .

Так кричать не умеет младенец (так кричать будет после он); з_м_е_и

ползают - в нем, вкруг него; наполняют его колыбель; и - шипят ему в уши.

Этот шип слышал ты - в тихий час полудневный, когда все замирает, а

солнце стреляет лучами...

Ты этот свист уже слышал: свист сосен.

. . . . . . . . . .

Продолжаю обкладывать словом первейшие события жизни: -

- ощущение мне -

змея: в нем - желание, чувство и мысль убегают в одно змееногое,

громадное тело: Титана; Титан - душит меня; и сознание мое

вырывается: вырвалось - нет его... -

- за исключением какого-то

пункта, низверженного -

- в нуллионы Эонов! -

- осилить безмерное...

Он - не осиливал.

. . . . . . . . . .

Вот - первое событие бытия; воспоминание его держит прочно; и - точно

описывает; если оно таково (а оно таково), -

- д_о_т_е_л_е_с_н_а_я жизнь

одним краем своим обнажена... в факте памяти.


СТАРУХА


Первое подобие образа наросло на безобразии моих состояний.

Не сон оно: сон есть то, от чего просыпаются; Я же... - еще не

проснулся; действительность, сон не чередовались друг с другом в мне данном

мире. Самая д_а_н_н_о_с_т_ь стояла тяжелым вопросом...

Непробудности мне роились д_о я_в_и -

- в кипениях я и жил и боролся! -

-

непробудности, неподобные снам...

Нет, не сны они, а - сказал бы я -

- подсматривания себе за спину; и -

желание тронуться с места; не носимости в вихрях бессмыслицы,

развиваемой тысячекрыло, мгновенно и распадающейся в тысячи

тысячекрыло летящих смерчей, - не такие носимости в "Я" (с внутри

его лежащим пространством), а... - движение в ч_е_м-т_о: меня

самого (мне пространство сложилось уж)... -

- Тронься -

н_а_ч_и_н_а_л_о_с_ь, с_л_а_г_а_л_о_с_ь - более всего за спиной: что-то

такое; оно - не было мною, а было - такое огневое, красное: шаровое и

жаровое; словом - старухинское: почему? Этого сказать я не мог.

Без_о_бразие строилось в образ: и - строился образ.

Невыразимости, небывалости лежания сознания в теле, ощущение, что ты -

и ты, и не ты, а какое-то набухание, переживалось теперь приблизительно так:

-

- ты - не ты, потому, что рядом с тобою с_т_а_р_у_х_а - в тебя полувлипла:

шаровая и жаровая; это она н_а_б_у_х_а_е_т; а ты - нет: ты -

т_а_к с_е_б_е, н_и_ч_е_г_о с_е_б_е, ни при чем себе... -

- Но все

начинало с_т_а_р_у_ш_и_т_ь_с_я.

Я опять наливался старухой: наливается так дряблый зоб индюка - в

ярко-красные пучности; протяжение, натяжение в окружающем, в глотающем, в

лезущем - в суетном, в водоворотно-пустом - оказывалось: незримо-лежащим,

припавшим, сосущим; стоило тебе тронуться, как оно, лежащее рядом и

откровенно старушечье, -

- опрометью кидалося прочь; на мгновение становилось

мне зримо: -

- будто таяла сама тьма огневыми прорезями: молнийный

многоног огнерогими стаями распространялся и бегал в исколотой,

черной тверди... -

- тогда вспыхивал ярый шар и... - в красный мир

колесящих карбункулов распадались темноты...

. . . . . . . . . .

Я не знаю, когда это было, но я... подсмотрел ее: у себя за спиной, -

-

когда она, описывая в пространстве дугу, рушилась мне прямо в

спину: из ураганов красного мира, стреляя дождями карбункулов;

выгнулась ее бело-каленая голова с жующим ртом в очень злыми

глазами; я несся в пропасть; и надо мною утесами света и жара она

ниспадала - мне в спину; и, ухвативши за спину, описывала со мною

в пространствах,.. - колеса... -

- Сам я был колесом.

Думаю, что "с_т_а_р_у_х_а" - какое-либо из вне-телесных моих

состояний, не желающих принять "Я" и живущих: глухою, особою, стародавнею

жизнью; эта жизнь прорастает порою: у впадающих в детство старух,

сумасшедших; и носится по июльским ночам грозовыми зарницами; плевелы ее

шелестят в пыли жизни:

Парки бабье лепетанье...

Жизни мышья беготня...

Сплетница мне и теперь напоминает "с_т_а_р_у_х_у": в ней есть что-то

"м_и_с_т_и_ч_е_с_к_о_е"...


ГОРИТ, КАК В ОГНЕ


Первый сознательный миг мой есть - точка; проницает бессмыслицу он; и -

расширяся, он становится шаром, а шар - разлетается: бессмыслица, проницая

его, разрывает его...

Стаи мыльных шаров вылетают из легкой соломинки... Шар - вылетит,

подрожит, проиграет блеском; и - лопнет; капелька вязкой жижи, раздутая

воздухом, заиграет светами мира... Ничто, ч_т_о-т_о, и опять ничто; снова

ч_т_о-т_о; все - во мне, я - во всем... Таковы мои первые миги... Потом -

-

вспыхнули едва приметные светочи; стал слезать с меня мрак (как со

змееныша кожа змееныша); ощущения отделялись от кожи: ушли мне под

кожу: выпали чернородные земли -

- Кожа мне стала, как... свод:

таково нам пространство; мое первое представленье о нем, что оно -

коридор... -

- Мне впоследствии наш коридор представляется воспоминаньем о

времени, когда он был мне кожей; передвигался со мною он; повернись назад -

он сжимается сзади дырой; впереди открывается просветом; переходики,

коридоры и переулки мне впоследствии ведомы; слишком ведомы даже: а вот -

"я"; а вот - "я"...

Комнаты - части тела; они сброшены мною; и - висят надо мной, чтоб

распасться мне после и стать: чернородом земли; тысячелетия строю я внутри

тела; и бросаю из тела: мои странные здания: -

- (и ныне: - в голове я

слагаю: храм мысли, его уплотняя, как... череп; я сниму с себя череп; он

будет мне - куполом храма; будет время: пойду по огромному храму; и я выйду

из храма: с той же легкостью мы выходим из комнаты).

. . . . . . . . . .

Ощущения отделялись от кожи: она стала - навислостью; в ней я полз, как

в трубе; и за мною - ползли: из дыры; таково вхождение в жизнь... -

- Сперва

образов не было, а было им место в навислости спереди; очень скоро открылась

мне: детская комната; сзади дыра зарастала, переходя - в печной рот (печной

рот - воспоминание о давно погибшем, о старом: воет ветер в трубе о

довременном сознании); между д_ы_р (моим прошлым и будущим) пошел ток

перегоняющих образов: съеживались, распространялись, переменялись, метались

и, обливая меня кипятком, в меня влипали они (их остатки - стенные обои: и

по ночам они гонятся мне, как прогоняется звездное небо)... Предлиннейший

гад, дядя Вася, мне выпалзывал сзади: змееногий, усатый, он потом

перерезался; он одним куском к нам захаживал отобедать, а другой позже

встретился: на обертке полезнейшей книжки "В_ы_м_е_р_ш_и_е

ч_у_д_о_в_и_щ_а"; называется он "д_и_н_о_з_а_в_р"; говорят - о_н_и вымерли;

еще я их встречал: в первых мигах сознания.

Вот мой образ вхождения в жизнь: коридор, свод и мрак; за мной гонятся

г_а_д_ы -

- этот образ родственен с образом странствия по храмовым коридорам

в сопровождении быкоголового мужчины с жезлом... -

. . . . . . . . . .

Врезал мне э_т_о в_с_е голос матери:

- "Он горит, как в огне!"

Мне впоследствии говорили, что я непрерывно болел дизентериею,

скарлатиной и корью: в т_о и_м_е_н_н_о в_р_е_м_я...


ДОКТОР ДОРИОНОВ


Помню комнатку: в ней предметов не помню; но - беспорядок во всем; все

- раскидано, разворочено, взрыто, как... в душе моей - затрепетавшей,

встревоженной, вспугнутой, потому что... -

- бабушка там, потрясаемая

испугами, но испуги тая от меня и меня заражая испугами, - посиживает и

набивает себе папиросы: без чепчика, лысая; морщинится ее лоб, когда она,

приподымая глаза над очками, поглядывает на меня исподлобья - в коричневатом

капоте, выделяющемся на стене - из табачного дыма; и капот, и лысина в

слабых мерцаниях свечки мне не кажутся добрыми. Знаю я - скверновато: даже

совсем скверновато; а почему - этого не могу я понять; потому ли, что

открыто мне неприличие бабушки (вместо чепчика с лиловыми лентами вовсе

голая голова), потому ли, что целая половина стены отсутствует вовсе: не

четыре стены - три стены; четвертая - распахнулась своим темнодонным оскалом

со множеством комнат -

- все комнаты, комнаты, комнаты! -

- в которые, если

вступишь, то - не вернешься обратно, а будешь охвачен предметами, еще не

ясно какими, но, кажется, креслами в сероватых, суровых чехлах,

вытарчивающих в глухонемой темноте; суть же не в креслах, а, так сказать, в

протяжениях материи воздуха и в открытой возможности ощутить холодноватый

бег сквознячка из комнаты в комнату, увидать прыжок в зеркало... кресла.

Словом - скверные комнаты!

Между тем: сознавая немыслимость там водиться, кто-то все же наперекор

всему там завелся; и - безалаберно возится среди кресел - посиживает,

похаживает, погромыхивает и правит - пустопорожний свой шаг, едва уловимый

отсюда, по дальним пустотам...

Если быть вовсе тихим, то шаг не захочет приблизиться, потому что

привольней ему там стучать одному, чем томить нас в ужасных возможностях

переживать наступление шага; и - главное: чувствовать - неотделенность

стеною от шага; можно в таком положении жить; двигаться тоже можно, пожалуй;

но - без единого стука; стукни; и - примется он: пристукивать, притоптывать,

крепнуть, перерождаяся в грохоты.

Чувствую невозможность дальнейшего пребывания без единого звука: хочу

издать звук; бабушка, задрожав, как осиновый лист, мне грозится рукою:

- "Этого нельзя: ни-ни-ни!"

Я - громко щелкаю: и - ай! - что я сделал!

Оно - совершается; оно уже совершилось, потому что он, кто там жил,

вызываемый стуком, он - прёт уже; и он уже крепнет; издалёка-далека он мне

отвечает на вызов; и - ти:-те:-та:-то:-ту! - вытопатывает он мне: т_о_т

с_а_м_ы_й (а кто, я не знаю)... Это было многое множество раз: из темноты

перли грохоты бестолкового, сурового шага; если бы добежать до постельки и

если бы, завернувшись, уснуть, то ничего и не будет: все кончится; засыпая

уже, буду слышать я разрушение грохота в тихий свист и похрапыванье кого-то,

успокоительно спящего...

Поздно... -

- выбежал из чернотного грохота мне навстречу -

- весьма

прозаичный толстяк, с короткой шеей блондин, здоровяк: поворачивал он

брюшком; на меня он поблескивал золотыми своими очками; и - золотою

бородкою; он впоследствии появился и в яви: это был Дорионов, Артем

Досифеевич, доктор мой; мне впоследствии говорили, что я непрерывно болел; и

в то самое время. У доктора Дорионова, помню я, - были огромных размеров

калоши, подбитые чем-то твердым: и, попадая в переднюю, производил ими

грохот он; я всегда его узнавал по громоносному топоту, по огромной енотовой

шубе, висящей в передней, и по резкому звонку во входную дверь; перед его

появлением у меня поднималась: ноющая ломота в ногах; он прописывал рыбий

жир; и при этом он шлепал - себя по коленям, надсаживаясь от добродушного

хохота; кажется, разводил на дому канареек; и когда слышал пение


вьется ласточка сизокрылая под окном моим,

под косящатым, -

- то заливался слезами он: с

отцом игрывал в шашки, а над бабушкою он подшучивал и утверждал, что мы

живем не на шаре, а - в шаре.

. . . . . . . . . .

Думаю, что погоня и грохоты: пульсация тела; сознание, входя в тело,

переживает его громыхающим великаном; события этого сна объяснимы мне так.

И - думаю... -


И ДУМАЮ...


- Переходы, комнаты, коридоры напоминают нам наше тело, преобразуют нам

наше тело; показуют нам наше тело; это - органы тела... вселенной, которой

труп - нами видимый мир; мы с себя его сбросили: и вне нас он застыл; это -

кости прежних форм жизни, по которым мы ходим; нами видимый мир - труп

далекого прошлого; мы к нему опускаемся из нашего настоящего бытия -

перерабатывать его формы; так входим в ворота рождения; переходы, комнаты,

коридоры напоминают нам наше прошлое; прообразуют нам наше прошлое; это -

органы... прошлой жизни... -

- переходы, комнаты, коридоры, мне встающие в

первых мигах сознания, переселяют меня в древнейшую эру жизни: в пещерный

период; переживаю жизнь выдолбленных в горах чернотных пустот с бегающими в

черноте и страхом объятыми существами, огнями; существа забираются в глуби

дыр, потому что у входа дыр стерегут крылатые гадины; переживаю пещерный

период; переживаю жизнь катакомб; переживаю... подпирамидный Египет: мы

живем в теле Сфинкса; комнаты, коридоры - пустоты костей тела Сфинкса;

продолби стену я... мне не будет Арбата: и - мне не будет Москвы; может

быть... я увижу просторы ливийской пустыни; среди них стоит... Л_е_в:

поджидает меня...

. . . . . . . . . .

Вообразите себе человеческий череп: -

- огромный, огромный, огромный,

превышающий все размеры, все храмы; вообразите себе... Он встает перед вами:

ноздреватая его белизна поднялась выточенным в горе храмом; мощный храм с

белым куполом выясняется перед вами из мрака; неповторяемы кривизны его

стен; неповторяемы его точеные плоскости; неповторяемы архитравы колонн его

входа: колоссального, точеного рта; многозубоколонный рот - вход открывает

безмерности сумраком овеянных зал: черепных отделений; каменистые пики

встают в сумрак свода; перекликаются гулким шумом костяные своды его; и -

опускают объятия; и - образуют огромную полифонию творимого космоса; и

тяжковесно, отвесно нисходят уступы; падают взоры в оскалы провалов -

многовидных дыр, - уводящих быстрою линией переходов в лабиринт

п_о_л_у_к_р_у_ж_н_ы_х каналов; вы выходите в алтарное место - над ossis

sphenodei... {Наименование одной из костей черепа.} Сюда придет иерей; и -

ожидаете вы: перед вами внутренность лобной кости: вдруг она разбивается; и

в пробитую брешь в серо-черном, в обсвистанном, в ветром облизанном мире

несутся: стены света, потоки; и крутнями вопиющих, поющих лучей они падают:

начинают хлестать вам в лицо:

- "Идет, идет: вот - идет" -

- и уносятся под ноги космы алмазных

потоков: в пещерные излучины ч_е_р_е_п_а... И вы видите, что Он входит... Он

стоит между светлого рева лучей, между чистыми гранями стен; все - бело и

алмазно; и - смотрит... Тот Самый... И - тем самым в_з_г_л_я_д_о_м...

который вы узнаете, как... то, что отдавалось в душе: исконно-знакомым,

заветнейшим, незабываемым никогда...

Голос: -

- "Я..."

Пришло, пришло, пришло: пришло - "Я..."

. . . . . . . . . .

Вы представьте скелет: крестообразно раскинул он руки - кости; и -

неподвижно простерт, чтоб... восстать в т_р_е_т_и_й д_е_н_ь... Вы

представьте: -

- вы - маленькин-маленький-маленький, беззащитно низвергнутый

в нуллионы эонов - преодолевать их, осиливать - схвачены черным свистом

пустот и стремительным пунктом несетесь (это первая прорезь сознания:

воспоминание его держит прочно и точно описывает); дотелесная жизнь обнажена

ужасно и мрачно; за вами несется с_т_а_р_у_х_а; и ураганом красного мира она

протянула свои гигантские руки; а вы - беспокровны; вдруг - толчок: вы -

малюсенький-маленький вдруг ударились о скелетное тело храма; вы спасаетесь

во внутренность храма; и слышите, как разбиваются о него океаны красного

мира: там склонилась с_т_а_р_у_х_а; она не может войти -

- вы представьте: вы

входите; и - поднимаете голову: справа и слева симметрично бегущие своды

ребер; изогнуты прихотливо их плоскости; встают перед вами, как

п_а_м_я_т_ь... о п_а_м_я_т_и; чудесные дуги скелетного храма; впереди -

проход... к белому алтарю; и там - череп; из огромности гулких зал, среди

белого великолепия выступов вы повертываетесь назад - к выходу; миры бреда

горят там; изумление, смятение, страх овладевает: действительность, откуда

вы выпали - и не мир.

И нахождение себя в храме подобно вопросу:

- "Как?..

- "Зачем?

- "Почему?

- "Как сюда ты попал?"

Из алтаря проливается свет: это "Я", иерей, совершает там службы; и -

воздевает он руки:

- "Я, Я".

Вы узнали Его.

Как он "Я" там стоит: и простирает навстречу - пречистые руки... Этот

жест - жест захожего иерея - жест воздетых рук отпечатлели, конечно,

надбровные дуги: по окончании светлой утрени Иерей уйдет; вы его года не

увидите... Он вернется на родину...

. . . . . . . . . .

Созерцание черепа странно: и он - п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и

великолепного скелетного храма, выдолбленного нашим "Я" в скалах черного

мрака; в храме тела - лежат планы храмов; и восстанет, я верую, из храмовых

обломков: храм тела.

Так гласит нам писание...

. . . . . . . . . .

Созерцание черепа утешает, напоминает; и - смутно учит чему-то; жест

надбровных дуг ведом нам; это жест окрыленного "Я", вставшего из гробовой

покрышки, пещеры, чтобы некогда вознестись; чтоб... вернуться на родину...


ЛАБИРИНТ ЧЕРНЫХ КОМНАТ


После первого мига сознания предстают: коридоры и комнаты -

- все

комнаты, комнаты, комнаты! -

- в которые, если вступишь, то - не вернешься

обратно, а будешь охвачен предметами, еще не ясно какими, но, кажется,

креслами в сероватых, в суровых чехлах, вытарчивающих в глухонемой темноте;

множество немых кресел: под любым можно жить; все - мне ведомо; где-то я

проходил тут -

- может быть... внутри тела, ощущеньями перебегая от органа к

органу и охваченный прорастающей жизнью, еще не ясно какою, но

кажется... в_ы_р_а_с_т_а_ю_щ_е_й; ее глухие наросты вытарчивали

мне суровыми образами в глухонемой темноте; перебегал я от органа

к органу и уходил в огромное материнское тело утробного мира... -

-

странно ведомы стены, уводящие в неизмеримые глуби: уводящие к

"м_а_т_е_р_я_м", где все образы тают в без_о_бразном... -

- Коридоры и

комнаты, в которые если вступишь, то не вернешься обратно, а будешь охвачен

предметами, еще не ясно какими, но... кажется... креслами...; сознавая

немыслимость здесь водиться, я завелся, однако, наперекор всему, вздрагивая

в глухонемой темноте; и действительность комнат восставала мне - отложением

расширения ощущений, отбежавших в "Я" и оставивших во все стороны следы

свои: стены; из морей безобразия поднялись континенты; моря убежали под

ноги; под полом бушевали они; угрожали разбить все паркеты: затопить меня.

Казалося: - в отдалении, среди комнатной анфилады, сидит моя бабушка;

бегают нити на спицах (она вяжет чулок) ; и - бабушка мне грозится среди

скверненьких сквознячков, перебегающих из комнаты в комнату; далее - в

глубине переходов еще бегает бестолочь; и гремит кто-то древний; все-то

ломится он; все-то ищет меня; в торопливых поисках правит он пустопорожний

свой шаг: по дальним пустотам; он - чужой: Артем Досифеевич Дорионов,

быкообразный, брюхатый, - бегает в бесконечности лабиринтов; то подбегает он

близко; а то отбегает - в неизмеримые дали ходов, где еще не обсохла

действительность, и гад, дядя Вася, купается в грязи там. По ближайшим

комнатам кто-то водит меня; молчаливо, сурово; кто-то светочем освещает мне

путь, впоследствии становится ясным: это мама иль няня проводят меня из

коридора... в мою детскую комнатку...; вспоминаю я это шествие; мне казалось

оно бесконечным; напоминало оно: шествие по храмовым коридорам в

сопровождении быкоголового мужчины с жезлом -

- (я впоследствии видел изображения таких шествий; изображениями этими

пестрят подземные гробницы Египта; и я видел ведущих: песьеголовых,

быкоголовых мужчин с длинными жезлами в руках...) Мне казалося: -

- переходы квартиры ведут к бездне мрака; и все там обрываются: далее -

чернотные грохоты, по которым несется старуха, стреляя дождями карбункулов

(переживание это меня охватило однажды: при прохожденьи земли чрез комету);

я когда-то там проносился; о_н_а м_ч_а_л_а_с_ь з_а м_н_о_ю; меня вытащили из

громов космических бурь; и - повели коридором; так тянулись века: все-то

гнались за нами; странно было это суровое шествие по коридору квартиры - в

сопровождении человекоподобного существа со свечою в руке.

. . . . . . . . . .

Еще долго за мною протянута память туда - в лабиринт черных комнат, к

ч_у_ж_о_м_у: все чужие - оттуда; еще долго спустя подозрительно я

встречаю... гостей; а когда узнаю про Тезея и про быка Минотавра, то

становится ясно мне: Артем Досифеевич - Минотавр; я же, щелкнувший в мрак

пустых, пустых комнат, - Тезей.


ЛЕВ


Среди странных обманов, туманно мелькающих мне, передо мной возникает

страннейший: передо мною маячит косматая львиная морда; уж горластый час

пробил: все какие-то желтороды песков; на меня из них смотрят спокойно

шершавые шерсти; и - морда; крик стоит:

- "Лев идет..."

. . . . . . . . . .

В этом странном событии все угрюмо-текучие образы уплотнились впервые;

и разрезаны светом обмана маячивших мраков; осветили лучи лабиринты; посреди

желтых, солнечных суш узнаю я себя: вот он - круг; по краям его - лавочки;

на них темные образы женщин, как - образы ночи; это - няни, а около, в свете

- дети, прижатые к темным подолам их; в воздухе - многоносое любопытство; и

среди всего - Л_е_в -

- (Я впоследствии впдывал желтый песочный кружок -

между Арбатом и Собачьей Площадкой, и доселе увидите вы, проходя от Собачьей

Площадки, обсаженный зеленью круг; там сидят молчаливые няни; и - бегают

дети)...

. . . . . . . . . .

Образ этот - мой первый отчетливый образ; до него - неотчетливо все;

неотчетливо - после; мутные, мощные, мрачные, переменные миги мои мне рисуют

события, со мною не бывшие вовсе; мне действительность города возникает

впервые гораздо позднее; но осколок ее мне - тот желтый кружок, перекинутый

от... Собачьей Площадки... в мой мир марева: посередине желтого круга мы

встретились: я и л_е_в.

Мне отчетливо: -

- Лев есть Л_е_в: не собака, не кошка, не утка; смутно

помнится: льва я где-то уж видел; и видел - огромную, желтую морду.

Да я знал ее прежде: я ждал ее...

Это событие встречи упреждает отчетливо мне встречу с близкими ликами:

мамы, папы и няни... Среди образов снов еще нет этих образов; есть их

запахи, голоса, ощущение; есть движение с ними в пространстве: вот несут

меня, переносят, укладывают, гасят свет, защищают от тьмы; переносящих не

вижу я вовсе; и я знаю объятия; папа, мама и няня мне спрятали свои лики;

сквозь объятия их мне просунуты все какие-то полулюди: вот ужасный толстяк

Дорионов, старуха и гад дядя Вася; правда, помнятся: тетя Дотя и бабушка:

тетя Дотя протянута в зеркалах с выбивалкой в руке; бабушка - и грозна, и

лыса. Больше образов нет...

Почему же л_е_в мне знаком?

. . . . . . . . . .

Я отчетливо помню, что -

- линии блещущих лавочек, солнце и желтая суша

- куда-то отъехали перед львом; лев растет; и - заслоняет мне все; ужасаюсь

я: рухнули все преграды меж нами; все, что пряталось, появилось - под

солнцем. Покров солнца на мраке не защищает от мрака; солнце бросило в мрак

желтый круг; и из мрака ночей повылезали на желтую сушу все дети и няни:

отдохнуть от опасностей; и тогда-то вот из желтеющей кучю песку, из-под

круга на круг вылезать стал на нас головастый зверь, лев: и все снова -

пропало; солнце спряталось; снялось желтое пятно круга; и няни, и дети

снялись; все снялось: и продолжилась тьма.

. . . . . . . . . .

Я впоследствии, четырех-пяти лет, проходил по кружку; и тогда вспоминал

уже я, что мне снилось когда-то (когда - я не помню) -

- вот здесь встретил Льва я...


ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ -

ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ ДВА ГОДА


Через двадцать лет: -

- мне отчетливо кинуто снова: событие с "Львом";

углублено мне отчетливо; косматая морда опять предо мною; невероятности

бреда мне врезаны в вероятное; сон стал фактом; понял я до конца: бреды -

факты; и сны суть действительность; через двадцать лез сызнова Лев стоит

предо мною.

. . . . . . . . . .

Я любил рассказывать сны: пояснять свои миги сознания; и первые миги я

вспомнил в то время; я любил погружаться в их темное, грозное лоно; научился

я плавать в забытом; извлекать темнодонное: изучать его; в это время я много

читал: о дне океанов и гадах; п_а_л_е_о_н_т_о_л_о_г_и_я открывает мне свои

тайны; я - естественник; мои товарищи - тоже; собираемся мы дружным, тесным

кружком; и забавляемся небылицами.

Помню я: уж весна; на носу экзамены; жарко; лаборатория опустела;

темнеет; уж весенний вечер в окне; угасает жужжание электрической печи;

бросаем реторты; в прожженных тужурках идем к подоконнику; начинаются

разговоры о снах; яркими красками рисую жизнь детства: с_т_а_р_у_х_у и

г_а_д_о_в; говорю о к_р_у_ж_к_е и о л_ь_в_е: о его желтой морде...

Товарищ смеется:

- "Позвольте же... Ваша л_ь_в_и_н_а_я м_о_р_д_а - фантазия".

- "Ну да: сон..."

- "Да не сон, а фантазия: россказни..."

- "Уверяю вас: этот сон видел я".

- "В том-то и дело, что сна вы не видели..."

- "?".

- "Просто видели вы сан-бернара...",

- "Льва..."

- "Ну да: "Л_ь_в_а..."

- "?"

- "То есть "Л_ь_в_а" сан-бернара..."

- "Как так?"

- "Этого "Л_ь_в_а" помню я..."

- "?"

- "Помню желтую морду... не "л_ь_в_а", а - собаки..."

- "??"

- "Ваша львиная морда - фантазия: принадлежит она сан-бернару, по имени

"Л_е_в".

- "А откуда вы знаете?"

- "В детстве и я проживал около Собачьей Площадки... Меня водили гулять

- на кружок; там и я видел "Л_ь_в_а...". Это был добрый пес; иногда забегал

на кружок он; в зубах носил хлыстик; мы боялись его: разбегалися с

криком..."

- "И вы помните крик "Л_е_в - и_д_е_т"?

- "Разумеется, помню..."

. . . . . . . . . .

Мой кусок странных снов через двадцать лет стал мне явью... -

- (может

быть, лабиринт наших комнат есть явь; и - явь змееногая гадина:

г_а_д д_я_д_я В_а_с_я; может быть: происшествия со старухою -

пререкания с Афросиньей, кухаркой; ураганы красного мира - печь в

кухне; колесящие светочи - искры; не знаю: быть может...)

Товарищ смеялся:

- "Около Собачьей Площадки есть дом: сан-бернары не переводятся в этом

доме; около Собачьей Площадки и теперь они бегают; их же праотец - "Л_е_в".

. . . . . . . . . .

Очень скоро впоследствии, проходя по Толстовскому переулку, выходящему

на "к_р_у_ж_о_к", встретил я: желтоногого сан-бернара с шершавой, слюнявою

мордою...


"Л_е_в" продолжился - в нем...

Но душа глухо дрогнула:

- "Л_е_в - идет: близко знаменье".

В это время я читывал "Заратустру".

. . . . . . . . . .

И - прошло лет двенадцать: тридцатидвухлетие отделило меня: от первого

появления Льва, и тогда, в т_р_е_т_и_й р_а_з, появился он: встал воочию и -

угрожал мне, погибелью...


ВСЕ-ТАКИ


Из сумятицы жизни, в толпе, среди делового собрания, сколько раз я

повертывался к странному явлению "Л_ь_в_а": в дальнем детстве, теперь и во

время студенчества.

И - глаза мои расширялись; невидящим взором глядел я в пространство;

толкали прохожие; качал головой собеседник: я отвечал невпопад; изумление,

смятение, страх овладевали мной.

Я себе говорил: -

- "Действительность эта - не сон: но она - не

действительность..."

- "Что все это: и - где оно было?"

- "Приходил д_е_т_с_к_и_й лев: и опять, и опять".

- "Ты с ним встретился..."

. . . . . . . . . .

Явственно: никакой собаки и не было. Были возгласы:

- "Лев - идет!"

И - лев шел.

. . . . . . . . . .

В это детское время сознание изобразимо мне так: провалился я; и -

повис в черной древности: блистать в черной древности; иногда вокруг сны -

дымят: и бегут лабиринты из комнат; и припадают к лицу; и узором обой

остановятся передо мною; и узором обой прямо смотрят мне в душу; отступят:

опять провалился; повис в черной древности; все отряхнуто - стены, кресла,

предметы; все - грозно; все - пусто; действительность - дыра в древнем мире;

миг - и снова они: лабиринты из комнат; и изо всех лабиринтов глядится:

т_о_т с_а_м_ы_й; а кто - ты не знаешь: и тянет к нам руки; до ужаса узнанной

бурей несется без слов:

- "Вспомни же: это я - старая старина..."

Страшное роковое решение уже принято: не избежать, не осилить: за ним!

-

- все! -

- туда!.. -

А куда, я - не знаю.

. . . . . . . . . .

Ярче всего мне четыре образа: эти образы - роковые; бабушка и лыса, и

грозна; но она - человек, мне исконно знакомый и старый; Дориопов - толстяк;

и он - бык; третий образ есть хищная птица: с_т_а_р_у_х_а; и четвертый -

Л_е_в: настоящий л_е_в; роковое решение принято: мне зажить в черной

древности; мне глядеться в т_о с_а_м_о_е (вот во ч_т_о, я не знаю)... И

о_н_о надвигается; восстает: и окружает меня лабиринтами комнат; среди этого

лабиринта - я; более - ничего.

Странно было мне это стояние посредине; или вернее: мое висенье ни в

чем; и кругом - они, образы: человека, быка, льва и... птицы. Думаю, что они

- мое тело; черная мировая дыра - мое темя; "я" в него опускаюсь: не сошел

еще - мучаюсь; распространенный по космосу, я ужасно сжимаюсь; переживаю я

погружение себя в тело, как... опускание в мировую дыру; но решение принято!

час жизни пробил; и, выпуская меня из родительских рук, Кто-то давний стоит

там за "Я"; и - все тянет мне руки: из-за багровых расколов; эти руки,

желтея, мрачнеют; и - переходят во тьму.

. . . . . . . . . .

- "Я - приду".


ОБРАЗОВАНЬЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ


Как в пространствах грохнувший метеор, -

- издалек_а_, неотчетливо,

говорливо, рассыплется, как горох по паркету:

- "Д_а в_о_с_к_р_е_с_н_е_т Б_о_г!"

- "Ха-ха-ха..."

- "Барин..."

- "Право..."

- "Чудак..."

- "Михаил Васильич, оставьте!"

- "И р_а_с_т_о_ч_а_т_с_я в_р_а_з_и е_г_о..."

- "Ха-ха-ха..."

- "Чтой-то, право..."

- "Математики, ученые, г_о_ловы: там себе - шутят..."

- "Ха-ха..." -

- разорвется - все: стены, комнаты, полы, потолки; или:

вгонится в темное отверстие без_о_бразно-безвременного, как вгоняется

мыльный пузырь в отверстие узкой соломинки; лопнет все: лопну я...

. . . . . . . . . .

Мне открылось впоследствии (я = подрос уже в эту пору): Афросинья,

кухарка, с Дуняшею, горничной, - побранятся; и подымется: в кухне крик; папа

выскочит; из кабинета в гостиную, пробежит по столовой, передней; и - в

кухню; там он примется:

"Отче наш... Иже еси на небесех..."

Или - примется он: "Да воскреснет Бог" -

- угомонять крикунью-кухарку,

грызущую все, бывало, Дуняшу: и, потрясенная текстом, молчит Афросинья;

Дуняща смеется сквозь слезы: папа, мама и няня хохочут; Серафима Гавриловна

с бабушкой угощаются табачком и разводя руками:

- "Математик, ученый, чудак..."

- "Что прикажете делать".

Я же - падаю в обморок, потому что -

- "Я" и "в_с_е к_р_у_г_о_м" -

связаны: ощущение строит мне окружение: распадаются стены в чернотные

бездны; папа, мама и няня вываливаются; а "Я" - без действительности;

сотрясение ощущений мне обдувает все, точно пух одуванчика, уносимый от

брежжущей свечки в пустотные ночи.

Я - нервный мальчик: и громкие звуки меня убивают; я сжимаюся в точку,

чтобы в тихом молчаньи из центра сознания вытянуть: линии, пункты, грани; их

коснуться своим ощущеньем; и оставить меж них зыбкий след; перепонку;

перепонка эта - обои; меж ними - пространства; в пространствах заводятся:

папа, мама и... няня. Помню: -

- я выращивал комнаты; я налево, направо

откладывал их от себя; в них откладывал я себя: средь времен; времена -

повторения обойных узоров: миг за мигом - узор за узором; и вот линия их

упиралась мне в угол; под линией линия; и под днем - новый день; я копил

времена; отлагал их пространством; здесь - в огромных обойных букетах -

время мчалось галопом; а у той стены разрывался мне пульс его; я пульсировал

временем; я пульсировал коридором, столовой, гостиной: коридорные, столовые

времена!


ВЕЧНОСТЬ В ЧЕХЛАХ


Действительность -

- выгонялась из... труб, как выгоняется мыльный

пузырь из тончайшей соломинки: действительность не текла, а надувалась и

лопалась; комнаты возникали мне; комнаты лопались; в комнатах - топали,

хлопали, лопались все предметы; и - хаяла тетя Дотя, -

- все еще она не

сложилась: не оплотнела, не стала действительной, а каким-то туманом она

возникала безмолвно: между чехлов и зеркал; мне зависела тетя Дотя: от

чехлов и зеркал, между которыми -

- и слагалась она в величавой суровости и в

спокойнейшей пустоте, протягиваясь с воздетой в руке выбивалкой, с

родственным отражением в зеркалах, с родственно задумчивым

взором: худая, немая, высокая, бледная, зыбкая - родственница,

тетя Дотя; или те: Евдокия Егоровна... Вечность... Родственность -

отражение моих состояний сознаний (в данном случае: чехлов пустой

комнаты); отражение было так хрупко, что приближение шага

отряхивало тетю Дотю тенями: по четырем углам комнаты...

Мне Вечность - родственна; иначе - переживания моей жизни приняли бы

другую окраску; голос премирного не подымался бы в них; не спадали бы узы

крови; меня не считали б отступником; и я не стоял бы пред миром с

растерянным взглядом.


КОМНАТЫ


Квартирой отчетливо просунулся внешний мир, - то есть то, -

- что от

меня отвалилось и на чем летучились сны, прилипая обоями к укрываемым

комнатам; а сквозь них, из углов, пошел ток мрачной жизни, слагая мне

будущих спутников: тетя Дотя в то именно время слагалась -^ в углу, на

обоях, из теней; она еще не сложилась; и -

- ти-те-та-та-то-ту -

- погромыхивал

откуда-то издали папа "Непапа"; старые ямы открыты, как... старые язвы; и

этот папа Непапа - язвительный, клочковатый, нечесаный; изнутри он горит, а

извне - осыпается пеплом халата; под запахнутой полой халата язвит багрецом

он; и он - огнедышащий: папа Непапа, как... Этна: остывает он; громыхая, он

обнимает... нас: ураганом текущего.

Воспоминание об огнедышащем папе у меня сливается с воспоминанием о

позднейших рассказах -

- папа свечкою поджег штору; штора вспыхнула: но,

никого не позвав, папа бросился из постели в пламенистые кл_о_ки -

рвать и босыми ногами растаптывать; затоптав пламена, лег он

спать; утром входит прислуга и видит: часть стены обгорела; папа

же - спит себе -

- настоящий пожарный!

Линии, светочи, жары отвердевали поверхностями предметов, и, где не

было никакого порога, - порог появлялся; верилось в иные, таимые комнаты

среди не таимых, вот этих; потом обнаружились окна к ним - зеркала: тетя

Дотя связана с зеркалами; все, бывало, выглядывает она на меня из зеркал -

лицевым, бледноватым пятном.

С нянюшкой Александрою жили мы в правилах; была правилом комната; и

жили мы в комнатах: в правильных комнатах, преодолимых и измеряемых, о

четырех стенах; словом, жили не в трубах.

И заключили мы договор: -

- мне жить по закону: около угла, сундучка, -

при часах; и слушать мне тиканье; здесь, на коврике, одолевались

пространства; и за ковром, там -

- охватывал Анаксимандр:

беспредельностью; -

- это я кричал про него, по ночам, - всего одно

только слово:

- "Афросим!" - просто я перепутал: "афросюнэ" по-гречески

ведь безумие; а Афросинья служила в кухарках: в то именно время;

старообразая, все бранилась она.

Папа ей говорил:

- "Афросинья молода

- "Не бранится никогда". -

Или, скажет наш папа: -

- "Земля -

шар..."

Это - я понимал, как понимал вообще я круглоты, и их я боялся: ведь сам

же я шарился; и папа - охватывал страхом, становяся папой Непапой, каким-то

Вулканом, посыпанным лишь для вида чсрпой золой сюртука; под ней все кипит:

огнедышащий папа!

Все-то он налезает на нянюшку (все сказали бы - с шутками: а какие там

шутки!) и грозится извергнуться лавою меня сотрясающих слов:


"Не бил барабан перед смутным полком,

"Когда мы вождя хоронили".


Еще можно держаться мне в строе, когда скажет, бывало, он:

- "Вот сидит он на рогоже,

"Бледный и немой" -

- это мне и понятно, и просто; даже - на пользу мне: сам я на коврике;

сам я и бледен, и нем, как бледна и нема моя нянюшка; немота сидящего на

рогоже понятна; он сидит, как и я; и пребывает, как я, - он; на рогоже -

одолевается и пространство, и время; за рогожею - рдяный мир.

Папа же тут з_а_н_е_п_а_п_и_т_с_я; и - пригрозит старой яростью:


"Краски огненного цвета

"Брошу на ладонь,

"Чтоб предстал он в бездне света,

"Красный, как огонь!.."


- А я - я взреву, весь охваченный ярой рдяностью багрец излившего,

рассвирепевшего - косматого и очкастого Папы, способного меня затащить в те

миры, откуда, с опасностью жизни, был я вытащен трубочистом.

Нянюшка меня накрывает от папы, а я - я предчувствую: будет, будет нам

с нянюшкой гибель от папы; и потом, когда папы уж нет, я пугливо

оглядываюсь; вот он там на нас набежит; нянюшка в ужасе на меня

принавалится, меня спасать: папа же - сорвет с меня нянюшку: затащит мне

нянюшку, может быть... с ней описывать там в пространствах... колеса!

. . . . . . . . . .

Переживание звука телесного голоса, как грохота бестолочи, переживание

тела, как бездны, в которую рухнул ты -

- без_о_бразно пухнуть и пучиться -

-

вот посвятительный образ: в произрастание жизни; вспомните, что говорят наши

няни:

- "Это, барыня, рост".


ИЗ СУМЯТИЦЫ ЖИЗНИ


Из сумятицы жизни, в толпе, среди делового собрания, сколько раз я

повертывался назад, к первому мигу сознания; и - глаза мои расширялись;

изумление, смятение, страх овладевали мной; я - хватался за голову; я -

говорил себе:

- "Действительность, где ты был, - и не мир".

Мне был мир - ощущением.., даже не органов тела, а -

- бьющих? рвущих и странно секущих биений, в меня впаянных, меня

тянущих за собой, развивающих во все стороны от меня крылорукие молнии

пульсов; образом и подобием моего состояния может служить разве лишь

изображение чудища, тысячерукого существа (сиамские статуэтки - вы

помните?).

Таковы мои первые ощущения; а нахождение себя в ощущении было подобно

вопросу:

- "Как?

- "Зачем?

- "Почему?

- "Как с_ю_д_а ты попал?" -

- То есть: -

- было сознанье контраста, но - с

чем? Была память... О чем была п_а_м_я_т_ь? Что "Я" - "Я" - этому я дивился

позднее, Наконец, было знание, которое я не мыслю без опыта: у

б_е_с_к_о_н_е_ч_н_о_с_т_и е_с_т_ь п_р_е_д_е_л; и стало быть; законечное;

"з_а_к_о_н_е_ч_н_о_г_о" не было мне: детской комнаты, няни, мамы и папы - не

возникало еще.

З_а_к_о_н_е_ч_н_о_е переживалось, как... прошедшая в ощущение память: о

д_о_т_е_л_е_с_н_о_м...

. . . . . . . . . .

Мои детские, первые трепеты: трепеты ощущаемых

м_ы_с_л_е_ч_у_в_с_т_в_и_й сознания; трепеты образованья текучих миров,

пламенных объятий вселенной (огонь Гераклита); трепеты развивались, как...

крылья: думаю я, что "к_р_ы_л_ь_я" - подобия пульсов; окрыленный, трепещущий

рост - существо человека; ангелоподобно оно; и мы все - крылоноги; и мы -

крылоруки. К_о_н_е_ч_н_о_с_т_и - отложения крыльев. Мои первые детские

трепеты удивляют меня; удивляет в_с_е: ч_т_о о_н_о т_а_к_о_в_о, к_а_к_о_в_о

о_н_о е_с_т_ь; почему о_н_о не текуче? Взмахни трепетом, как крылом, -

перестроится все: будет т_е_м, д_а н_е т_е_м; а о_н_о - не меняется (и

впоследствии, уж привыкнув к действительности, все боялся я, что она утечет

от меня и что буду я - без действительности: вне действительности разовью

миры бреда...). Ощущение уж меня не терзает: не кажется мерзостью; если ж

в_с_е утечет, ощущение разовьет - во все стороны свои крылья: и я стану

вращаться, терзаясь пустотами, тысячекрылый, напоминающий изображения

сиамских богов, колесящих в неправде.

Про меня говорили:

- "Какой нервный мальчик..."

. . . . . . . . . .

С трепетов, думаю, открывались мистерии: мистерией началась моя жизнь;

и эта мистерия - рост; круги нарастанья - н_а_р_о_с_т_ы - есть жизнь моя;

первый н_а_р_о_с_т роста - образ.

Жизнь моя началась в безобразии: и продолжилась - в образы.


ГЛАВА ВТОРАЯ

НЯНЮШКА АЛЕКСАНДРА


Все это уж было когда-то,

Но только не помню когда...

Гр. А. Толстой


ЛАПА


Я стал жить в пребывании, в с_т_а_в_ш_е_м (как я ранее жил в

с_т_а_н_о_в_л_е_н_и_и); в нем держу нить событий; не все еще с_т_а_л_о мне;

многое у_с_т_а_н_о_в_и_т_с_я на мгновение; и потом - утечет.

Так с_т_а_н_о_в_и_т_с_я мне тетя Дотя; с_т_а_н_о_в_и_т_с_я папа;

установится; и уже - протечет: станет паром. Папа водится редко; он в

отсутствии представляется мне огнеротым каким-то -

- краснокудрые пламена,

огнерод, вылетают из уст; бородатый, крылатый летает на ясных

размахах; иногда приколотится он красным миром своим к

Косяковскому дому, в котором мы жили; и смотрит с Арбата в оконные

стекла багровым закатом; разразится огромным звонком к нам во

входную дверь: из Университета влетает в квартиру -

- (Университет

- универс!) -

- громорогие самороды грохочут нам в комнаты;

воспламятся все печи; а папа гремит за стеною (я впоследствии

познакомился с греческой мифологией; и свое понимание папы

определил: - он - Гефест; в кабинете своем, надев на нес очки, он

кует там огни - среброструйные молньи из стали, которые, наподобье

складного аршина, он сложит и спрячет в портфель, чтобы их

утащить в Универс - и отдать их Зевесу: университетскому ректору,

Пудостопову).

Он уже вот в огромных калошах, в огромной енотовой шубе, по коридору

бежит прямо во входную дверь, чтоб оттуда, раскрыв свою шубу, низвергнуться

в космос (там, за входною дверью, - обрыв: над головой, под ногами и прямо,

где после возникла стена, дверь и входная карточка с надписью

"Х_р_и_с_т_о_ф_о_р Х_р_и_с_т_о_ф_о_р_о_в_и_ч П_о_м_п_у_л", - темнеет

звездистое небо); и папа несется по небу - громадной кометой, по направлению

к той дальней звезде, которую называют "У_н_и_в_е_р_с_и_т_е_т", уносится на

пространствах: газообразно раскинутым, повисающим, нам грозящим хвостом; там

- летают видения; там встречается папа с моею с_т_а_р_у_х_о_й: ее называют

Натальей Ивановной Малиновскою, к_р_е_с_т_н_о_й м_а_м_о_ю; там, в двери,

остается папина шуба, большая, пустая; папа мчится в иные вселенные: -

- в Университет,

- в Совет,

- в Клуб...

Их названья - "п_л_а_н_е_т_ы"; говорит он и дышит он - там.

. . . . . . . . . .

Так летят сребропевные облака на громах и на молньях.


РОЙ - СТРОЙ


Первые мои миги - рои; и - "рой, рой, - все роится" - первая моя

философия; в роях я роился; колеса описывал - после: уже со старухою; колесо

и шар - первые формы: сроенности в рое.

Они - повторяются; они - проходят сквозь жизнь: блещет колесами

фейерверк; пролетки летят на колесах; колесо фортуны с двумя крылышками

перекатывается в облаках; и - колесит карусель. И то же - с шарами: они

торчат из аптеки; на Каланче взлетел шар; деревянный тар с грохотом

разбивает отряд желтых кегель; наконец, приносят и мне - красный газовый

шарик - с Арбата, как вечную намять о тон, что и я - шары сраивал.

Сроённое стало мне строем: колеся, в роях выколесил я дыру, с ее

границей, -

- трубою, -

- по которой я бегал.

Трубы, печи, отдушины, то есть дыры, есть мир.

Вспыхивал печной рот раскаленным оскалом; или - жевал он золу; черные

дыры отдушин душили угарами; в трубу - вылетали.

Мама моя с ударением твердила:

- "Ежешехинский..."

- "Что такое?"

- "В трубу вылетел".

Это и подтвердил чей-то голос:

- "Ежешехинский идет сквозь огонь и медные трубы".

Размышления о несчастиях Ежешехинского, забродившего в трубах и

бродящего там доселе, - были первым размышлением о превратности судеб.

В размышлениях этих одолевала память о старом: и я ходил в трубах, пока

оттуда не выполз я - в строй наших комнат через отверстие печки из-за золы,

из-за черного перехода трубы; туда уползают и оттуда выпалзывают: в строи

стен и в строй пережитий.

Правилом пережитий мне встала тут - нянюшка Александра непосредственно

у дыры, у трубы; и - строй наших комнат.


ТРУБОЧИСТ


Невыразимое чувство меня охватило, когда -

- из-за угла коридора

просунулась жиловатая голова трубочиста и добродушно осклабилась

белыми своими зубами; глаза мне сказали: -

- "Да, да, да - вот.

- "Мы знаем, что знаем...

- "Но об этом - молчок...

- "Ни-ни-ни..."

И трубочист наклонился к отверстию печки: что-то свое там таить,

вспоминать...

. . . . . . . . . .

Думалось: может быть, это он, перегибаясь по трубам, меня выхватил из

дыры; и - пронес над огнем... -

- Как он бродит над трубами и опускает в

отверстие длинную веревку на гире: согнутый, озоленный - посиживает: в

гарях, в копотях - у перегиба трубы, в темном ходе, спасая оттуда младенцев

и после выпалзывая из печей, где ему, как ужу, ставят на блюдечке молоко; и

- трубочист представляется мне змееногим: извивается в комнатах; тихо

пестует мальчиков.

. . . . . . . . . .

Поражался я отвагою трубочиста: любил трубочиста. И, зная, что -

-

Ежешехинский впал в трубу, там заползал, как червь, и из трубы по ночам

подвывает, я думал: -

- "Как его там найти?"

Послать трубочиста.

. . . . . . . . . .

Видывал трубочиста я после: в окошке... Как он там, - на трубе,

далек_о_-далек_о_, выдается изогнутым контуром; солнце блещет слепительно;

снег на крыше - глазастый алмазник; присвистнет метелица; и - взлетят

снегометы: снегометы бело и неяро летят переносными стаями; легколистая

снегопись серебреет на окнах.


ТЕТЯ ДОТЯ


Тетя Дотя с_т_а_н_о_в_и_т_с_я - тоже, появляясь сперва в зеркалах

дальней комнаты; и в величавом спокойствии медленно оплотневает; оплотневшая

ходит среди нас: с выбивалкой в руке.

Оплотневшая тетя Дотя становится: Евдокией Егоровной; она - как бы

Вечность.

Евдокия Егоровна, Вечность, сочувственно посещает меня, обнимает меня

своим бледным лицом - без единой кровинки; тетя Дотя - растроена: растроена

в зеркалах; в том и этом; обнимая меня, указует на зеркало; там - она; и еще

кто-то там: зеленоватый, далекий и маленький, в бледно-каштановых локонах; а

тетя Дотя мне шепчет:

- "Чужие..."

Становится все очень странно, а тетя Дотя садится к огромному, черному

ящику; открывает в нем крышку; и одним пальцем стучит мелодично по белому,

звонкому ряду холодноватеньких палочек -

- "То-то" -

- что-то тети-до-ти-но...

. . . . . . . . . .

Мне впоследствии тетя Дотя является: преломлением звукохода; тетя Дотя

мне: мелодический звукоход; а все прочие ходы суть грохоты; и особенно папин

ход: г_р_о_х_о_х_о_д - п_а_п_а_х_о_д...

Тетя Дотя - минорная гамма; или - строй торчащих чехлов; и кресло в

чехле - называю "Е_г_о_р_о_в_н_о_й" я; и мне каждое кресло -

"Е_г_о_р_о_в_н_а"; строй "Егоровен" - Вечность... Он ряд повторений:

э-м_о_л_ь; и тетя -" Дотя - э-м_о_л_ь: повторение одного и того же. Тетя

Дотя - как гамма, как тиканье, как падение капелек в рукомойнике, как за

окнами с_т_р_о_й солдат без офицера и знамени; ее назвал "д_у_р_н_о_й

б_е_с_к_о_н_е_ч_н_о_с_т_ь_ю" знаменитейший Гегель.


НЯНЮШКА АЛЕКСАНДРА


Непротканное звездами бледное небо, дневное - за окнами смотрит;

непроглядная тень на полу: это нянюшка Александра со мной.

Точней - воздух нянюшки: вселенная, продышавшая многим; и - прогнанная;

ее прогнали: я плакал.

Все было в нянюшке правильно нам: и внедырно, и комнатно (она дозирала

за дырами: трубочист - ее кум) ; я, бывало, ее теребил; я просил ее: мне

позвать трубочиста; нянюшка мне молчала: ни слова. И голоса я не помню ее;

да и нрава не помню, но -

- дозирающий облик из теней, углов и простенков, в

тускловатой мгле серых стен передо мною встает, как реликвия

древности.."

. . . . . . . . . .

Смутно помнится: -

- что букетиками васильковых обой - передо мной

встали стены и что тарелочка с манной кашкой откушана мною; и - перемазан я

весь (нянюшка на меня заворчала: меня подтирает). Мне немного грустно и

пусто; вот он кованый, жестяной сундучок; около него, под часами, в

пунцово-сером платье сидит она -

- с изможденным, пожелклым, изборожденным

лицом; и - с желтыми скулами; я валюсь на подушки, потому что я -

-

недоволен; мне говорили потом, что в это время был болен я, что

меня мучил жар; жара нет; и - события нет; то есть нет ничего уже;

а... кашка... откушана... мною; я кушал - в будни; откушал: и - те

же все будни; мне хочется плакать; в тиканьях перемогается время:

уж сумерки.

Нянюшка на меня посмотрела; и забегали над чулком вязальные, ясные

спицы -

- Манная кашка меня обманула; тяготится желудочек и нападают

сонливости; я простираюсь за помощью; нянюшка склонилась ко мне;

вместо ее головы -

- над воротом пунцового платья, без колпака, торча,

меня лижет, мне блещет и синеньким огонечком моргает мне, дышит

отверстием: ламповое стекло! -

- А нянюшка с ясными, вязальными

спицами - только смотрит!


ПРОГУЛКА


Нянюшка Александра и я пробираемся по коридору - из детской: в

коридорной печи - залетали огни; краснопалое пламя показало нам палец; мы

проходим в столовую: на летящих спиралях с обой онемели давно лепестки белых

лилий легкотенным изливом: проходим в гостиную: она - в красных креслах; на

стенах из огромных гирлянд багрянеют, грозясь: кисти красные роз заревыми

роями; мы - на кухню: шепоты, шумы, шипы, огни, пары, гари; там на кухне

стоит, там на кухне бурлит - дымно-шинный котел; и огонь бьет в котел,

прободая железную вейку; ломти мягкого мяса малиновеют на столике; кровоусая

кошечка с красным куском в зубах - уж косится; и - морковина сочно трется о

терку... -

- Афросинья, замахиваясь рукой над огнем, описывает кочергою дугу,

вся в отсветах кудрявого пламени, вылезающего на нее из печи

легкой гривой; в печке - красная ярая морда оскалилась углями; -

-

и мне кажется: -

- Афросинья там борется с гадом, приползающим к

черному отверстию печки; будет - будет нам гибель: кричу; и

выводят меня в коридор.

. . . . . . . . . .

Нянюшка Александра и я пробираемся по коридору - из кухни; я - прижался

к подолу; за нами бродят по стенам огромные великаны; то - тени; съеживаясь,

переменяясь, метаются; а коридор - бесконечен; странно мне это шествие -

нянюшки Александры, меня - по коридору и комнатам опустевшей квартиры в

сопровожденьи двух спутников, теней, немых и бесшумных; настроение это мне

переживалось впоследствии, при созерцанье рисунка, изображавшего шествие по

храмовым коридорам ведомого пленника в сопровождении птицеголового мужчины с

жезлом.

Я впоследствии мальчиком ждал: вот откроется дверь; и - войдет:

птицеголовый мужчина; и родимый клекот его огласит мою детскую.


ОБМОРОК


Наши комнаты: коридор, кабинет, кухня; и - далее, далее; но - еще есть

комнаты; их убрали; и их расставляют, как ширмы; только выйдем мы с няней из

коридора на кухню, как уже в столовую быстро ворвутся губастые черные рожи -

а_р_а_п_ы: и - раздвигают все кресла; на опростанном месте они учреждают

"в_е_р_т_е_п": и - обставляют вертеп: кумачами; и папа в парчовом халате, в

короне и с шаром в руке, появляется сам восседать в золоченом там кресле; и

- мама становится д_а_м_о_й; и - ходит за папой; подают пузатую чашу и

открывают паркеты; и опускают туда: под паркеты; под паркетами - синеродные

воды играют струею; под паркетами плывет водовоз, попирая ногами бубновую

бочку; и быстроливным ведром наливает в пузатую чашу: сестренок; папа с

мамой танцуют кадриль, а сестренки их просят: "Отдайте нас Котику!"

По ночам иногда я не сплю: и в столовой мне слышатся стуки: танцуют

кадрили - в "в_е_р_т_е_п_е"; утром встает с золоченого кресла мой папа; и

запирает сестренок моих в крепкий шкап; и д_а_м_а становится м_а_м_о_й:

проходит за папой; "вертеп" разбирают а_р_а_п_ы; я ищу его...

Где он, где?..

. . . . . . . . . .

Тоже вот: -

- будет, будет нам гибель: попадают плитки паркетов - в миры

новых комнат!..

В ожидании катастрофы я шил; она и случилась однажды: -

- мы, паркетные

плитки и я, - мы попадали в обморок (это было во сне); падать в обморок с

той поры означало: падать в чужую квартиру, под нами, где доктор Пфеффер

проказникам дергает зубы и откуда грозится нам чернобровая девка, Ардапкц

"Проказничать больше нельзя..."

Помню я этот сон: -

- выбегаю в столовую я, а за мной моя нянюшка с

криками: "Обморок..." И этот обморок вижу я: он - дыра в лакированном нашем

паркете; и я вижу в дыре: там - гостиная; она - в красных креслах, как наша;

на стенах из огромных гирлянд багрянеют, грозясь: кисти красные роз заревыми

роями; я туда падаю; шепоты, шумы, шипы, огни, пары, гари влетают в открытую

дверь; и появляется сам доктор Пфеффер в короне; и чернобровая девка Ардаша

становится дамою; и доктор Пфеффер кричит из отверстия усатого-бородатого

рта:

- "Я твой папа".

А чернобровая девка, Ардаша, стреляет глазами:

- "Я - мама".

. . . . . . . . . .

Метафоры понимаю я точно: упал в обморок - значит! упал, куда падают; а

ведь падают - вниз; внизу - пол; под полом доктор Пфеффер проказникам

дергает зубы; и - попадают к нему.

. . . . . . . . . .

Ощущение зыбкости стен и таимого мира под ними объяснимо, по-моему,

крепнущим порогом сознания, беспрепятственно простертого прежде в

бессознательный мир, где я, з_а_п_о_р_о_ж_е_ц, сшибался со всяким

т_а_т_а_р_и_н_о_м, - в с_у_б_л_и_м_и_н_а_л_ь_н_о_е п_о_л_е, усеянное

костями:


"О поле, поле, кто тебя

"Усеял мертвыми костями?"


Эти кости - порог, а блуждание сознания по костям

прежде павших существ - стены комнат; сознания в нашем смысле; но

раздвигаемы кости; мне порог сознанья стоит передвигаемым, проницаемым,

открываемым, как половицы паркета, где самый о_б_м_о_р_о_к, то есть мир

открытой квартиры, в опытах младенческой памяти наделяет наследством, не

применяемым ни к чему, а потому и забытым впоследствии (оживающим, как

п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и!) в упражнении новых опытов, где древние опыты в

новых условиях жизни начинают с_т_а_р_у_ш_и_т_ь_с_я в_н_е м_е_н_я и меня -

тысячелетнего старика - превращают в младенца: то, что я - маленький,

случайное несчастие, что ли: не истина, а - социальное положение среди

более, чем я, позабывших и именуемых - в_з_р_о_с_л_ы_м_и; мне, младенцу

(старику ненашего мира), они объясняют игрушки; и объяснение их игрушек

перетягивает внимание от во мне живущего мира - к играм, затеянным вне меня;

и - создается п_о_р_о_г. -

- Я его помню открытым.


ДРЕВНЯЯ ТАЙНА


На лакированной поверхности шкапчика линии деревянных волокон

сбежались: -

- темнородным пятном перепиленных суков -

- как бы в две фигуры,

склоненные смутными ликами из разлетевшихся складок - друг к другу: что-то

поведать друг другу -

- таить, молчать, вспоминать: какую-то древнюю правду,

которой касаться нельзя:

- "Ни-ни-ни!" -

- которую вспоминаешь ты, так же вот, поклоняясь

без шепота: образы посвященных переживались мной впоследствии так, как

полное тайны склонение покровенных фигурок на шкапчике... из разлетевшихся

складок; и - образы склоненных волхвов в великолепных коронах над ясным

Дитятей: в киоте; и моргает киот самоцветным рубином; и от рубина потянутся

красные, ясные лучики; один волхв - трубочист: черен ликом и красен губами;

и красные губы раскрылись, как будто поет он; и мне говорят про волхва, что

он - Мавр -

- на лакированном шкапчике линии деревянных волокон сбежались к

двум пятнам: перепиленных суков; и эти пятна - не пятна, а м_а_в_р_ы, то

есть, темные богомольные лица: волхвов.

. . . . . . . . . .

Невыразимое чувство: -

- я его впоследствии узнавал, неоткрытым в своей

остроте, но мне глухо-звучащим под образами и событиями жизни - в

произведеньях искусства, в грохоте городов, между двух подъездных дверей;

более всего - на ребре Хеопсовой пирамиды, в час тихий вечера, когда солнце

Египта зловеще отускневало в подпирамидной пыли; и - плавали золото-карие

сумерки; плавали главы пальм, занесенных песчаною пылью; и - будто

бесствольных; чернея с громадных ступеней, феллах подымал на меня одиноко

гортанный свой голос... -

- Много раз приходило ко мне мое странное

чувство...

. . . . . . . . . .

По утрам из кроватки, бывало, смотрю: на узоры стоящего шкапчика; я

умею скашивать глазки (смотреть себе в носик) ; узоры, бывало, снимаются с

мест: прилипают мне к носику линии деревянных волокон двумя темнородными

пятнами перепиленных суков; и мне кажется: две фигуры склонились своими

неясными ликами, как два Мавра, - из разлетевшихся складок: над маленьким

мальчиком; пальчиком трогаю их; но легко и воздушно сквозь лики проходит мой

пальчик; моргну -

- и темнородные пятна перелетают на шкапчик...

Среди дня я на них посмотрю - тысячелетием древнего мира мне немо

склонились фигурки; и мне кажется, что у меня за спиною - не стены, а такие

же точно миры, как на маленьком лакированном шкапчике: волокнисто-темнеющие,

золото-карие, где все плавают сумерки меж бесствольными кущами; и чернея

оттуда, зовет о_н (а кто - я не знаю); и - одиноко подымет гортанный свой

голос - повертываюсь: -

- вместо золото-карего мира - стена: этажерочка (та

же!) стоит себе; и на ней - строй солдат; оловянные гренадеры мои серебрятся

мне лицами... Сидит моя нянюшка.

. . . . . . . . . .

Среди ночи, бывало, лежу; и повешено мне на стенке окошко; там - стылая

ясность вечернего неба; и стылая ясность вечернего неба дрожит; и -

- самоцветная звездочка -

- мне летит на постель; и - уколется усиком; я потру кулачком свои

глазки: и возникнет в закрытых глазах моих центр; и - исходят из центра мне

трепеты молний; а центр раздвигается: строятся светлые комнаты; из центра

несутся: центр ширится - раздвигается в синий глаз: синий глаз - добрый

глаз; но... я глазки открою: -

- и вижу: -

- нянюшка моя под киотом; кладет там

поклоны; и красным рубином моргает протканная риза; и - Мавр протянул свои

руки: над ясным дитятей разводит ладонями - из разлетевшихся складок.

. . . . . . . . . .

Я впоследствии взрослым смотрел с ожиданием на лакированный шкапчик:

две фигуры, склоненные смутными ликами, там слагались по-прежнему; и -

ничего не могли мне поведать; пересчитывал я деревянные волоконца под лаком;

и рассматривал темнородные пятна перепиленных суков.


ЦЕРКОВЬ


Спины, склоны, поклоны -

- как полное тайаы сложение деревянных фигурок

на шкапчике... -

И за спинами - голоса: -

- подъемлют какую-то огромную, но позабытую истину:

древнюю; мне когда-то открытую в храме (когда это было?).

Громкий зов я забыл: забыл солнцевый голос!

И - вот он раздался: -

- дергаю бабушку за края ватерпруфа и собираюсь расплакаться...

Но меня приподняли (и - мне узреть!): -

- блистающее, как золотое

светило небесное, чернобородое божество там стояло перед распахнутой дверью

- в т_а_и_м_у_ю к_о_м_н_а_т_у блесков; и, подымая высоко десницу, с

блистательной лентою, провозгласило: голосом, от которого чуть не лопнули

стены... -

- блеско-громное, огромное Солнце, на котором я жил, опустилось на

нас: провозглашенным глаголом - провозглашенным единственный раз, потому что

мир не способен вторично услышать гласимого: он, наверно, провалится... там

- в сияющей синеватости дымов вставали светящие: б_л_а_г_а и

ц_е_н_н_о_с_т_и... неописуемых, непонятнейших форм; там, оттуда, - на миг

показалась т_а с_а_м_а_я Древность в сединах; и пышные руки свои развела: из

Золотого Горба; и казалося мне, что стоял перед нами: Золотой Треугольник;

две руки, как лучи, протянулись направо-налево от белого лика:, белый лик,

точно око, глядел в золотом треугольнике; и - миры миров там чинились: под

багряной завесою; человекоглавое серебро из руки затеплило звезду; золотою

планетою дориносилася Книга... к престолу, сквозь разрывы завесы; но

таинница строгих дел там закрылась; и -

- красные, кудлатые люди в огне, по

бокам, как загаркали в ужасе!.. -

- Тут меня опустили под спины, но

еще долго мне слышались какие-то багровые ревы; серебрились и синились

дишканты: точно четыре животных подхватили провозглашенные вопли; и катали

их... п_о м_и_р_а_м; из подкинутой чашечки на серебряной цепи вылетали

душистые клубы... над спинами; как крылами, громами бил храм; и в глаголы

облекся, как в светы...

. . . . . . . . . .

Очень скоро за узренным раздаются глаголы и мне: об ангелах, рае и...

Боженька; окончательно выясняется мне, что таимая комната - Церковь, где

староста Светославский обходит с тарелочкой; в Золотом Горбе, у престола

подъемлющий руки, есть "б_а_т_ю_ш_к_а", или - священ* ник; когда он без

парчи, то он - "п_о_п"...

П_о_п, п_о_п_ы, п_о_п_а_д_ь_я, п_р_о_с_ф_о_р_а, п_р_о_с_в_и_р_н_я

слова, которые меня просветили; главным образом - бабушка; тут она знала

толк; я ее считал - п_о_д_п_р_о_с_в_и_р_н_е_ю; бывало - она перекрестит;

бывало - подсунет мне в ручку пузатенький хлебик: "п_р_о_с_в_и_р_к_у";

поминаньице -

- лиловая книжечка -

- все, бывало, с ней рядом; и даже она

понесет поминаньице, лиловую книжечку, с просфорой на поднос: и ее унесут: в

миры блеска; и даже, бывало, пошутит она с попадьею; и - даже! - пройдет с

крестным ходом: за ним, з_а с_а_м_и_м, - - за Иоанникием, Митрополитом

Коломенским и Московским.

. . . . . . . . . .

Мне дорога жизни протянута: через печную трубу, коридор, через строй

наших комнат - в Троице-Арбатскую Церковь, где наш староста, Светославский,

обходит с тарелочкой...


СТРОГИЕ СТРОИ


Все, возникающее из-за коврика, было мне не на пользу; там, оттуда -

шли поступи; и галопада времен приближалась; она разбивалась о правило: о

мой завет с нянюшкой -

- мне жить по закону; и - в правиле: около угла,

сундучка, при часах; слушать тихое тиканье; то есть: жить в

строгих строях; не перетягивать цепочки за гирю; не останавливать

тиканье; не искать новых комнат; галопируя, не забегать в коридор;

и не щелкать под креслами; не залезать под подол; и пушистую

кисиньку не таскать за приподнятый хвостик; главное чтобы бабушка

не сломалась, как сломалась однажды она, как недавно мной

сломанный слоник: -

- как она к нам подсела; и подзывала меня: ее

тиснуть; ну, - я ее тиснул; она же сказала: "Сломаюсь". Я тиснул

еще ее; и - сломал; хохотали все: папа, мама и няня; но я...

сломал бабушку!.. -

- словом, мне быть: не шалить; проживать

формалистом; и даже... буддистом.

Что-то и доселе живет во мне в фуге Баха и в белой дорической колоннаде

от моего мира с нянюшкой; и от вечного тети-дотина мира.

В более позднем младенчестве этот мир строгих строев (строевая служба

моя) представляется мне миром зданий, гамм, руляд, крамеровских этюдов и

Ч_е_р_н_и (экзерсисы Ч_е_р_н_и вы помните?); особенно: государственных

учреждений, массивных и каменных, без орнаментной лепки, но с колоннадою:

николаевских серых и белогжелтых казарм, александровских и мариинских

институтов, гуляющих парами, в пелеринках, больниц, богаделен; и даже -

пожалуй - мне розовый Вдовий Дом напоминал этот мир (неподалеку от

Пресненской части, где выскакивал бородатый-рогатый козел и,

бодаясь-брыкаясь, летел впереди вестового, предшествуя "Части"; и где

бродил он степенно от Пресни и до... Горбатого Моста); все богаделенки няни;

вдовы же, то есть старые девы (что то же), представляются мне до сих

пор... и_н_т_е_р_е_с_а_м_и Веры Сергеевны Лавровой: -

- Вера Сергеевна

Лаврова - знакомая тети Доти, пахла прелыми яблоками; и загадывала на...

Бабашкина; выходило всегда, что Бабашкипу предстоят и_н_т_е_р_е_с_ы;

и_с_п_о_л_н_е_н_и_е и_н_т_е_р_е_с_о_в - четыре десятки ложилось не редко...

. . . . . . . . . .

Этот строй мне знаком; противопоставлен он р_о_ю; с_т_р_о_й оковывал

р_о_й; с_т_р_о_й - твердыня в бесстроице; все остальное - т_е_ч_е_т, как,

например... дети Ветвиковы: притекают откуда-то к нам - колесить и дразнить.

Все это на меня налетит, обестолковит и схлынет. И останется тихий мой мир;

и в нем - я, надо всем -

- стрекотание спиц из простенка и темные орбиты

нянюшки Александры: из-под белого чепчика.


ФУНДАМЕНТ АЛИКОВ-ЧЕМОДАНИКОВ


Фундаменталиков-Чемодаников, ученик ремесленной школы, - этот был

безобразник; на металлический сундучок приходил он посиживать из угла

коридора; и разговаривал с нянюшкой о ремесленной школе; о воспитанниках

этой школы; и о том, - сколько их...

Мне казалось, что они грохотали у нас по ночам; в лабиринте из комнат с

толпами - вот таких же точно, как и они, безобразников; это были д_и_к_и_е

п_л_е_м_е_н_а, населявшие миры дальних комнат; я с волнением взирал на

сидящего б_е_з_о_б_р_а_з_н_и_к_а, учиняющего в ночных переходах ужасные

нападения на детей; (с Фундаменталиковыми-Чемоданиковыми грозно бьются в

огнях трубочисты! отражая их черные полчища, нам грозящие и угаром й

сажами).

Папа его отчитал:

- "Знаете: вы - молодой человек...

- "Ученик ремесленной школы...

- "И - ай, ай - что вы сделали!

- "За такие поступки вам, сударь мой, в нос проденут кольцо: и -

потащат по улицам с городовыми..."

Мне все думалось после: Фундаменталиков-Чемодаников -

- ай, ай, ай! -

-

п_о_с_т_у_п_и_л, то есть позволил себе своевольно т_я_ж_е_л_у_ю

п_о_с_т_у_п_ь: н_а_р_о_ч_н_о гремел по паркету; мне открылось тогда: кто

н_а_р_о_ч_н_о гремит по паркету, тот свершает поступок; за поступок же

всякий! - огромных размеров кольцо продевается в нос; и тут вспомнилось мне,

что поступил еще хуже я: щелкнул во мрак пустых комнат; оттого-то и

прибегал Дорионов: мне продеть в нос кольцо; и - утащить за собою...

. . . . . . . . . .

И уже значительно позже: -

- видя черные рожи индейцев с продетыми в

носу кольцами, понимал я отчетливо: все они - безобразники: с тяжелою

поступью: Фундаменталиковы-Чемоданиковы.


ПАЯЦ-ПЕТРУШКА


Курий крик -

- Крр-кр! -

- каверзник: растрещался трещоткой; он -

-

грудогорбая, злая, пестрая, полосатая финтифлюшка-петрушка: в редкостях, в

едкостях, в шустростях, в юростях, востреньким, мертвеньким, дохленьким

носиком, колпачишкой и щеткою в руке-раскоряке колотится что есть мочи без

толку и проку на балаганном углу -

- Крр-крр-кр! -

- высоко!

Я -

- подтянутый,

схваченный,

вскинутый! -

- с изумлением, строгостью и безо всякого наслаждения

рассматриваю вредоносное, вострое, пестрое и очень злое созданьице, как

дозирают тарантулов в опрокинутой банке: как бы не выскочил укусить; и -

-

Кррр-крр-кр! -

- разрезает картавенький голосок как точеными ножницами:

подчирикнул, подпрыгнул, подпрыгнул и нет его - на балаганном

углу; падают лишь снежинки на носик.

Тут ударили в бубны.

Меня же, дрожащего, покрытого смертной испариной, продолжают -

- подтягивать,

схватывать,

вскидывать! -

- тащут за

руки, без всякого милосердия: под полотно балагана, где кипят и пучатся

бубны - под полотном балагана! Мы спешим в кровавые кумачи, в мимотекущие

ураганы и старые-старые ярости, где нас всех прищемят, растиснут, раскрошат,

завертят, закрутят, зажарят и... сбросят -

- в пропасти колесящих

карбункулов! -

- Вот уже кровавые кумачи с курьим криком Петрушек, из

которого вдруг выхватывается на нас, обдавая нас пламенами, мелолицый

колпачник и что есть мочи замахивается своей медной тарелочкой" Мне говорят:

- Вот - паяц! -

- но на бывалое безобразие отвечаю я криком!


ФИЛОСОФ


В это время себя вспоминаю философом я: -

- ползая под столом, под

подолом, под стулом - при нянюшке! - я не просто ползал, а - так сказать - с

ударением, как подобает ползать дельцу, побывавшему во всех передрягах; и -

колесившему по пустотам; ползал я - в настоящема без всяких видов на будущее

- без проэктов, без планов; и - конечно же! - без надежд (обманула манная

кашка!)...; с достоинством отдаюсь я огромным рукам; и меня, как царя, уж

сажают в высокое креслице, откуда взираю я на текущие события мира с

философским спокойствием: -

- стародавний орфист; я проник в мир мистерий; в

о мирах изначальной змеи, вспоминая свою коридорную бытность,

кое-что рассказать бы я мог. мне в младенческих ужасах открывались

миры древних гадов, и гад дядя Вася стоял во главе их...

- Я - боролся со Л_ь_в_о_м...

- Старый Гераклитианец - я видывал метаморфозы вселенной в

пламенных ураганах текущего; и я знал очень твердо; что сегодня -

нянина голова, то когда-нибудь - отверстие лампы; (няни нет уже -

утекла: я не помню, когда это было; но знаю - прогнали мою

молчаливую нянюшку).

- Папа бьет нам вулканом; и - наполняет все комнаты керосиновой

копотью, в копоти бросается трубочист меня выхватить из пожара;

передает меня нянюшке; нянюшка строем дорических стен отражает

огонь; и - отражает нам полчища "корибантов":

Фундаменталиков-Чемодаников; доктор Пфеффер, паяц - нападают на

нас; мир х_т_о_н_и_ч_е_с_к_и_х к_у_л_ь_т_о_в пронизан струей

аполлонова света; и возникает т_р_а_г_е_д_и_я: воспоминаний о

нянюшке...

. . . . . . . . . .

Анаксимандр, Фалес, Гераклит, Эмпедокл пробегают по нашей квартире на

чувственных знаках:

Говорю:

- "Рой, ро_и_ - все роится".

Фалес меня учит:

- "Все полно богов, демонов, душ..."

Передо мною - огни: в страшный мир колесящих карбункулов распадается

мне темнота; метаморфозы охватывают; а - Гераклит мне твердит:

- "Все - течет".

С Анаксимандром мы ведаем беспредельности; Эмпедокл бросается в Этну; я

- падаю в обморок.

В эту давнюю пору разыграна и разучена мною: вся история греческой

философии до Сократа; и я ее отвергаю.

Перечитывая "И_с_т_о_р_и_ю г_р_е_ч_е_с_к_о_й ф_и_л_о_с_о_ф_и_и":

- "Нечего ее изучать: надо вспомнить - в себе".


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

БЛЕСКИ НАД БЛЕСКАМИ


И этих грез в мировом дуновеньи

Как дым несусь я, и таю невольно,

И в этом прозреньи и в этом забвеньи

Легко мне жить и дышать мне не больно.

А. Фет


КОТИК ЛЕТАЕВ


Мне четыре года; родился я вечером: около девяти; вскричал - ровно в

девять; над моим появленьем на свет постарался - лейб-медик: профессор

Макеев; тут же его я обидел: -

- он, взявши на руки, меня хотел приласкать, а

я... я... я...: словом он побежал к рукомойнику...

Я его видывал после, на улице; маленький старичок, положивши на плед

свои руки, пролетит в коляске, бывало; и седою головкой -

направо-налево-направо; наушники шапки болтаются; и - удивляется улицам;

детские голубые глаза на меня уставятся - нет их; думаю: вот - профессор

Макеев, лейб-медик, когда-то старался, чтоб мне его видеть; кабы не он, мне

бы его не увидеть; я его узнаю; а он - нет.

Говорили мне: при моем появленье на свет свой огромный том мне прислал

академик Грот с своей надписью; не видал этой книги я, но всегда ей

гордился.

Очень я любил повторять со слов мамы, что, когда меня подносили к окну,

я увидел вспыхнувший газ в колониальном магазине Выгодчикова, -

разволновался, затрясся и торжественно произнес - свое первое слово:

- "Огонь..."

Это - помнил я твердо.

Я ходил - тихий мальчик, - обвисший кудрями: в пунсовеньком платьице;

капризничал очень мало; а разговаривать не умел; слушал речи других,

склоняясь над сломанным слоником; и, отвечая на ласки, я терся головкой о

плечи; прогнанный, отходил в уголок, чтобы оттуда мне медленно подбираться к

коленям: поспать на коленях.

Или я смирно садился на креслице: мне подумать на креслице; свои руки

сложив в ручках креслица, - думал на креслице:

- "Почему это так: вот я - я; и вот - Котик Летаев... Кто же я? Котик

Летаев?.. А - я? Как же так? И почему это так, что -

- я - я?.."

Из-под бледно-каштановых локонов, падающих на глаза и на плечи, я из

сумерек поглядывал: в зеркала.

И становилось так странно...

. . . . . . . . . .


ДЕНЬ КОТИКА ЛЕТАЕВА


Из кроватки смотрю: на букетцы обой; я умею скашивать глазки; и стены,

бывало, снимаются: перелетают на носик; легко и воздушно сквозь стены

проходит мой пальчик; ах, туда бы головку; но - непроглядные стены! -

моргну: перелетают на место.

Раиса Ивановна, бонна, встает из пастели; одеяло откинет; и голыми

ножками - в пол; подбежит босиком в белой теплой рубашке: вынимать меня из

постельки, одевать чулочки и лифчик, и мне - улыбнется.

Девять часов; а не то - половина десятого; и Раиса Ивановна в ясненькой

красненькой кофточке разливает чай (мама спит: она встанет к двенадцати);

сагловар трещит: и самосыпные искры летят нам на скатерть; носик мой

упирается в край стола; и захрустел на зубах край поджаренной булочки; папа

- в форменном фраке: кудро. лобый, очкастый; захлебнул чай усами;

светлоливная капелька капнула с его мокрых усов в синий бархатный отворот

его синего чистого фрака; фалды фрака, качаются; двуглавые золотые орлы

золотых его пуговиц - строжайше расставили крылья.

Папа едет на лекции: лекции - липни листиков; многолетие прожелтело их;

листики сшиты в тетрадку; по линиям листиков - лекций! - летает взгляд

папочки; линии лекций - значки: круглорогий, прочерченный икс хорошо мне

известен; он - с зетиком, с игреком.

Папа водит по ним большим носом; и, щелкая крепким крахмалом, бормочет:

- "Так-с, так-с!"

И получается: "Такс".

Иксики напоминают мне таксиков: напоминают собачек; таксики (думал я)

вырастают из этих крючочков; их встречал на бульваре я уже значительно

позже, весною; продувные, нелистые дерева желтоглазились почками; бульвар

лился людом; и на пологие лобики песиков я укладывал ручки.

Самовара нет. Папы - нет.

. . . . . . . . . .

За окнами все-то крыши: и удивленные горизонты - раздвинуты, пусты.

Наша гостиная -

- уставлена красными креслами; с подоконников подымают

печальные пальмы свои линии листьев; злые, зеленые зеркала - в ясном золоте

рам: и Раиса Ивановна передается из зеркала в зеркало; и все - валится, не

падая, набок; а пол - скачет вверх. И Раиса Ивановна принимается меня

обнимать; и - зеркалами пугать; и - все валится, не падая, набок, а пол -

скачет вверх...

. . . . . . . . . .

Наша столовая, как денница, вся белая: -

- на летящих спиралях с обой

онемели давно: лепестки белых лилий легкотенным изливом; у обой гнули стулья

ломкие полукруги сидений; из обой просунулась круглота: деревянная голова;

стрекотала строгими стрелками на циферблатном оскале; кружевные гардины, как

веки, тишайше белели под окнами; дубостопный желтый буфет - он один

будоражился; и, бряцая посудой, кидался на прохожих у двери.

После ночи, бывало, войду, посмотрю; и окнами, как глазами, посмотрят

одни бледноглазые стены; и бледноглазая ясность покроет покоем.

Наша столовая - утренница; а -

- темно в коридоре: в коридорной печи

залетали огни; чернорогая женщина меня ждет в коридоре.

Тонкою нитью прояснилось многокружие паутины; и -

- Раиса Ивановна, -

-

милая! -

- глядя искоса на меня, наклонилась кудрявой головкой к своим

красным тряпкам, перекусивши зубками нитку; протягивается иголка; и -

- "Was ist das?"

- "Das ist..." -

- мне не помнится слово.

Мои кубики порассыпались; и - головкой - в колени; ручка в ручку; и -

ничего; мы - пройдем... коридором...

Чернорогая женщина, может быть, забодает нам - маму...

. . . . . . . . . .

Мама проснулась - зовет нас: -

- меня берет на постель; треплет кудри; и

я - перед ней кувыркаюсь:

- "Котик, маленький..."

Альмочка кувыркается тоже: и уже бьет двенадцать часов; пора маме

вставать: уж на кухне стоит дымно-шипный котел; и огонь бьет в котел,

прободая железную вейку; там - в железной печи, - окаляет поленья: краснорогий огонь из трескучих печей поедает поленья. Побегу в кухню я - шепоты,

шумы, шипы, огни, пары, чады.

. . . . . . . . . .

После завтрака -

Наш веселый кузен Веревитинов с дымнокудрой сигарой в руках все-то

щелкает пальцем на Альмочку, которая поедает щеняток, и Раисе Ивановне нежно

посмотрит он в глазки: в агаты; из кудрокрылого личика мамочка бирюзеет

глазами на нас и капризно качается на качалке в своей красной косыночке,

поджидая к себе Поликсену Борисовну Блещенскую в великолепной карете:

кататься; и бледная ленточка с ясным бубенчиком гремит в ее пальцах: это -

лиловая ленточка; бубенчик - серебряный; Миловзориков перевязал ею мамину

руку.

Миловзориков - светлогрудый гусар; и это все - "котильон".

Поликсена Борисовна позвонилась: мамочка привскочила с качалки и

протянула мне ручки; я зарылся головкой в коленях: пеньюар разлетается от

нее самокрылыми змеями.

Кучер - с лазурной подушкой на голове: прирос толстым задом; вороные

кони хрипят, жуют мыльные удила - с угла Арбата: ждут мамочку; это вижу я из

окна: из серебряных листьев мороза; мамочка, в коричневом казакине и в

брошке, надела ротонду; она - к Блещенским на весь день; и вечером - в

бенуар.

Нам пора на прогулку.

. . . . . . . . . .

Тут с меня снимут туфельки; и проденут ножку чулочком - в меховой

сапожок; и принимается кто-нибудь, сапожок уперши в колени, крючочком щипать

мою ножку.

Каждый день мы идем: на Пречистенский бульвар погулять (на Смоленский

бульвар мы не ходим: там дурно воспитаны дети) ; кто-нибудь ходит там; и

вдруг сядет на лавочку; на меня поглядит; и - значительно посылает улыбки;

все они улыбаются мне; все они уже знают, что Котик Летаев гуляет; хлопает

крыльями чернокрылый каркун, и вислоухая шуба сутулится в снеге; спегосынное

дерево вздрогнуло; а уж кто-нибудь, вставши -

- медленно уходит туда: в

крылоногие ветерки; обернется, кивает...

А уже набежали на нас: крылоногие ветерки; веют бе-, лые вей на

разгасившихся щечках; дымит куча снега; песик к ней подбежал и над нею он

поднял: мохнатую ногу; я бросаюсь к лимонному пятнышку, но Раиса Ивановна -

"пфуй"!

Ах, как жалко!

Безрукая шуба щетинится комом древнего меха в снега; и хлопает в

воздухе крыльями; я бросаюсь на шубу; обхватить ее ручками; она нагибается

низко, и из шершавого меха, под шапкой, уставятся: два очка; и белая борода

прожелтится усами; шуба - гуляет, как я; и она называется: Федор Иваныч

Буслаев; и Федор Иваныч зашамкает -

- птичка ему рассказала, что Котик Летаев

сегодня гуляет; и он Котику принес на бульвар кое-что: и дрожащей рукой меня

треплет по разгасившимся щечкам; и кусочек рябиновой пастилы осторожно

просунет мне в ротик, кивая очкастою головой; Федор Иваныч Буслаев гуляет,

не на ногах, а... на шубе (живет в своей шубе), а шуба проходит: чернокрылые

каркуны сквозь суки пропорхнул" ей вслед.

Рассыпаются снеговые вьюны; рассыпаются неосыпные свисты; пахнет

трубами в воздухе; золотою ниточкой фонарей многоочитое время уже побежало

по улицам: предвечерним дозором; все на небе расколото; кто-то блистает:

оттуда, из-за багровых расколов; желтеет, мрачнеет; и - переходит во тьму.

Мы - домой.

. . . . . . . . . .

Вечером: -

- на летящих спиралях, с обой, кружевеют, горя, косяки

красных зорь: бледно-розовым роем, а -

- Раиса Ивановна мягким,

агатовым взглядом таинственно переводит мой взгляд: переводит туда, где -

-

багровая голова, со стены хохоча, огрызнулась оскалом.

Не успею я вскрикнуть: Раиса Ивановна -

- милая! -

- шаловливо уж клонит

свой локон в мой локон; и - начинает смеяться.

Кружевные дни - на ночи: повторяют себя - на ночи; тени свеялйсь из

углов; тени Свесились с потолков; и, возникая из воздуха, - чернорогие

женщины проходили но воздуху.

. . . . . . . . . .

По вечерам мне Раиса Ивановна все читает -

- о королях, лебедях; ничего не

пойму: хорошо!

Мы - под лампою; лампа лебедь; и ширятся лучики - в белоснежные блески

развернутых солнечных крылий, пересекаясь в ресницах; застревая в волосиках,

пощекочут ушко они; полудремотно ласкаюсь я к лучикам; голова на коленях:

ласкаюсь к коленям; все отхлынуло - в теневое, темное море; спинка кресла -

скала; она набегает, растет: хорошо!

Со скалы: -

- (Явь ушла в полусон: в полусон вошла сказка) - стародавний

король просит верного лебедя по волнам, по морям плыть за дочкой в

страну незабудок (когда это было?) -

- лампа -

лебедь: с лебедем улетаю и я: -

- мы - кидаемся в волны; несемся по

воздуху в голос: забытый и древний: -

- . . . . . . . . . . . . . . .


"Я плакал во сне.

"Мне снилось: меня ты забыла.

"Проснулся... И долго, и горько

"Я плакал потом..."


(Это - кто-то: поет из гостиной...)

Полусон мешается мне со сказкой, а в сказку вливается голос: -

- мы - в

воздухе: на лебединых, распластанных крыльях, где на протянутых

струнах воздуха разыгрались арфисты и где лебединые перья, как

пальцы, сиянием проходят по ним; лебеди переливаются по лазурям, а

из лазурей -

- (б_е_з_з_в_у_ч_н_о, к_а_к п_р_е_ж_д_е, у_ж_е

к_и_в_а_е_ш_ь м_н_е т_ы: тебя не было; плакал я без тебя; все

забывши, я плакал; ты вернулась ко мне - лебединая королевна моя) -

- . . . . . . . . . . . .


"Я плакал во сне.

"Мне снилось: ты любишь, как прежде.

"Проснулся, а слезы все льются...

"И я но могу их унять..." -

- Несемся! все вместе.

Несется и красный Наставник за нами: тысячелетием, пламенами и

пурпуром: -

- открываю глаза: лебедь - лампа. Лебедя вырежет мне

Раиса Ивановна завтра...

. . . . . . . . . .

Воспоминание детских лет - мои танцы? под лампою; в_с_е в_о в_с_е_м:

насыпают в чайницу чай; и над куском кабинетной стены под самоваром бормочет

быстроглазый мой папа; в кабинете стен нет! вместо стен - корешки, эа

которые папа ухватится: вытащить переплетенный и странно пахнущий томик!

вместо томика в стене - щель; и уже оттуда нам есть; -

- проход в иной мир; в

страну жизни ритмов, где я был до рождения и оттуда теперь вынимаю

я пальчиком... паутинник; папа же томик раскроет; и -

- бросятся -

-

крючковатые знаки: дифференциала и... функций; эти функции ползают на

крючочках; и, вероятно, кусаются, как... мурашки, которые позаводились в

буфете и которые... -

- раз принесли мне кусочек черствого хлебика... из него

делать грешника, то есть обмакивать в чай; разломили кусочек, а

там-то -

- в кусочке-то! -

- мурашки: -

- красные! -

- ползают! -

- папа

придвинул свой нос, и, подпирая очки двумя пальцами, он заерзал лицом и

воскликнул:

- "Ай! Какая гадость: мурашки!"

Сам же он поразвел на дому всяких функций на листиках (до функций

Лагранжа включительно), и существа иных жизней во всем: и в буфетных щелях,

и в паутине под шторой -

- видел я там брюхоногую функцию: -

- папа пестрит

своей ф_у_н_к_ц_и_е_й белые листики; ф_у_н_к_ц_и_и с листиков расползаются

по дому; листики бросит в корзиночку; я же листики вытащу; и - Раиса

Ивановна мне из них нарежет ворон; все вороны мои не простые, а - пестрые; и

- на себе они носят; многое множество растанцевавшихся иксиков; мне надоели

вороны; и я - гляжу в иксики: -

- в иксиках - не бывшее никогда!

В них - предметность отсутствует; и - угоняются смыслы...

Вечер: мне - пора спать. Мамы нет (она на "Маскотт" - в бенуаре); мы с

Раисой Ивановной за вечерним столом вместе с бабушкой и Серафимой

Гавриловной, старушонкой; папа там, под самоваром, бормочет: у чайницы,

черной, лаковой и китайской; на этой к_и_т_а_й_н_и_ц_е - вижу я: золотые

сады, многокрышие домики, золотые птицы и люди - китайцы.

Все одно: золотой Китай или... чай.

Папа выставит на Серафиму Гавриловну из-за книги и таинственно

подмигнет ясноглазым лицом:

- "Серафима Гавриловна: Страшного Суда-то не будет".

- "А как так не будет?"

- "Судную-то трубу украл, видно, черт: переполохи на небе... Об этом

писали в газетах".

И Серафима Гавриловна нам обиженно пожует блеклым ртом.

- "Переполохи и неприятности: у Николая Угодника с Михаилом

Архангелом..."

И тут примется утапатывать в коридор повеселевший вдруг папа: и уже -

-

"Почистите сюртучок!" -

- раздается оттуда; мне - не весело: что-то будет!

Папы нет; папа в клубе: один; и все - в бесподобиях; переполохи в

углах; и неприятности - под полом; и лишь один потолок в световых кружевах;

комнаты, как ковши, зачерпнули за окнами мраку; и, как ковши, - полны мраку;

Серафима Гавриловна спряталась в листья лапчатой пальмы: озираться,

топтаться и, содрогаясь, бояться - темнотного топота; тихонравная бабушка -

ушла в кухню; переливается звездами неосыпное небо.

И - ползает функция.

Раиса Ивановна меня уложит в постельку.

. . . . . . . . . . .

Мне не спится... Повешено мне на стенке окошко: там - стылая ясность

вечернего неба и стылая ясность вечернего неба дрожит; и -

- самоцветная

звездочка -

- мне летит на постель; глазиком поморгает; усядется в локонах;

усом уколется в носик: чихну.

А звездоглазое небо моргает в окошке.

Вот откроют форточку, и, как безгорбое облако, тихо-плавно войдет

синий холод; остужать синеродом: -

- и певчая стаечка звезд - к нам

ворвется; кружить по углам и наполнить все щебетом: -

- две от

стаечки отделятся и начнут порхать друг над другом, затеяв веселую

драку, а какая-нибудь сядет к Боженьке в уголок; трогает крылышком

огонек и пробует маслица из лампадки: -

- все же другие блистающим

одеяльцем опустятся на меня: распевать небесные песни: -

Сплю... -

. . . . . . . . . .

А за окнами все подтянуто, втянуто: в синеродную вышину, а она-то

носится звездами, то - под собою их гонит; катится наливная звезда за

перекладину рамы; и быстротечное небо несется, чтобы прогнаться под утро:

уйти восвояси.


ВПЕЧАТЛЕНИЕ


Впечатления первых мигов мне - записи: блещущих, трепещущих пульсов; и

записи - образуют; в образованиях встает - что бы ни было; оно - образовано.

Образование меняет мне все: -

- и точки моих впечатлений дробятся -

- душою

моею! -

- и риза мира колеблется; по ней катятся звездочки законами пучинного

пульса; и безболезненно гонится смысл любого душевного взятия метаморфозами

красноречивого блеска, где точка -

- понятие! -

- множится многим смыслом; и

вертит, и чертит мне звенья летящей спирали: объяснение - возжение блесков;

понимание - блески в блеснах, где ритм пульса блесков мой собственный,

бьющий в стране танца ритмов и отражаемый образом, как -

- п_а_м_я_т_ь о

п_а_м_я_т_и!

Преображение памятью прежнего есть собственно чтение: за прежним

стоящей, не нашей вселенной; впечатление детских лет - пролеты в небывшее

никогда; и - тем не менее сущее; существа иных жизней теперь вмешались в

события моей жизни; подобия бывшего мне - сосуды; ими черпаю я - гармонию

бесподобного космоса.

П_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и - такова; она - ритм; она - музыка сферы,

страны -

- где я был до рождения!

Воспоминания меня обложили; воспоминание - музыка сферы; и эта сфера -

вселенная. Впечатления - воспоминания мне моей мимики в стране жизни ритмов,

где я был до рождения.


СИНИЙ ГЛАЗ - ДОБРЫЙ ГЛАЗ


- "Сколько надежд дорогих", - поет мама, бывало...

- "Сколько счастья", - подхватит, бывало, двоюродный мой дядя.

- "Благих", - сливаются голоса...

Светослужение - начинается; -

- свои глазки закрою я; их потру

кулачками; и возникнет в закрытых глазам моих центр -

- желто-лиловый,

бьющийся, светлый! -

- и трепеты молний, из центра летящих спиралями и

исходящих мне точками блесков, дробимых метаморфозами красноречивейших

светочей.

Желто-лиловый центр - счастье; а светопись молний - мои дорогие

надежды; образуют мне - светлую ризу под веками; я потру кулачками глаза; и

светлая риза колеблется; по ней катятся звездочки и развивают хвосты светлых

блесков - вокруг лилового центра; и из светочей вылагаются: образы и подобия

комнат; это - комнаты космоса; это - таимые комнаты; это - церковь,

перенесенная мне под веки; папа там на мгновение возникает; перебегает мне

комнаты: кивает, как память о чем-то; и образует проход - в иной мир:

желто-лиловый центр мчится навстречу мне, раздвигается в синий глаз; синий

глаз - добрый глаз: он моргает ресницами блесков, он - ширится; и

громаднейшим синим кругом несется навстречу; мгновение: -

- я бросаюсь туда, в

эти звенья летящих спиралей и в ритм пульса блесков (мой собственный), где я

-

- был до рождения!..

Мгновение - я забылся: и с открытыми глазками протянул свои ручки

навстречу: -

- из-под моргающих вен улетел космос света; и - васильковая

комната передо мною: все та же,


"Сколько надежд дорогих,

"Сколько счастья!.."


Блески - счастье: они - дорогие надежды; и синий глаз - добрый глаз! -

небо; и небо люблю я; люблю лучики; миллионами светлых пылинок клокочут они;

я тянусь к ним: их взять моей ручкой; и - свободно проходит рука в ясном

блеске пылинок; огоньки свечей и, главным образом, мамины алмазные серьги

вызывают воспоминанье во мне: моих замкнутых глаз и под веками светлого

желто-лилового центра, бьющего блеском молний и открывающего мне проход -

- в

иной мир.

. . . . . . . . . .

Синий глаз узнаю я и после: он - глаз в треугольнике; этот глаз - в

церкви Тихона-на-Тупичках - видел я.


САМОСОЗНАНИЕ


Самосознание этих мигов - отчетливо: -

- самосознание: пульс; мыслю

пульсом без слова; слова бьются в пульсы; и каждое слово я должен расплавить

- в текучесть движений: в жестикуляцию, в мимику; понимание - мимика мне; и

трепет мысли моей: -

- есть ритмический танец; неизвестное слово осмысленно в

воспоминании его жеста; жест - во мне; и к словам подбираю я жесты; из

жестов построен мне мир; передо мной пробегают слова: папы, мамы, Дуняши,

профессора, которого я запомнил в то время (он - в желтом) и слова

напечатаны на душе мне неведомым гиероглифом: -

- и смысл звуков слова

дробится -

- душою моею, -

- и понимание мира не слито со словом о мире; и

безболезненно гонится смысл любого словесного взятия; и понятие прорастает

мне многообразием передо мною гонимых значений, как... жезл Аарона; гонит,

катит значенья; переменяет значенья...

Объяснение - воспоминанье созвучий; пониманье - их танец; образование -

умение летать на словах; созвучие слова - сирена: -

- поражает звук слова

"Кре-мль": "Кре-мль" - что такое? Уж "крем-брюлэ" мной откушан; он -

сладкий.; подали его в виде формочки - выступами; в булочной Савостьянова

показали мне "Кремль": это - выступцы леденцовых, розовых башен; и мне ясно,

что -

- "к_р_е" - крепость выступцев (к_р_е-мля, к_р_е-ма, к_р_е-пости), а: -

м, м_л_ь - мягкость, сладость: и потом уже из окошка черного хода (ведущего

в кухню), где по утрам водовоз быстроливным ведром наполняет нам бочку, -

показали мне: на голубой дали неба - кремлевские бащнки: розоватые, крепкие,

сладкие: -

- эти башенки - животечные звуки слов, восстающие подкидною линией

красок; и - самоглавым собором; линии - беги ритмов, цветущих мне

сонно-знакомою мимикой, -

- свои глазки закрой; и - потри кулачки:

животечная светопись молний из лилово-желтого центра - летает,

блистает; центра пульсирует молньями: -

- животечная светопись

молний - слова; а пульсация - смыслы; животечная светопись слов гонит в сон;

гонит в комнаты смысла: -

- понятие (душевное взятие слова) есть светопись

дробимого ритма; она ветвится, как древо; и возжигается блеском образов,

точно свечек на елочке; но ритм пульса блесков - мой собственный, бьющий в

стране танца ритма и отражаемый образом, как п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и.

И впечатления слов - воспоминания мне.


ВАЛЕРИАН ВАЛЕРИАНОВИЧ БЛЕЩЕНСКИЙ СГОРАЕТ ОТ ПЬЯНСТВА


- "Валериан Валерианович Блещенский..."

- "Что такое?"

- "Сгорает от пьянства".

И Валериан Валерианович Блещенский встает предо мною: черноусый, в

мундире со шпагою, и - в треуголке с плюмажем - в огнях; звенья ярких

спиралей трескучего пламени возжигают в нем блески; Валериан Валерианович

Блещенский дробится огнем светлых дымов и уж гонится он -

- метаморфозами

дымных пеплов на небе; или он прогоняется мне под веки (кулачком потру я

глаза) и там крутится он на фонтанных огнистых хвостах, в пьянстве светов, в

метаморфозах красноречивого блеска: его - нет; он сгорел; мир сгорит от

огня; светопреставление - гибель вселенной в пламенных ураганах на нас

летящего ока; Валериан Валерианович - мне уже преставился в свете: сгорел в

беге блесков.

От него остался лишь пепел.

И вот снова звонится к нам Валериан Валерианович Блещенский, как ни в

чем не бывало.

Валериан Валерианович все равно что полено: деревянная кукла он;

деревянная кукла в окне парикмахера Пашкова мне известна: она похожа на

Блещенского; Блещенских продают саженями; и потом их сжигают; Поликсена

Борисовна Блещенская покупает себе Валериан Валериановичей саженями; и

постепенно сжигает их: одного за другим.

И пока один из них к нам заходит с визитом, другой уже -

- растрещался в

камине в спиралях летящего пламени и выгоняется метаморфозами дымов под

небо: сгорает от пьянства.

Объяснение - возжение блесков; понимание - свет под веками; и Валериан

Валерианович Блещенский возникает в глазах из желто-лилового центра

спиралями молний.


МАМОЧКА ЕДЕТ НА ВАЛ


Моя милая мамочка - молодая; и - ходит се5е именинницей; а бледноустая

тетя Дотя разводит... грустины н праздноглазо уставится в мамочку: мамочка

скажет ей:

- "И в кого ты такая".

Щечки мамины - полнокровный, розовый мрамор; и твердые руки - в

трещащих браслетах: с Поликсеней Борисовной Блещенской, в великолепной

карете, поедет - на предводительский бал: веера, сюра, тюли! в мочках ушек

алмазные, мелкогранные серьги слезятся перебегающим пламенем; мамочка - в

бальном, бархатном платье, к опопонаксовом воздухе, из нежно-кремовых кружев

Склонила свою завитую головку и веющим веером: на меня гонит холод...

Тетя Дотя разводит кислятину; старая бабушка курит опопонаксом; из

пульверизатора вылетает струя; из пульверизатора прытко прыщутся шипры; и

этими смесями душится мамочка; завитые валиком волоса -

- пуф-пуф-пуф! -

-

покрывает пудрой пуховка: двенадцатисвечие - в зеркалах (по четыре свечи - в

трех углах: по четыре свечи в зеркалах!). Зажмешь глазки; текучая

светопись самородного блеска уже закачалась в закрытых ресницах: -

- и мне

кажется: -

- мамочка, в великолепной карете, от нас проедет под аркою: в иной

мир и в светлые сферы мазурок, где Миловзорпков в малиновом

ментике гремит ясной шпорой, а красногрудый гвардеец, Гринев,

гордо выпятил грудь, где, раскинувши в воздухе фалды фрака,

двубакий Азаринов завивает вальс в белом блеске колонн; и неслышно

несутся за ним - на легчайших спиралях...

И Поликсена Борисовна Блещенская позвонилась... за мамочкой; мамочка в

ротонде проходит; карета несется по улицам; за каретой ряды огней: ряды

убегающих дней - в рой теней; -

- людоедное время хоронится там, в туманных

роях; людоедное время погонится на черноярых конях...

. . . . . . . . . .

Мамины впечатления бала во мне вызывают: трепетания тающих танцев; и

мне во сне ведомых; это - та страна, где на веющих вальсах носился я в белом

блеске колонн; и память о блещущем бале - одолевает меня: свет* лая сфера не

нашей, за нами стоящей вселенной, где... -

- раскинувши в воздухе фалды

фрака, вьет вальсы Азаринов, где красногрудый гвардеец Гринев

гордо выпятил грудь в белом блеске колонн, где Владимир Андреевич

Долгорукий... -

- блещущие существа посещают нас и смещают мне

представления: драгун, дракон - то же; появился однажды он: в розово-рдяных

рейтузах; я все трепетно ждал: вот он будет из уст нам выкидывать пламень;

но этого не случилось,,, И был - Глянценродэ (огромная шапка с султаном!):

носолобый, запутанный в серебро; впечатление блещущих эполет было мне

впечатлением: трепещущих танцев; и потянулся я все к колесикам шпор;

воспоминание это мне - музыка сферы, страны -

- где я жил до рождения!


ПАПА


Быстроглазый мой папа: приземистый, головастый, очкастый; множит нам

толчею; и - угоняет нам смыслы.

Распахивает столовую дверь; и оттуда он смотрит, как... память о

памяти; п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и такова: она - проход в иной мир; и папа

вторгается из проходов поговорить, пожить с нами; и образуется - что бы ни

было; образования - строи; папа - строит нам строи мыслей, приподымая при

этом очки и вперяяся добродушно на нас; это он - учит мамочку:

- "Математика - гармония сферы... Риза мира колеблется строем строгих

законов: по ней катятся звезды... От ближайшей звезды лучевой пучок

пробегает к нам, знаешь, три года..."

В очках дрожит солнышко; я - закрываю глаза; и - умножаются блески; и -

светлая риза колеблется; пролетели все смыслы, а папа стоит, открыв дверь в

кабинетик, оттуда он смотрит.

И поплачу я за окно - в ясноглавое облачко.

Вот, бывало, заря; вот - оконная рама; вот - я: бабушка, мама и я - мы

живем своей жизнью; а папа врывается... из-за книжного шкафа; и - убегает

обратно: к корешкам толстых томов, таящих в себе все какие-то гиероглифы: -

-

дифференциал, интеграл! -

- я их знал: до рождения!

- "Математика - гармония сфер..."

А мы папу не слушаем; и нос уткнет в книгу он: вертит - чертит на

листики звенья какой-то спирали; а войди к нему в комнату: он в распахнутом,

пыльном халате целится в толстый томик: в него бьет пыльной тряпкой: моргает

в закаты...

Вижу я мамочкин взгляд, переведенный на папу.

Бабушка оправляет косынку; мамочка оправляет наряд; мамочка моя, как...

картинка; папин опущенный взгляд: папа у нас как бы... "так". Я - не рад,

видя мамочкин взгляд, переведенный на папу: -

- воспоминания облагают меня;

это - не бывшее никогда; и точно - бывшее прежде; папа мне - существо иной

жизни; ходит с согнутым томиком, и, махая рукой, ею черпает гармонию

бесподобного космоса: -

- папа мой - математик Летаев; и папа - мой папа:

только мой, ничей иной; математик Летаев не может быть папою никому на

земле; он - папа мне; и почему это так, что папа мой - математик Летаев?

Разве я виноват?

И поплачу я - за окно: в ясноглавое облако.

. . . . . . . . . .

Знаю я: -

- математику чистится сюртучок; и он, быстротечный, несется

посиживать: -

- в Университет,

- в Совет! -

- если же математику не сидится на месте, то

математик забродит; без толку и проку по кабинетику - от книжной полки до

полки; барабанит пальцами: по углу, по столу, по стене; прибормочет,

пришепчет - приземистый, темноглавый, очкастый:

- "Эн-эм два на це три!"

Тарарах-тах-тах-тах!

- "И по модулю шесть..."

Тарарах-тах-тах-тах!

И тонко очинённым карандашиком чертит-чертит на листиках.

И что он набормочет, нашепчет, то - расскажет им всем: Василисимову,

Притатаенке и Брабаго.

Василисимов - "к_о_н_г_р_у_и_р_у_е_т".

Серафима Гавриловна, с бабушкой и старой девою Верой Сергеевной

Лавровой, на математиков собираются посмотреть: из гостиной; и разводят

руками на них - из-за листьев лапчатой пальмы.

- "Математики... Ученые... Головы..."

- "Все у них там - свое..."

- "Дифференцируют там они!"

. . . . . . . . . .

А бывало, папа, прояснясь, наклонится великаньим лицом; и -

ясновзорным, и - добрым, с растормошенными космами и устало раскосыми

глазками; и уставится ими в душу; на заморщиненный выпуклый лоб приподнявши

блеск очков, осторожно положит мне ручку на свои большие ладони и из

усатого-бородатого рта надувает тепло под рукавчик; и легкодышащим ртом

что-то шепчет про небо:

- "Оно - сфера: гармония бесподобного космоса - в нем: по нем катятся

звезды законами небесной мехапики..."

И чертит и вертит под носом моим карандашиком звенья спирали; и

впечатлеет мне в душу; и точки моих впечатлений - дробятся; и риза мира

колеблется.

Наливное, безглазое облако - посмотрю - там проходит за окнами; своим

пламенным ободом ополчинится в небо.


ПАССАЖ


Изредка берет меня мама.

И на саночках, мимо саночек, пролетаем мы - в саночки: в белом шипне

метелицы; из метелицы - в вьюгу; из переулков и улиц- переулками, улицами: в

переулки и улицы.

Переулки и улицы пролетают домами.

И уже таинственно пахнет Поповский пассаж; и надо мною, пустой,

раздается он гулкими переходами сводов; зажигают лапчатый газ; в окнах

лоснятся ленты; малнновсют материи; от окна - к окну: веера, сюра, тюли.

Мы бежим прямо в дверь, и -

- приказчики принимаются -

- из стены

выхватывать валики и кидаться ими в прилавок и, вертясь на руках, по

прилавку забьют -

- вам -

- вам-вам -

- волосистые валики, разливая

б_о_р_д_о_в_о_г_о ц_в_е_т_а материю; и - на мамины руки! Мама щупает

добротность материи, а галантерейный приказчик над нею разводит руками; и

говорит ей:

- "Шан-жан!"

И уже накидаются желтые, плотно сжатые плитки; развернутся, раскроются;

и - ах! - все малина; развернутся, раскроются; и - ах! - все в шелках.

Мамочка залюбуется желто-красным атласом; из руки приказчика

остервенело лязгнули ножницы; закусались и прытко запрыгали по желто-красным

атласам: отхватить атласца и нам.

Мы выходим; мы - вышли; и - видим уже, что взлетел подкидной огонек;

что на улицах поредел людоход; тихий месяц прорезался; чешется многогрудая

психа о трубу водостока: спиною; и - звездное небо выносится - от зари до

зари, чтоб другое, беззвездное выгнать: от зари до зари.

Уже мы - к носорогой портнихе; черная, она выскочит каркнуть нам:

- "Ну, и атлас: ну, и вкус же у вас!"

Забодается длинным носом на маму... Мама все ей отдаст; и она убежит за

альков: раскромсать нам атлас.

Вновь на саночках, мимо" саночек, пролетаем мы в саночки; приморозило,

а - тепло мне под полостью; вздернешь голову вверх: иззвездилось все -

донельзя; неосыпное небо кипит, дрожит, дышит: переливается звездами!

- "Нет, нет, нет: ты - не папин, не - мамин... Ты - мой!.."

А Млечный Путь - приседает.


ЧЕТЫРЕХЛЕТИЕ


Четырехлетие перечертило жизнь надвое: я как бы пересыпался из эпохи в

эпоху -

- понимаю я пересыпь поколений - из эпохи в эпоху: за сквозным

людолетом времен проясняется явственно - ангел эпохи -

- иная эпоха

мне светит: -

- будто ночь, мрачный бык, бодал стены столовой;

блескородные диски кидались спасительно в окна; жизнь освещалась

моя: будто: -

- на вновь образованной суше приподнялся я со дна

океанов, где виделись гады; но суша сознания простиралась: моря отступали;

самовольные воздухи наполняли мне легкие; иногда начинало душить: это -

трогались зараставшие жабры во мне древним ужасом; и подымались -

гадливости; в миголетах времен начинал я дрожать, потопляемый миголетами

времени; да, я плакал в пучинах: и -

- впоследствии, будучи уже гимназистом,

прочел, что к Калигуле приходил... Океан; приход Океана был ведом

мне в детстве: Океан и Титан - это прощупи прежних бездн -

- (мне

впоследствии представлялся Титаном, огромным и грохотным, Помпул)

-

- эти прощупи гонятся: стародавним Титаном.

Титан бежит сзади.

. . . . . . . . . .

Между тем все менялось: сухо веяла в окна метельная пересыпь; а потом:

рыхло стала носиться она, - омягчая дома в навеваемой снежини; тепленело:

вставали туманы; закапало бисерным дождичком; после дождиков -

гололедица-лединица блистает; и - хруст ледорогих сосулек; и - ломко, и -

скользко.

Уже нет снегопада; в сырых, в обливных деревах - ветроплясы стоят;

кудревато дымы выпрыгают из труб и расчесано низятся склоны их; уже моют нам

стекла окон! и - запах замазки; стаканчики яда стоят; убирается вата;

открыто окошко.

И грохотно.

Я внимательно изучаю дома: по косяковскому дому я знаю, что все это -

тайны; может быть, в тех домах нет печей; может быть, там не водятся п_а_п_ы

и м_а_м_ы, но д_я_д_и и т_е_т_и.

Перевивы орнаментов, надоконные арабески и полные каменных виноградин

гирлянды - глядятся нам в окна; то - розовый дом Старикова; но вот столб

желтой пыли взлетит с мостовой и окно - закрывают.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ОЩУПИ КОСМОСОВ


О, страшных песен сих не пой!..

Ф. Тютчев


ВСЕЛЕННАЯ


Все смотрю я из окон: -

- примечательно мне говорят: жесты каменных,

стенных, длинных линий, подающие кучами крыш оконченные трубы - под облако,

которое вылагается в небо; на трубе сидит кот; к ней идет трубочист; с малой

лесенкой, с гирями; грохотно скалится мостовая - внизу: крепким, белым

булыжником; многогрохотно бредит она -

- ppp... ррр... ррр... -

- с колесом

ломового, с пролеткой, - внизу из ущелий: в безмерностях переулков и улиц,

ведущих в тупик - к мировой безоконной стене с водосточной трубою, в которой

зияет жерло в никуда, и откуда в дождливые дни изольются небесные хляби;

жерло ведет в бездну, около которой сидит рваный нищий и указует на страшную

свою язву; песик тоже почешет о край водосточной трубы, о дыру, безволосую

спину свою; и - скулит там: над бездной.

Тротуары, асфальты, паркеты, брандмауэры, тупики - образуют огромную

кучу; эта куча есть мир; и его называют "М_о_с_к_в_а"; на асфальтах,

паркетах, брандмауэрах повисает "М_о_с_к_в_а" посредине пустого, огромного

шара; в этом шаре живем мы; он - небо; открываются форточки в нем; и -

пропускается воздух; этим делом заведует: пристав Пречистенской части,

проживающий в каланче и оттуда нас извещающий приподнятым шаром, что он

бодрствует и что "м_и_р" беспрепятственно повисает. Окончание нашей квартиры

- глухая стена; если в ней пробить брешь, то небесные хляби - хлынут; и

будут потопы; по булыжникам будут пениться белогривые волны; и "М_о_с_к_в_а"

переполнится, как... водовозная бочка.

Между тем, за глухою стеною, вне мира, давно проживает - сосед:

Христофор Христофорович Помпул; непосредственно за стеной тяжело повисает во

мрак - его письменный стол; и четыре колесика кресла блистают - в ничто; в

нем-то вот воссел Помпул, с огромнейшей книжищей; и колотится ею - нам в

стену; полосатый живот из-за кресельных ручек урчит и громами, и бредами; в

животе - блеск огней; будут дни - разорвется он, в стену ударит осколками;

образуется черная брешь: в нее хлынет потоп.


ПОМПУЛ


Христофор Христофорович Помпул - был совсем как... буфет, хоть и жил он

вне мира, за нашей глухою стеною, он все же в "м_и_р" хаживал.

Если бы хорошенько приплюснуть наш столовый желтый буфет, то середина

буфета бы вспучилась; было бы - набухание; было бы - круглотное брюхо

буфета: в н_и_к_у_д_а и н_и_ч_т_о; были бы уши рвущие грохоты посудных

осколков в буфете; и был бы он - Помпулом.

Говорилось у нас: собирает все какие-то д_а_н_н_ы_е Помпул; за

с_т_а_т_и_с_т_и_ч_е_с_к_и_м д_а_н_н_ы_м бросается в Лондон; и Л_о_н_д_о_н, я

знал, есть л_а_н_д_о (л_а_н_д_о видели мы на Арбате). И Христофор

Христофорович Помпул в моем представлении целый день гнался в Лондоне за

с_т_а_т_и_с_т_и_ч_е_с_к_и_м д_а_н_н_ы_м; то есть: целый он день, проезжая в

л_а_н_д_о (его все-то обыскивал он), - с двумя желтыми баками; и - во всем

п_о_л_о_с_а_т_о_м; п_о_л_о_с_а_т_о_е - думал я - и есть образ жизни: по

с_т_а_т_и_с_т_и_ч_е_с_к_и_м д_а_н_н_ы_м.

По ночам же он, наперекор всему, - заводился у нас за стеною: в_н_е

м_и_р_а... -

- я впоследствии знал его комнату; я впоследствии понимал:

заводился он среди очень громких предметов, безалаберно там

возился; и вытаскивал переплетенные томы - огромнейшей библиотеки;

погромыхивал, колотясь имя в полки, в столбе книжной пыли; мне

казалося: кто-то там заживал; слышалось наступление дубостопного

шага; из-за стены - в коридоре; чуялась: неотделенность стеною от

шага; и стало быть: появление Помпула у постельки; и - с толстым

томом в руке; думал я: вот идет теперь Помпул: -

- и глухо бубукали

звуки - из мировой пустоты: выбивал Помпул пыль; и от этого дубостопный

буфет начинал будоражиться.


ЛОМАЕТ ПРОЛЕТКИ


Мы однажды весной шли гулять: было страшно. Над нами слезал тихолазный

толстяк -

- "Беда: это - Помпул".

Христофор Христофорович переламывал оси пролеток: подстережет он

извозчика и бросается на него - прямо в Лондон: ось - лопнет; извозчик -

ругается; я, увидевши Помпула, сзади стучащего желтой палкой, все-то думаю о

извозчике Прохоре - о лихаче; мне хочется выбежать: перед Помпулом хлопнуть

дверью; и - раскричаться на улице:

- "Беда...

- "Помпул сходит...

- "Спасайтесь, извозчики!.."

Извозчики от него - врассыпную, бывало; где проходит по улице Христофор

Христофорович, стуча желтой палкой о тумбы, - там пусто: пи одной пролетки

уж нет; а за углами их - кучи; они ожидают; желтокосмый там Помпул пройдет;

с грохотом после этого они вкатятся снова на белые крепкие камни.

- "С нами, барин!"

- "Пожалуйте..."

Выкинется, бывало, пролетка - из-за угла, невзначай; и уже несется она

в глубину Арбата - от Помпула.

Христофор Христофорович это знал; и, притаившись на корточках за стеной

переулка, - пыхтел он ужасно; и отирал себе пот с крепкокостого лба

полосатым платком; и вот - едет пролеточка: Помпул, уже увидев ее, задрожит;

и подкрадется на карачках к углу перекрестка, чтоб прыгнуть в нее невероятно

огромным прыжком: полосатым своим животом; и тогда-то вот, на переломленной

оси, катается в "Л_о_н_д_о_н_е" Помпул; и собирает в нем "д_а_н_н_ы_е".

. . . . . . . . . .

- "Да - вот, знаете: Христофор Христофорович-то - ломает пролетки..." -

- доканчивал папа свою небылицу (смутно помнится это), лукаво смеясь и

блистая очками; я - верю; а мама - рассердится: небылицы не любит она.

Папа скажет ей:

- "Врать ты мне не мешай: а не любо - не слушай..."


ЛЕВ ТОЛСТОЙ


Смутно помнится: папины небылицы выслушивал - Лев Толстой их любил.

Лев Толстой - кто такой?

Я не знал, что такое - т_о_л_с_т_о_е (или, что ли, -

т_о_л_с_т_о_в_с_т_в_о): ну, там, - звание, как звание архиерея, попа,

математика; и где водятся архиереи, там есть и т_о_л_с_т_ы_е; так бы я

ответил тогда на неуместнейший вопрос о Толстом; если бы в это время я знал,

что университетские города существуют повсюду, то я бы ответил, что на город

приходится: по математику, губернатору, архиерею и... Льву Толстому;

впрочем, я знал один город (о нем говорилось, что мы туда едем) ; и этот

город есть "Клин".

Всякий город есть "К_л_и_н"...

. . . . . . . . . .

Видывал в это время и я - одного Льва Толстого: он пришел к папе в

гости; сидел в красном кресле; ввели меня и сказали:

- "Вот - Лев Николаевич..."

Я его не запомнил. Он брал меня на руки: но запомнились очень ярко:

пылинки на серых толстовских коленях; и огромная борода, щекотавшая лобик

мне.

Эти бороды, думал я, верно, львиные гривы "Т_о_л_с_т_ы_х"; и я думал: о

небылицах, об оси пролеток, о Помпуле, о костромском мужике и о пророке

Магди; про "мужика" и "Магди" - это папа рассказывал: всем московским

извозчикам; и гремело папино имя в городских ночных чайных; извозчики,

собираясь туда, передавали рассказы о "м_у_ж_и_к_е" и "М_а_г_д_и"...

. . . . . . . . . .

Помню после уже: из метели выносятся саночки; в саночках папа несется -

в огромной енотовой шубе; и из нее торчит - меховой колпак шапки, очки, два

уса; прижимая к груди свой портфель полуразорваннщм меховым рукавом,

заливается смехом мой папа - грохочет извозчик:

- "А костромской-то мужик?"...

- "Хе-хе-хе-с..."

И - уносятся саночки.

. . . . . . . . . .

Я однажды встретил извозчика (тому назад - шесть-семь лет); это был

сутуленький старикашка, который узнал меня:

- "Как не помнить вас: были вы Котенькой-с...

- "Как же-с: барина-батюшку помню... Хе-хе-с... Михаил Васильевич-с...

Шутники-с... Ему скажешь, бывало: на Моховую на улицу... А они-то, бывало,

расскажут! о мужике да о черте.

- "Не гнушались простым человеком... Бывало: стараются...

- "Вечная память им".


ПРОФЕССОРА


Подозрительно я встречаю гостей - профессоров и директоров казенных

гимназий, потому что я знаю про них: -

- все они - У_к_р_а_ш_е_н_и_я; и потом

еще: все они - и_з_в_а_я_н_и_я; они украшают И_м_п_е_р_и_ю: это

слышал я от тети Доти и бабушки; а о том, что они крепколобы, я

слышал от дяди Ерша: бьются лбами о стены они; и все прочие мне

говорят, что "п_р_о_ф_е_с_с_о_р" - м_а_с_т_и_т_о_с_т_ь -

- то есть

то, чем м_о_с_т_я_т; и у меня слагается образ -

- "И_м_п_е_р_и_и", то есть

какого-то учреждения вроде К_а_з_е_н_н_о_г_о Д_о_м_а: колоннады или - ну,

там, карниза, подпертого теменем, очень крепким; становится ясным: профессор

-

- приходит с карниза. -

- И меня уже грызут мысли: о ненормальности телесного

состава "профессора"; невыразимости, небывалости лежания сознания в теле

профессора ведь должны быть ужасны; ведь он весь к_а_к_о_е-т_о - т_о, д_а

н_е т_о; я со страхом, бывало, все вглядываюсь в их бескровные, мрачные

лица; да, их лбы - тяжелы, бледнокаменны; их стопы - тяжкокаменны; голоса -

скрип кирки o булыжник...

Профессора и "доценты" -

- бывало, сойдется к нам славная стая их (со

всех московских карнизов); и рассядется: в красных креслах

гостиной: горластые дымогоры взлетают -

- ударяя пальцем по креслу,

бывало, плетет Грохотунко - изветы: и ветви изветов -

- а я не пойму; и -

дрожу -

- от бессмыслицы громких слов и таимого ужаса

"п_р_о_ф_е_с_с_о_р_с_к_о_й ж_и_з_н_и"; и старинные бреды подымутся: -

- сам

"профессор" есть прощупь в иную вселенную, где еще все расплавлено и куда

профессор несет свои бреды; в них носится, как, бывало, носилась

с_т_а_р_у_х_а; с_т_а_р_у_х_а - жена его; моя крестная мать, Малиновская,

есть с_т_а_р_у_х_а - п_р_о_ф_е_с_с_о_р_ш_а. Очень часто профессор - старик.

. . . . . . . . . .

Стариков и старух я боюсь.


БРАБАГО


И когда к нам звонится, кряхтя, головастый Брабаго, то боюсь я Брабаго;

Брабаго ощупывал взглядом; щипался глазами; свинцовая боль подымалась в

виске...

Голос Брабаго ужасен: грохотом головастых булыжников разбивался нам

громкий брабажинский голос; и всякие "а_б_р_ы", "к_а_д_а_б_р_ы", бывало, как

камни, слетали из кровогубого рта; разбивали толк в толоки; и толокли

толчею.

Папа мой, бывало, не выдержит, задрожит и подскочит:

- "Как же вы это, мой батюшка: ведь это все только громкие фразы".

А Брабаго каменно принависнет над креслом, да на меня, притихшего в

ужасе, он уставится красным ртом; и - о_ч_е_н_ь з_л_ы_м_и г_л_а_з_а_м_и; и

лицо его наливается кровью, точно зоб индюка; и я - тихий мальчик - бегу:

прямо к Раисе Ивановне, на колени: -

- и плачу, и прячу - головку, в колени;

все - душит; все - давит; кудри мои беспокойными змеями покрывают мне

плечики; все-то кажется мне, что Брабаго там лезет; подпалзывает; припадает

ко мне; и мне рушится в спину: -

- в красный мир колесящих карбункулов

распадается мрак.

Посылают за доктором.

. . . . . . . . . .

Раз я его подсмотрел: -

- как он, описывая спиною дугу, прилобился под

тяжкогрузным карнизом кирпичнокрасного дома - в Криво-Борисовском тупичке:

неподалеку от домика Серафимы Гавриловны, куда мы ходили с Раисой Ивановной;

он, Брабаго, одною рукою поддерживал грузы; другой он рукою сжимал -

опрокинутый каменный светоч и, описывая спиною дугу, собирался обрушиться на

меня кирпично-красным карнизом; протянулась его белая голова с будто жующим

ртом и с пустыми глазами; и - смотрела мне вслед глухою, особою, стародавнею

жизнью.


ДОМ КОСЯКОВА


Впечатления - записи Вечности.

Если б я мог связать воедино в то время мои представленья о мире, то

получилась бы космогония.

Вот она: -

- Дом Косякова, мой папа и все, что ни есть, Львы Толстые -

мне кажутся вечными: -

- все, крутясь, пролетает во мгле, но не дом

Косякова: -

- до Арарата он встал из трепещущих хлябей; кусочек

Арбата - за ним.

Папа мой переезжает немедленно: в н_о_м_е_р одиннадцать; что-то там

образует и пишет; между тем: образуются облака, образуются тротуары; мостят

мостовую; с дальней крыши пожарные Пречистенской части подымают огромное

Солнце; и законами пучинного пульса с Дорогомилова пристает к нам Ковчег; и

из него, из Ковчега, -

- с грохотом выгружается: Помпул; и - что бы и в было;

Помпула тащит дворник, Антон, в н_о_м_е_р д_е_с_я_т_ь, в квартиру, соседнюю

с нами; и она же есть - мировое ничто; и бубукает Помпул; и м_и_р_о_в_о_е

н_и_ч_т_о обставляет б_у_б_у_к_а_м_и он; в него с лестницы ведет дверы

золотая дощечка на ней: "Христофор Христофорович Помпул"; дощечка глядит,

точно память о времени д_о_п_о_т_о_п_н_о_г_о б_ы_т_и_я, откуда втащили к нам

Помпула... -

- папа мгновенно по этому поводу покупает: дубостопный буфет;

Помпул бьется к нам в стену: буфет громыхает посудой...

. . . . . . . . . .

А по Арбату уже: -

- в серой войлочной шляпе и в валенках пробегает в

Хамовники... Лев Толстой; и там раздробляется он в "т_о_л_с_т_о_в_с_т_в_о"

законами пучинного пульса; и о "толстовцах" мы слышим; "толстовцы" бывают у

нас; а смысл колобродит: метаморфозами образов} метаморфоза проносится пылью

по улицам; и возжигается: блеск объяснений над ней, потому что -

- в то самое

время с чердака выпускается на зеленую крышу луна: струит блеск над блеском;

и над фонарными огоньками несутся сияния; - и умножаются блески катимой

луною) луна, описав дугу, падает -

- под тротуары: за парфюмерным магазином

"Безбардис".

. . . . . . . . . .

Папа все это создал, бац-бац - быстро хлопает дверь допотопного дома; и

-

- папа мой с мировою историей многосмысленно утекает из косяковского дома:

-

- в Университет,

- в Совет,

- в Клуб! -

- Наполеоны, Людовики, Киро-Ксерксы и гунны пролетками громыхают за

ним:

- "Со мной, барин".

И - угоняется смысл: на нем Помпул сидит, оповещая Арбат дребежжащей

рессорой, что он видит д_а_н_н_о_е: видит д_а_н_н_о_е мне представленье о

мире.

Оно - несколько фантастично: что делать.

Так я видел действительность.

. . . . . . . . . .

Нет уже Льва Толстого. И нет академика Помпула; Тертий Филиппович

Повалихинский заседает в Верхней Палате, благополучно избавившись от

тевтонского плена (по последним известиям, он скончался: мир праху его!);

над могильным крестом двенадцатилетие падают снежинки на надпись: -

- Михаил

Васильевич Летаев -

- мировая брань не окончена; рушатся в громе пушек

соборы; и утонул Китченер; риза мира колеблется: скоро попадают звезды... -

-

Не падает дом Косякова; он все так же стоит; и - кусочек Арбата пред ним.

Рухни он, - все исчезнет.


"Я"


Описанное - не сознанье, а - ощупи: космосов; за мною гонятся прощупи

по веренице из лет: стародавним титаном: титан бежит сзади.

Нагонит и сдавит.

В детстве он проливался в меня; и я ширился от моих младенческих въятий

- титана.

Но ощупи космоса медленно преодолевалися мною; и ряды моих

"в_ъ_я_т_и_й" мне стали: рядами понятий; понятие - щит от титана; оно - в

бредах остров: в бестолочь разбиваются бреды; и из толока - толчеи - мне

слагается: толк.

Толкования - толки - ямою мне вдавили под землю мои стародавние бреды:

над раскаленною бездною их оплотневала мне суша: долго еще средь нее

натыкался я иногда: на старинную яму; и из нее выгребали какую-то нечисть; и

ужас вил гнезда в ней; с годами она зарастала; глухонемою бессонницей

тяготила мне память она. Тяготит и теперь.

Миг, комната, улица, происшествие, деревня и время года, Россия,

история, мир - лестница моих расширений; по ступеням ее восхожу: это - рост;

я - расту; и иногда себя вижу повернутым и склонившимся в ощупи, шелестящие,

как - дрожащее древо, - о прошлом.

Об утрате старых громад повествует мне ветер - в сумерки, из трубы; и

прощаюсь со старою былью: о рухнувшем космосе... Громыхает, а папа

склоняется; и, склонялся, шепчет мне:

- "Гром - скопление электричества".

А над крышами в окна восходит огромная черная туча; тучею набегает -

т_и_т_а_н; тихий мальчик, я - плачу: мне страшно.

. . . . . . . . . .

Я внимательно изучаю дома; и московская улица - передо мной возникает

стенами; и - орнаментной лепкою!

Перевивы орнаментов, арабески, вазы, полные камейных виноградин;

гирляндой опутанный бородач на меня вперяет свои две пустые дыры; я его

узнаю: это он, Дорионов; из раскаленного состояния он перешел в состояние

каменное; он томится теперь, прислонясь к углу дома, поддержкой карниза; как

бы он не соскочил и, потрясая лепною плодовой гирляндой, как бы не принялся

он оттопатывать по крепкозвучным булыжникам, поспешая к портному Лентяеву:

себе шить сюртучок.


ГИБЕЛЬ


С вечера громыхал Христофор Христофорович Помпул за нашей стеною: так

еще он никогда не гремел; да, все - рушилось; сверкания начинали

подбрасывать ночь: грохотали пожары; казалося: в страшных тресках

разрушились тротуары и крыши; и - осыпались дома; хляби хлынул в окна: думал

я - за стеною, как бомба, разорвался тресками Помпул, - пробивая в стене нам

огромные дыры.

Вселенная кончилась: тьма. Ничего я не помню.

. . . . . . . . . .

Вскоре помню опять: громыхало и рушилось; сверкания начинали

подбрасывать ночь и освещались не стены, а - обступившие толпы Мавров,

взирающих очень строго из разлетевшихся складок одежд.

. . . . . . . . . .

Утром вижу я; -

- толпы Мавров - очень многие темнородные пятна

перепиленных суков на деревянных стенах неизвестной мне комнаты; мне к

постельке склонилось молоденькое лицо с завитыми кудрями; и говорит, с ясным

смехом, что уже мы в деревне, в Касьянове.

Молодое лицо с завитыми кудрями - Раиса Ивановна. Помолодела она.

. . . . . . . . . .

"Мир", Москва, переулки распалися; и чернородные, жирные земли

простерты повсюду; рухнула мировая, глухая стена; и показались за прудом,

куда все провалилось, - проглядные дали.

. . . . . . . . . .

Воспоминание об утрате громад меня давит: повествует ветер в полях мне

о рухнувшем космосе: "Городе"; в облачной стае башен плывет этот "город";

тенит поля - прошлым: о Москве, о стене, что-то такое пытаюсь припомнить; не

помню; и - мучаюсь.


ГРУСТЬ


Небывалая грусть охватила меня.

Отступило мне все и ушло в кущу листьев: предметы, события, люди; даже

- папа и мама.

В прежде бывшей вселенной, в "М_о_с_к_в_е", -

- вспоминаю я, -

- мое "я"

было связано с лабиринтами комнат; и комнаты мне менялись мгновенно: от моих

о них мнений; все обставшее связано с "я"; все предметы меняются: нянина

голова мне появится; я подумаю, что мне страшно; и - вот: -

- вместо няниной

головы блещет лампа; обои дымятся на стенах: пестреют мне образом; -

-

весело, и - уже: за стеною во тьме папа с мамою веселятся кадрилями; грустно

мне, и - уже: чернобровая девка, Ардаша, выходит из-под полу...

Это все - отвалилось: все события и предметы от мысли всей отвалились;

действия мысли в предметах, метаморфоза предметов при моей о них мысли - все

теперь это кончилось: весело - за стеною уже папа с мамою не веселятся

кадрилями; грустно - и девка Ардаша не вылезает из-под полу.

Все лежит вне меня: копошится, живет, - вне меня и оно - непонятно.

"Курица"... это... это... какое-то: гребенчато-пернатое, клохчет,

клюется, топорщится; не меняется от моих состояний сознаний; непроницаема

"курица"; вместе о тем мне она совершенно отчетлива; и - блистательно мне

ясна в непонятностях своей р_а_с_т_о_п_о_р_щ_е_н_н_о_й, к_л_ю_в_н_о_й жизни.

Вот он "я"... А вот - "муха",

И она меня мучает.

Все, что ширилось, распирало меня, вне меня вылипаясь с_т_е_н_о_ю:

ужасно распалось, разъялось на части} омертвенело землей, испаряющей вечером

пар над душистыми травами; и - побежало по небу: обелоглавило небо; -

- облака бегут на громах и на молньях, а дни - на ночи: повторяют себя

на - ночи; -

- светлорогий пастух зовет рогом меня; черный бык - ночь - мычит на

меня...

. . . . . . . . . .

По вечерам, над столом, под открытым окном: мы сидим; и - молчим:

краснобрюхий комарик с размаху ударится в лампу из мрачного парка; вдруг

омолнится все; посребреют глазастые окна; посмотрят, закроются; проговорят

перекатные громы; и это все непонятно.

Пролетка проехала?

. . . . . . . . . .

Где Москва?

Развалилась она: никогда не увижу ее,


В КАСЬЯНОВЕ


Я смотрю: и я думаю.

Передо мною на столике молочко: в круглой глиняной крынке; и - два яйца

всмятку; а я, тихий мальчик, прислушиваюсь: -

- об утрате старых громад

повествует мне ветер: о рухнувшем космосе (грозами рушатся

космосы; и, восставая над липами, набегают Титаны на нас -

бородатыми тучами) -

- передо мною на столике молочко: и оно -

белотечно; и повествует мне ветер о рухнувшем -

- где-то близко за окнами... -

- Все-то воздухи веяли; где-то близко за окнами: самозвучные кущи

кипели: то липы; и - лето ходило по липам; и рушились космосы: липовых

листьев; и чащи кипели листами; и сочноствольный лесок кипел тоже...

. . . . . . . . . .

С террасы ведут на дорожку: четыре ступеньки; направо, налево - трава;

ты сойди - потеряешь себя; и открыта глубокая яма; она - зарастает;

глухонемою тоской тяготит; в яме - страшно; там курица... -

- Миг, комната,

происшествие, город - четыре ступеньки, мной пройденных; я взошел

на них; и расширился мир мне деревней; и вместо стен мне открыты:

проглядные дали...


КУРИЦА


Вспоминаю себя я, сходящим с террасы: над шелестящими травами; колкие

ощупи трав припадают к лицу; самоводный лужок ходит травами; а перелеты их

лоснятся: прохожу я - в старинную яму; цветок одуванчика, сорванный,

огорчает мне ротик; тяжелые зной напали; порхает невнятица листьев;

бессмысленно - все; я уставился -

- в курицу:

- "Здравствуй...

- "Ты...

- "Курица..."

. . . . . . . . . .

А белоглазая курица клювом уставилась в стену; и - клюнула: мухи нет;

желторотые шарики побежали... Цыплята...

И я -

- вылезаю из ямы; глухонемая тоска тяготит; я - себе на уме: да, я

знаю, что знаю: и - никому не скажу -

- как там -

- бегают... шарики.

И мне пусто, мне грустно... -

- склоняюсь головкой к кому-то - в колени,

вперяясь в пространства; невнятны пространства -

- (озерцо изморщинилось и издали синилось) ... -

- личико поднимаю (а оно все горит) и протянутой ручкою тереблю я

Дуняшу.

- "Как там курица...

- "В яме: ж_и_в_е_т... "

Не понимают меня.

. . . . . . . . . .

Вдруг горячим приливом, как матовым жемчугом, я согрет: меня поняли; и

- бархатисто тепло льется в грудку; Раису Ивановну, милую, которая меня

поняла, я люблю; и склонилась ко мне своим матовым личиком; и агатовым

взглядом зажгла: в моей грудке тепло; поцеловала она: ничего -

- мы над ямой пройдем: еще раз - с ней; вдвоем; мы идем уже; курица

клохчет, бежит; уморительно убегают за нею все желтые шарики на тоненьких

лапочках - в травы: и приседаю я в травы; и - вот: белоглавый грибок:

сыроежка; и - вот: мне сухая лепешка (проходит здесь стадо); над ней вьется

муха; смеется Раиса Ивановна:

- "Нет, не надо..."

Сухую лепешку я трону.

А Раиса Ивановна:

- "Пфуй..."

Подсыхали вокруг очень многие "пфуи"...

. . . . . . . . . .

Тихо движемся в спящие чащи, в листы: за листы;! там - жердисто,

нелисто; схватились колючие поросли - рогорогими чащами; двигаюсь - в сонные

сумерки, в немо нецветные воды болота.


ВОДА


Там стучат жернова: -

- и вода, зеленея, летит стекленеющим током; а

воду дробящие камни прояснились лбами под нею: -

- Так же вот: -

- из

меня, от меня улетит все-все-все, что когда-то мне было; за улетающим током

душа улетает; а душу дробящие дали окрепли мне берегом; безобразное

образовано: это - земли; а сонные образы - дымно-кипящие воды: вода,

зеленея, летит стекленеющим током; а воду дробящие камни прояснились

лбами.

. . . . . . . . . .

У грустного пруда дохнуть я не смею: грустнею, немею... -

- Сребрится

изливами пруд: а из него на меня смотрит малюсенький мальчик; он - в

платьице, с кружевом; беспокойные кудри упали на плечики: -

- я таков на

портрете, еще сохранившемся где-то; я - в платьице, в кружеве; кружево это

помню: оно - бледно-кремовое; помню платьице я - из пунцового шелка... -

-

малюсенький мальчик, как я; все, что было, что есть и что будет, теперь

между нами: изливы; изольется все.

- "Эй, ты, маленький мальчик..."

А маленький мальчик запрыгал на ряби: пропал; утекло - все, что было.

Ничего и нет: ряби...

Что же это такое, что есть?

. . . . . . . . . .

Я, бывало, без мысли смотрю - в эту мутную глубину; и, бывало, без

мысли смотрю -

- как из мутных глубин подтечет живородная рыбка; и - пустит

пузырики; передернулась; нет ее: р_я_би... Дробится и прыгает маленький

мальчик на ряби: -

- Ах, рыбка его погубила: "Я" - маленький мальчик; меня,

ах, меня погубила она.

То, над чем я сижу, глубина: и она мне темна, и она мне мутна.

. . . . . . . . . .

Дерево изветвится, излистится...

Мне ветв_я_тся, мне л_и_стятся мысли...

Что-то такое я думаю: но кишит бестолковица... Какая такая - не знаю...

-

- Вот он - "я"; вот он - пруд; пруд кишит головастиком, а сребреет

изливами... -

- изливается дума моя; и сребреет она предо мною; а не знаешь,

что в ней.

Может быть... - головастики?


ГРОЗЫ


Вставали огромные орды под небо; и безбородые головы там торчали над

липами; среброглазыми молньями заморгали; обелоглавили небо; кричали

громами; катали-кидали корявые клади с огромного кома: нам на голову.

Это, спрятавшись в облако, облако рушили в липы - титаны; и подымали

над дачами первозданные космосы: -

- рухнувших городов и миров: улицы, дома,

башни - а кремнели над ними; и грохотали пролетки... -

- Каменистые

кучи облак сшибая трескучими куполами над каменистыми кучами, восставал там

Титан, весь опутанный молньями: да, там пучился мир; да, и в бестолочь

разбивались там бреды; и - толоклась толчея: -

- складывался толковый и

облачный ком в мигах молний, с туманными улицами, происшествиями,

деревнями, Россией, историей мира; и мировая история разгремелась

над парками; и Титан, поднимая ее, точно старую быль, на нас

гнался, врезался грудью в кипящие кущи; уже проходил он по парку

сквозь листья; под тяжелой стопою Титана дрожала земля... -

- И я,

тихий мальчик, увидев носимое - там, над нами, - бежал в темный угол; а папа

бежал вслед за мною.

И - принимался нашептывать:

- "Это, видишь ли, Котенька, - гром...

- "То есть это...

- "Скопление электричества..."

Прощупи прежних лет шевелились во мне; бестолочь прежних лет

громыхала...

. . . . . . . . . .

Помню раз: -

- обезвоздушилось все; и - душило меня; все притихло;

вдруг: -

- заскрипели стволы; бурно хлынули главы; рванулись рои живолистых

ветвей прямо в окна, треща и кидаясь суками; и - откачнулись назад; увидал

там, в окошке, что Мрктич Аветович пробегает из чащи с распущенным зонтиком;

утка хлопала крыльями; и крикливо сухой треснул звук: опустилась в кусты

многолетняя ветвь; и - повисла на белом расщепе: -

- белолобое облако

подошло; белолобое облако хлопнуло частым градом: нам в стекла.

. . . . . . . . . .

В этот вечер гуляли; блистали нам слякоти; все проглядные дали

иссинились тучами; некудрые тучи замазались в небе; и - шлепало стадо на

нас.

Громкорогий пастух мне понятен: зовет за собою.

. . . . . . . . . .

Снова молнилась ночь.

Сверкания начинали подбрасывать ночь; глухонемая бессонница нападала, я

просился к Раисе Ивановне: из постельки в постельку; и Раиса Ивановна

поднялась: и босыми ногами она полусонно прошлепала - меня взять; я

испуганно обнял ее; между белыми блесками падали темени; как рубашки,

срывались с дерев, зеленя их в бесстыдную ясность; то пурпуровым, то

фиолетовым лётом бросались от края до края летучие лопасти: каменистое тело

Титана восстало; и над всем, там стояло...

. . . . . . . . . .

С той поры начались неизливные дни.


КУПАНЬЕ


Побежали купаться: -

- Раиса Ивановна, барышни, Нина Васильевна: с

полотенцами, в сарафанах, по полю.

Бегу и я с ними; а кругозорное небо над - полем, глядится; работники:

в белотканых, вспотевших рубахах тут ходят по грядам душистого сена с

огромными вилами; в воздухе сыплется сено сухое, шершавое; быстрый рог

длинной вилы мелькает по воздуху; мы бежим, а мужик - обругался...

Мы дальше: -

- тропинкою - в ольхи: под гору; тихохолмные брега

зашершавились мохом; сереют нам издали крышей недымной деревни; песком

прожелтился откос; и цветы, молочаи, на нем... вот - и засыпалось издали, в

ольхи - все ближе; и вот - хлынуло холодом; над головой все рванулось; и -

ясновзорные просветы бросились на летучих листах; и - рогатая веточка ходит

единственным листиком над живою рекою: купальня; - ту -

- я, Раиса Ивановна,

барышни, Нина Васильевна Вербова! -

- и говорят, что наружу они выплывать не

хотят; восьмиклассник Щербинин с подзорной трубой залег прямо в ольхи;

качается лодка; и переходные мостцки - гнутся; и - рыбка пускает пузырик;

тут в сухие дни - плесенеют круги; в водоливные дни - пузыри...

. . . . . . . . . .

Купаются все. А меня посадили на лавочку. Поснимали свои сарафаны; и

поснимали рубашки; и - длинноногие, белые, ходят: полощатся, мочатся; мне

отчего-то их стыдно; меня им не стыдно...

И, скрывая свой стыд, я кричу:

- "Ах, какие вы все..."


ВОСПОМИНАНИЯ О КАСЬЯНОВЕ


Воспоминания о Касьянове растворяют в себе воспоминания о людях, там

живших в то время; изумрудные кущи кипят: и туда, в эти кущи, уходят - мне

люди; бегаю к пруду я, где уходят стальные отливы под липы и ивы; и

трескает в лобик сухое крыло коромысла; а однорукая статуя встала из зелени

- стародавним лицом и щитом: на нас смотрит...

Под ней проповедует папе на лавочке, где ярко-красные розы, - Касьянов.

Папа с ним не согласен, кричит:

- "Я бы все эти речи..."

И на него замахнулся он в споре своим д_у_р_а_н_д_а_л_о_м (корнистой

дубиной, с которой он ходит) -

- впоследствии мама сожгла дурандал -

потихоньку от папы; он в споре махал им; свою палку назвал папа

мой д_у_р_а_н_д_а_л_о_м, производя это слово от "дюрандаля" -

меча: (им сражался Роланд) -

- папа целыми днями, бывало, летает в

огромных аллеях, махая своим д_у_р_а_н_д_а_л_о_м; это он возмущается: это

все - р_а_з_л_и_ч_и_я у_б_е_ж_д_е_н_и_й; и натыкается на Мрктича Аветовича;

Мрктич Аветович есть горбун в ярко-красное рубахе; Мрктич Аветович с папою

не согласен; припирая к стволу его, папа мой раскричится:

- "Позвольте же...

- "Нет-с...

- "Что такое вы говорите?..

- "Да вас бы я..." -

- Мрктич Аветович -

- много лет уж спустя я читал

толстый том его: "Эра" -

- язвительно тыкает папу, блистая зубами

под папой, огромной рукою - в живот:

- "Нет, а все-таки.,.

- "Все-таки..."

. . . . . . . . . .

Мрктич Аветович часто, увидевши папу, стремительно убегает под липы;

приседая в кустах, ой оттуда краснеет горбами; это - р_а_з_н_о_с_т_и

у_б_е_ж_д_е_н_и_й; - "они" убегают от папы - в лесные убежища; и, убеждая

"их всех", потрясая своим д_у_р_а_н_д_а_л_о_м, Вспотевший мой папа за ними

гоняется в кущах Касьянова.


РАИСА ИВАНОВНА


Затрясется матрасик под ней; и босыми ногами - к окошку; дырявая ставня

скрипит под напорами ветра и света; покрывая волною волос, вся какая-то

мягкая, - тащит меня за подмышки; над одеяльцем нагнется своим мыльным

личиком; бегаем в одних рубашонках.

Как весело!

Завиваются легкие локоны легкими кольцами над ее легким личиком; и, со

мною отпив молочка, выбегает со мною она - в росянистые колокольчики, к

лавочке: мне оттуда кивает; и собираем букет колокольчиков; Мрктич Аветович

к нам подходит: себе попросить колокольчиков; колокольчик протянет она;

Мрктич Аветович рад.

Мы все трое - на лавочке: шутим; Раиса Ивановна, не отвечая на шуточки,

в зонтик уставится глазками, а - кончик зонтика ходит; закушена пухлая

губка, дрожащая от улыбок, когда снимает с меня, жарящего им из песочка

котлету, - мурашика: эта бледная ясность лица - мне мила; и Мрктичу

Аветовичу - мила тоже; и он напевает тогда, что: -

"Из-под лодки плывут рыбки, -

"Это милого улыбки", -

- а пёсинька, с холмика, изогнет свою спину

и сядет на четырех своих лапах, что-то силясь нам сделать: Мрктич Аветович

опускает глаза! и краснеет Раиса Ивановна: мне это все - любопытно.

Такой смешной пёска...

. . . . . . . . . .

Бывало, передвигая тазы, мы сидим у жаровни; блистающий таз в пузырях;

и Раиса Ивановна с ложечки мне дает желто-розовых пенок; и вот

восьмиклассник Щербинин пристанет:

- "И мне пеночек".

А, бывало: на липовый листик положит она землянички; и черною шпилькой

уколется в ясные ягоды: кушает ягоды:

- "Мне бы..."

. . . . . . . . . .

- "И мне..."

Пристает восьмиклассник Щербинин.

- "Нет вам..."

Мы любили, обнявшись, сидеть, протянув свои личики в зорьку.

Любили купаться (я еще не купался); она снимет кофточку, юбку, чулочки;

и, остывая, болтает ногами; дает понять взглядом: ай, ай, будет - Бог знает

что, когда о досок она прямо бросится в воду; и белоносная пена покроет.

Любили ходить по грибы; под кустами увидим, бывало, мы тугопучный

березовик.

- "Мой..."

- "Нет, - мой".

Отбиваем его друг от друга.

Я ее обирал. Даже, раз она плакала; кузовок тяжелел: подосинники,

яркие, на черных ножках, жемчуговые сыроежечки, желтяки, белоглавики в нем

пестрели и пахли листами.

. . . . . . . . . .


МРКТИЧ


Мрктич Аветович, знаю, - добряк; Мрктич Аветович - весельчак; поднимает

огромную руку к луне над горбом; и поет из аллей, встав та лавочку:


- "Ты, всесильный Бог любви,

"Ты услышь мои мольбы..."


И всем это нравится; и встает над Мрктичем Аветовичем красный месяц;

чернеют горбы на дорожке; то - тени.

Таинственно...

. . . . . . . . . .

Мрктич Аветович возит нас всех - на п_и_к_н_и_к, он садится на козлы -

высоко, высоко над нами; качает горбами; лошадь встанет, бывало: но Мрктич

Аветович ни за что не прибегнет к кнуту; а обращается к лошади:

- "Милостивая государыня, лошадь". -

- И всем это нравится.

Нас везет на п_и_к_н_и_к: нам зажарить шашлык: и прочесть под луною

молитву: а_р_м_я_н_с_к_о_м_у б_о_г_у; приехали: выгружают посуду, бутылки,

пироги с грибами, паштеты; расстилают скатерть на травы; накидают, бывало,

сухой и трескучий валежник; зачиркают спичками; куча покроется дымом; и -

подкидными огнями; желтокрылое пламя заширится; и ясными лапами пляшет: мама

снимет шелковый фартучек, полосато-пятнистый (и желтый, и красный) и Мрктичу

Аветовичу перевяжет горбы она; Мрктич Аветович выставит черную бороду, и над

огромным, теперь полосатым горбом - простирает свои волосатые руки в огни и

распевает молитвы армянскому богу: над вертелом; дымы вздымаются; падают в

поле хвостами; шар солнца блистает из них самоварного медью; уже любопытно

зарница забегала в туче.

Мрктич Аветович в пламени там стоит; и чадит: шашлыками.

. . . . . . . . . .

Смутно помнится мне: -

- уж колотится колотушка; края тихорогого месяца

ясно прорезались в ветви; на ясные дали разрезались мраки; взошла

колоколенка; знаю я -

- завывают собаки под дачами: у потайной ямы, в

бурьяне, толкается кучер Федор с Дуняшею нашею, а колючие ежики бегают по

аллеям; их тронь: станут шариками; над могильным крестом возникает полковник

Пунонин; фосфорически светится он; и несется в кустах... на касьяновский

парк... -

- Мрктич Аветович, обнимая меня, убеждает меня, что нисколько не

страшно; и говорит:

- "Вот Иванов-жучок".

Приседаю на корточки я.

Убеждения наши сошлись: мы - друзья.


ОСЕНЬ


Дни летели в дожди, в желтолистие.

Залетали синицы; красногрудая пташка, тиликая, перестала метаться за

мошкою на стене белой дачи; трещали сороки; пироги с грибами пошли; у камина

гляделись в огни - в смолянистые трески ветвей; отсырели углы нашей дачи;

пооткрывались болезни желудка; пооткрывались болезни седалищных нервов; и

любовались осенним осинником: он - красноглавый.

Порасставились дощатые ящики - с сеном: огромные банки и склянки туда

опускались; из поредевших ветвей выкруглялся откуда-то - клинский вокзал:

красным куполом.

. . . . . . . . . .

Как случилося это - не помню, но помню последствия "случая": мы стояли

растерянно перед множеством полинялых, синих пролеток, перед множеством

рваных, синих халатов, отчаянно подпоясанных красным и на нас громко лаявших

из-под лаковых рваных шапок:

- "Со мной, барыня..."

- "Со мной..."

- "Вот извозчик..."

И - мостовая гремела.

"С_л_у_ч_а_й" этот мне помнится: и мы вернулись в Москву.

. . . . . . . . . .

Удивляемся мы с Раисой Ивановной тесноте наших комнат; передо мной на

ладони квартира: очень тесненький коридорчик и ползающий по стене таракан:

очень тесная детская.

Та ли это Москва?

Не отсюда уехали мы: мы уехали из огромного мира комнат: он рухнул.

Вспоминаем Касьяново мы. И мы слушаем музыку.


ГЛАВА ПЯТАЯ

РЕНЕССАНС


Ему и больно, и смешно,

А мать грозит ему в окно.

А. Пушкин


ИЗ КРОВАТКИ


По утрам из кроватки смотрю: на букетцы обой.

Я умею скашивать глазки (смотреть себе в носик): и уж стены, бывало,

снимаются - прилипают мне к носику; пальчиком протыкаю я их: легко и

воздушно сквозь степы проходит мой пальчик; туда бы просунуть головку: стена

непроглядна.

Моргну: -

- перелетают все стены на место; и там они - тверды.

Действительность, обстающая мне меня, - такова: отвердевает она; изощряюся в

опытах; передвигаю действительность; пятилетие обстает меня опытом; мне в

трехлетии опытов не было; были строгие строи. Я - художник действительности:

в трехлетии я художник "т_р_е_ч_е_н_т_о": копирую строи; четырехлетие

"к_в_а_т_р_о_ч_е_н_т_о"; и новые опыты жизни встают; и вопрос перспективы

(смещение зренья) мне жив; вспоминаю картины за нами стоящей вселенной; все

кто-то там меня ждет; все оттуда моргает: синеющим оком -

- из желто-лилового

центра: под веками.

"О_н" - придет и возьмет: уведет; времена на исходе.

Я каждое утро жду встречи. В окне -

- снегометы бело и неяро летят

переносными стаями: легколистая снегопись серебреет на окнах.


ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ ДРЕВНЕГО МИРА

У МЕНЯ ЗА СПИНОЙ


И - подкрадутся: тысячелетия древнего мира - в т_и_х_и_й ч_а_с, за

спиной; как хотелось бы мне обернуться - подсматривать: тысячелетия древнего

мира; у меня за спиной - все, бывало, дрожит; и, как будто, грохочет: провал

в иной мир; и миры меня надут, - у меня за спиной; тысячелетия древнего мира

подкрались; -

- повертываюсь:

- вместо пролома в стене - этажерочка (та же!) стоит себе; и

на ней строй солдат: оловянные гренадеры мои серебрятся мне

лицами... васильковые стены - за ними: -

- тысячелетия древнего

мира гремят за стеной; все предметы смещаются; и - удивляюся я, что я - "Я":

все вывернуто наизнанку; и - я сместился с себя; все развилось

преждевременно: развилось - ненормально... -

- и ненормально я развит...

. . . . . . . . . .

Пятилетний, я знал уже: -

- земля - шар;

гром - скопление электричества;

американец гуляет под нами; и - кверх ногами... -

- Мамочка, бывало,

целует; вдруг заплачет она; и - откинет меня:

- "Он не в меня: он - в отца..."

Начинается про меня разговор; и - разгорается спор: говорят о

летаевских - лбах, носах, подбородках, раскосо поставленных глазках; мне

позор: у меня - летаевский лоб; -

- все Летаевы светлонравные, благородные

люди: -

- позор: у меня раскосо поставлены глазки.

Плачу я под окном - в горизонт, а горизонт - ясновзорен: на стекле, вот

на той стороне, поуселися точки алмазиков: а вот на этой - плаксиво

расплющился носик (разве я виноват?); за алмазиками красноречиво перелетают

снежинки; и - каждая - множится: вертит, чертит спирали; и - новый алмазик:

у самого носика: разве я виноват, что -

- умею показывать я цепкохвостую

обезьяну в зоологическом атласе: и двуутробку с ленивцем? Разве я

виноват, что я слышу от папы:

- "Дифференциал, интеграл"?

Из снежиночек мне розовеет уж дом Старикова; саночки - пронеслись; и

знакомой фигуркой стоит - городовой Горловасов.

Разве я виноват, что я - знаю: -

- папа мой в переписке с Дарбу;

Пуанкарэ его любит; а Вейерштрассе не очень; Идеалов был в Лейпциге: с...

эллиптической функцией; очень ею доволен; живет с ней; и ходит: о ней

разговаривать.

Удивляется ясноглазое небо (днем оно - ясноглазо); оно - строит мне

тучи; и - образуются строи; образование - меняет мне все...

Знаю я: -

- придет Притатаенко: Притатаенко-Головаенко, - круглоусый,

курносый: маловласый, обглоданный; придет Василисимов: благодарить

нас за что-то; и - пальцами повертеть на животике: мамочка

зазевает; они - уморивши ей мух, остужают нам воду...

Папа маме на это:

- "Оставь!"

- "Василисимов, знаешь ли, умница... Василисимов, знаешь ли, он -

написал диссертацию: о сходимости несходимых рядов..."

- "А что он скучноват, так ведь он и не Блещенский: это Блещенский

сгорает от пьянства; Василисимов - вычисляет..."

И - уж крадутся - у меня за спиной, из пролома в стене (меня ждут!); и

повертываюсь - головастый Брабаго с великолепным Нелеповым склепным голосом

спорит и... ковыряет в носу; папа с ними уже и_н_т_е_г_р_и_р_у_е_т; и -

пошли: к_о_н_г_р_у_э_н_т_ы; - все сместилося; все пошло наизнанку:

преждевременно развилось; и - ненормально ужасно; громыхают булыжники слов;

а - Брабаго сидит, а - Брабаго молчит; это-то и есть - математика; папа мой

- математик.

- "Он не в меня: он - в отца!"

Это кажется мне ненормальным: и - странный мир поднимается во мне - из

меня: набегает во мне - на меня самого. -

- Как же так?

Кто тут "Я"? Я - не я: я - не Котик Летаев! -

- это-то вот и есть

преждевременно развиваемый математик: второй математик...

Гуще снежные хлопья; и - гуще: повалили, посыпали; настоящие, кипящие

белояры; ничего не видно за стеклами; а уже - редеет, редеет; и - чисто;

оборвались все снега; пооткрывались над улицей синие шири; пооткрывались за

крышами светлокрылые блески; в синей шири проносятся облака-белоцветы; и

уходят в стеклянной прозрачности красноперыми гребнями.

Там - возжение блесков; там - блески над блесками; я - ничего не пойму:

-

- и утекаю на кухню: к Дуняше; она - молодая, красивая; жарко она

принимается: обнимать, целовать - в лобик, в глазки и в губки; мне стыдно.

Разве я виноват, что мне весело в кухне? Городовой Горловасов был у нас

недавно на кухне, в тулупе; и с - двусмысленной рожицей на носу; он проделал

нам бестолочь: пол толок сапогами; толоки раздавались мне после: пол толок

Горловасов: -

- расторговался он красными кумачами; паяцы его покупатели: -

-

вон-вон-вон: -

- он, он, он! -

- городовой Горловасов постаивает там знакомой

фигуркою: из башлыка торчит его нос - на перекрестке Арбата.

. . . . . . . . . .


"МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК"


Утро: девять часов; а не то - половина десятого; самосыпною искрой

трещит самовар.

Я - и папа.

Он едет на лекции.

Лекции - линии листиков; и по линиям листиков - лекций - летает взгляд

папы; папа водит по ним большим пальцем; защелкав крахмалом сорочки, свирепо

он рявкает:

- "Аа... Так-с!

- "Так-с..."

Это - и_к_с_и_к_и, и_г_р_е_к_и, з_е_т_и_к_и... т_а_к_с_и_к_и; таксиков

я встречал на бульваре.

Думал я: -

- из лекционных тетрадочек "и_к_с_и_к_и" прорастают ростком:

зеленеющим, лепечущим листиком - из набухающей почки; деревенеют

жердями; и торчат себе после... оставленным молодым человеком: при

Университете, для папы: -

- папа сеет их сеточкой, при помощи

карандашика, на бумаге; и согревает дыханием; сеточка начинает

расти, зеленеть: -

- и выгоняется "м_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е_к",

развиваемый папою: так выводятся в парниках: огурцы!..

. . . . . . . . . .

"М_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е_к" - просто выросший иксик: "молодой

человек" ходит к нам; и молодой человек соглашается с папою.

- "Вы, молодой человек, вот еще почитайте", - старается папа.

И "м_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е_к" соглашается тотчас же:

- "Я, Михаил Васильевич, уж давно собираюсь..."

Папа же его перебьет:

- "Почитайте вы о сходимости несходимого ряда..."

- "Вот-вот именно: о сходимости ряда..."

- "И о прочих рядах..."

- "И о прочих рядах..."

. . . . . . . . . .

И не то наша мамочка.

- "Вот бы, Лизочек ты мой, почитал: о сходимости несходимого ряда..."

- "Ну, нет: ни за что!"

. . . . . . . . . .

Университет мне известен; известен оставленный там "м_о_л_о_д_о_й

ч_е_л_о_в_е_к"; университет - папин дом; молодой человек - папин служащий,

как и "п_е_д_е_л_ь" с медалью, Скворцов; он, бывало, все ходит с бумагой; и

у него - бакенбарды; "м_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е_к" - чином ниже; -

- папа с

ним очень вежлив и добр: говорит ему "в_ы" и не "т_ы_к_а_е_т", как

меня и как мамочку; папа вежлив с прислугой, а мамочка говорит ей

все "ты"; и поэтому мамочка -

- проходя чрез столовую, видит:

"м_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е_к" там сидит, перебирает неловко руками и ими,

краснея, мнет шляпу, привстанет, отвесит поклон, станет вовсе малиновым; мы

бросаемся с папой спасать его: тащу ему - сломанный слоник; а папа ему

поднесет стакан крепкого чая; "м_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е_к" все, бывало,

дрожащею, потной рукою мешает в нем сахар; другою рукой держит слоника; я

хочу его звать с собою - под стол: расставлять со мной кубики.


ЮМОР


Меня поражает рисунок: -

- широкая, черная ваза подъята с подставки

овалом; она - полуэллипсис; полукруг, купол храма - я знаю; а

полуэллипсис поражает меня; и мне хочется плакать, смеясь -

- на

овале вазы гирлянда из скачущих дяденек клинобороденьких,

желто-карих; выразительно приподняв факелы, из них двое

откинулись, меча диски; все - с хвостиками... -

- Это - было.

Нет - было ли? -

- и не могу оторваться от вазы; дяденьки в черном:

они - в темноте; темнота - коридор; желто-карие дяденьки - все! -

побегут в коридор с факелами - из стран, где я был до рождения;

коридор, начинаясь оттуда, кончается в комнаты; желто-карие

дяденьки не гнали меня (это было... когда-то) ; мой дяденька (все

зовут его Ерш) с клинообразной бородкой к нам ходит с портфелем

под мышкой: у него там припрятан и диск, он живет - в

полуэллипсисе...

. . . . . . . . . .

Косяк пурпура - на стене; и косяк - на полу; папа что-то там чертит на

листиках: побормочет, почертит, привстанет; и - разогнувшись, ревнет:


"Глядя на луч пурпурного заката".


Краснокрылые косяки - на стенах, краснокрылое облако - в окнах; там -

закат, на который глядят; и с которым уходят в никогда не бывшее образом;

о_б_р_а_з, п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и, встанет, и вот -

- Афанасий Васильевич

Летаев, присяжный поверенный (дядя Ерш), к нам покажется из

темного перехода, выдвинув ястребиный, отточенный нос, -

клинобородый, язвительный, желто-карий, - в золотых очках; из

Окружного Суда отобедать, и на столовых тарелочках возникают

ломтики пеклеванного хлеба" и я думаю: -

- Окружной Суд -

окружность; окружность и шар суть гармонии; полуэллипсис - ваза...

И - падают в комнаты легкотенные темени. Дядя Ерш будет с папою долго

гоняться в пурпуровых заревых косяках: от угла до угла; папа - кряжистый,

невысокий, темнобородый, курносый, - очки подопрет двумя пальцами и

живоглядно уставится снизу вверх на Ерша, полуприсядет; вызовет память о

прошлом; и - точно хочет подпрыгнуть:

- "Ты бы, Ершик, да знаешь ли, Ершик: ты бы им, братец мой, показал..."

Думаю: дядя Ерш из портфеля повынимает теперь свои диски (гармонии

сферы)...

А каренький дяденька, закусивши кусок бороды, как привскочит на

цыпочках на черном фоне пьянино; зафыркает носом на папу:

- "Ух, ух, ух!"

- "Я, я, я, я..."

- "Ух, да он!"

- "Да она!"

- "Ух, да я!"

. . . . . . . . . .

Преображение памятью - чтение: за прежним стоящей, не нашей вселенной:

-

- я жду: -

- из-под желтого дядина пиджака вытиснется быстро бьющий,

мохнатенький хвостик; думаю - будет пляска; и жду - вот уж схватят

подсвечники, расставивши уморительно руки, все припустятся друг за

другом: подпрыгивать, как... -

- фигурки мной виданных

желто-коричневых дяденек; из подсвечников вылетят пламеньки -

- и в

блещущих ритмах забьет страна ритма, где пульс ритма блесков мой

собственный, бьющий в стране танцев ритма и образующий мне проход в иной

мир; существа иной жизни свободно пройдут к нам в квартиру: дяденька

появился уже; и он, знаю, - юмор: все его поведение таково, как будто бы он

старался из воздуха сделать "Ю" или его изваять: горельефной гирляндой;

"ю-ю-ю" - юкает он, бывало, очками; если б все начертания пооседали б из

воздуха - на кусочек бумаги, то был бы рисуночек -

- черной вазы, которую бы

размашисто окаймили гирляндой - клинобородые дяденьки с факелами, мечами и

дисками.

. . . . . . . . . .

Я впоследствии узнаю хорошо: здание Окружного Суда... с полуэллипсисом

на крыше.


МУЗЫКА


Музыка - растворение раковин памяти и свободный проход в иной мир: и -

открылось мне: -

- все, везде: ничего! -

- мне и грустно, и весело; я ищу под

подушкою, под диваном, под креслом; но подобия - пусты: -

- в_с_е, в_е_з_д_е:

н_и_ч_е_г_о! -

- без глаз моргало мне в душу; и комнаты - как аквариум; окна

- выходы в небывшее никогда; можно из них выплывать; и - черпать гармонию

бесподобного космоса; память о памяти - такова; она - сладкий ритм; она

садилась в пьянино; водилась в пьянино; и раздавалась - нам в комнаты.

. . . . . . . . . .

Я однажды увидел, как старый настройщик снял черную крышку пьянино;

открылись - миры молоточков; бежали; и настучали мелодию: -

- "Да-да-да!"

- "Да-да!"

- "Все - я-я!" -

-

Так этот старый настройщик - настроил: на бытии - бытие; "все течет"

Гераклита соединилося с Парменидовским постоянством: в пифагорову гармонию

сферы; и открылся мне путь -

- к идеальному миру Платона! -

- Под руладой сижу:

немой мальчик; и - плачу; и пытаюсь все ручкой поймать мою свободу в "да -

да"; несутся багровые окна; и из багровых расколов блистает мне золотом:

- "Ты - был сир... Пришел - "Я"!


ВПЕЧАТЛЕНИЯ


Впечатления первых мигов мне - записи: блещущих, трепещущих пульсов; и

записи - образуют; в образованиях встает - что бы ни было; оно -

о_б_р_а_з_о_в_а_н_о; образования - строи. Образование меняет мне все: -

-

молниеносность сечется и образуется ткань сечений, которая отдается обратно,

напечатляяся на душе вырезаемом гиероглифом, и -

- я теперь - запись!

Но точки моих впечатлений дробятся -

- душою моею! -

- и риза мира

колеблется (я потом ее не колеблю); по ней катятся звездочки законами

пучинного пульса, и безболезненно гонится смысл -

- любого душевного взятия,

то есть п_о_н_я_т_и_е -

- метаморфозами красноречивого блеска, где точка,

понятие, множится многим смыслом и вертит, чертит мне звенья -

- кипящей,

горящей, летящей, сверлящей спирали: объясненья - возжение блесков;

понимание - блески над блесками, образование блеска блеснами, где ритм

пульса блесков - мой собственный, бьющий в стране танцев ритма и отражаемый

образом, как п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и.

Впечатление - воспоминание мне; воспоминание - музыка сферы;

воспоминания меня обложили; воспоминания - ракушки; вспоминая, я ракушки

разбиваю; и прохожу через них в никогда не бывшее образом; вызывание образов

прежде бывшего - припоминание той страны, по образу и подобию коей прежде

бывшее было; припоминание - творческая способность, мне слагающая проход в

иной мир; преображение памятью прежнего есть собственно чтение: за прежним

стоящей, не нашей вселенной; впечатления детских лет, то есть память, есть

чтение ритмов сферы, припоминание гармонии сферы; она - музыка сферы:

страны, где -

- я жил до рождения! Вспоминаю: возникают во мне соответствия -

-

и в мимическом жесте (не в слове, не в образе) встает п_а_м_я_т_ь о

п_а_м_я_т_и, пересекая орнаменты мне в собственный жест мой в стране жизни

ритмов: там был до рождения я.

Память о памяти такова; она - ритм, где предметность отсутствует;

танцы, мимика, жесты - растворение раковин памяти и свободный проход в иной

мир.

Воспоминания детских лет - мои танцы; эти танцы -< пролеты в небывшее

никогда, и тем не менее сущее; существа иных жизней теперь вмешались в

события моей жизни; и подобия бывшего мне пустые сосуды,* ими черпаю я

гармонию бесподобного космоса.


ПАПИНЫ ИМЕНИНЫ


Помпул захаживал редко, являяся в папины именины: в Михайлов день, в

ноябре.

Я впоследствии вспоминал этот день: многорогая вешалка полнилась

шубами: грохотала столовая, туго набитая профессорами и членами

всевозможнейших обществ; поминутно звонили - входили: седые и молодые

сюртучники; то, бывало, войдет полногрудая дама; с ней плоская девочка

(делая низкие книксены), то - неславный пиджачник, то - "Лев", молодой

человек, перекрахмаленный: щелкает грудью; и папа усадит: полногрудую даму,

пиджачника, "п_е_р_е_к_р_а_х_м_а_л_е_н_н_о_г_о щ_е_л_к_а_ч_а" за уставленный

закусками стол; то появится модница: серое, тонкое платье с огромным

турнюром, в боа, в меховой шляпчонке, с наперсточек; и - с огромнейшим

током; приходил даже раз многобитый нахал с поздравлением папе; и был нами

не принят; приходил попечитель Учебного Округа: граф Капнист; приходили

тогда и иные к нам - именитые гости; кудрокрылый, седой Николай Алексеевич

Умов, присылающий торт: преогромный калач; Алексей Николаевич Веселовский,

блистающий голубыми глазами и важно текущий меж стульями; Матвей Михайлович

Троицкий, написавший "Н_а_у_к_у о д_у_х_е": в синем, форменном фраке, с

огромной звездою: улыбчивый, белоусый и потирающий руки; садился за стул; и

нежно плакался голосом и замыкался в свое самодушив над куском пирога. Очень

грузный и пышащий дымом Сергей Алексеевич Усов, хрипя и махая рукой, подымал

бурю смеха: он подмигивал мне; я глядел все на родинки; и - однажды

воскликнул:

- "А скажи-ка мне, мамочка: почему это выросла земляничка у

"к_р_е_с_т_н_о_г_о" на лице?.."

На меня замахали руками: Сергей Алексеевич не растерялся; и - прохрипел

на весь стол:

- "Это - что... Вот однажды к лицу поднесли мне младенца... А он,

знаете, рот открыл, да и тянется, тянется... Чуть не схватил меня

губками..."

- "Это - что..."

И Сергей Алексеевич Усов, намазав французской горчицей кусок,

перевернется на стуле: проявит свое быстродушие перекидным разговором; и

бросает им всем неизмятое мнение; он - возжаривал мнения; и пускал их

волчками; и мнение начинало кружиться; и - возвращалось обратно; он его

убирал; многоносое любопытство стояло, когда из дверей появлялся, круглея

чистейшим жилетом, - к нам Тертий Филиппович Повалихинский, которого

называли они "парижанином" и который был "м_а_м_и_н ш_а_ф_е_р": он, бывало,

меня приподнимет и мягко посадит себе на живот (я его надавлю); в это время

мне почему-то казалось, что прячется он, что его укрывает Москва (вся

Москва!); и я думал: хорошо ли стирают там пыль под диваном, где прячется

Повалихинский (прячутся - под диваном: и все это знают!); должно быть,

стирали, потому что Тертий Филиппович Повалихинский непосредственно из-под

дивана являлся к нам завтракать таким надушенным и чистым; похахатывал, брал

меня на живот и, разжевывая своими, как сливы, губами кусок именинного

пирога, увлекательно передавал впечатленья о завтраке с профессорами

Сорбонны и сказанной "пикуле" (путал я: с_п_и_ч и п_и_к_у_л_и).

Вот тогда-то к нам появлялся и Помпул, в наушнике, и с какими-то

трубными звуками -

- "Бу-бу-бу: по штатиштическим данным... бу..." -

- он

входил: в полосатом и желтом, с двумя желтыми баками, как подобает

расхаживать "а_н_г_л_и_ч_а_н_и_н_у", побывавшему в Лондоне и сломавшему ось

пролетки (я напрасно боялся его: он был нежной души человек); появлялся он

п_о_д-д_а_н_н_ы_м, то есть: с Анной Петровною Помпул; Христофор

Христофорович был верноподданным Анны Петровны, которую называл кто-то

д_а_н_н_ы_м: то есть Помпулу д_а_н_н_ы_м; он садился за стол, пережевывал

свой кусок пирога (с рисом, с рыбой, с вязигою) и рассказывал: -

- как ему

вырвал врач: вместо дуплистого зуба - здоровый и крепкий: -

- а во

мне начинается: -

- вращение набухавшего смысла: в н_и_к_у_д_а и в

н_и_ч_т_о, которое все равно не осилить мне в водоворотном грохоте

слов, темнодонных, бездонных, среди плясок ножей на тарелках, в

тарарыканье передвигаемых стульев -

- набухание смысла, гонимого

"светочами" всевозможных отраслей знаний, имена которых впоследствии видывал

я напечатанными жирным шрифтом во всех повременных изданиях: -

- и проходил я

в гостиную, где стояли столбы коромыслом сигарного мнения: в

п_а_п_и_р_о_с_н_и_ц_у, в п_е_п_е_л_ь_н_и_ц_у и в красные кресла,

отделанные американским орехом, где тоже сидели все с_в_е_т_о_ч_и, но...

откушавшие свой пирог и опроставшие место; не понимаю и тут: смысл всего

темен мне; но понимаю я жесты движения горластого дымогара; и, уплотняя

словами те жесты вне их яснящих значений, я бы выразил их приблизительно

так, если б мог выражаться: -

- у_м_о_з_р_е_н_и_е, выплетаяся, виснет словами

и дымом из славного рта; и сплетается с у_м_о_з_р_е_н_и_е_м;

м_н_о_г_о_з_р_е_н_и_е умозрений осядет на креслах табачного

копотью, став всезрением мнений; и отлагаются в воздухе

бледноречивые, стылые стразы; скучают: и, поглядев на часы, гость

за гостем, приподымаясь, кряхтит, говорит: -

- "Мне пора..."

И отправляется под карнизы имперского здания: -

- поддерживать

грузы там.

. . . . . . . . . .

Вот, бывало, Покров; вот уж замелькали снежиночки; Пелагея Семеновна

Мозгова заказала себе выездное, зеленое платье; князь Носатинский не

купается; в Университете готовится бунт; и Михайлов день катится: на санях

из метелицы.

Жду я - Помпула: будет он говорить нам о зубе.

. . . . . . . . . .

Повалихинский, Помпул и Усов - еще мне не люди, а ощупи: космосов...

Гуманизма; приоткрывают завесу" они; указуют они... на зарю; оттого-то они

предстают мне впервые в эпоху, когда от меня отступают куда-то: мои

стародавние бреды; и начинает блистать - р_е_н_е_с_с_а_н_с...

Я впоследствии их узнаю как людей; но впервые они вырастают из сумрака

титанически иссеченными в камне на портале огромного Здания: Гуманности и

Свободы; там они мне висят: кариатидами Вечности - в дочеловеческих формах;

они мускулистой рукою сжимают увесистый светоч: и ударяют противников

просвещения: мраморным пламенем.

Перевивы орнаментов, арабески, гирлянды и вазы, полные каменных

виноградин, - дары; и они предлагают их мне; я предчувствую: не оправданны

на меня их надежды; увы - отвернутся они от меня; и поэтому я -

- с опасением

созерцаю: -

- кариатиды подъездов, орнаменты грузных карнизов; и - статуи:

бюст Ломоносова черен и строг; я его где-то видел.


СНОВА ОБРАЗА


Вот подобие моей жизни с Раисой Ивановной: -

- если б мог я сказать, то

сказал бы я так: -

- перед нею проходит настройщик, снимает рояльную крышку;

блистают миры молоточков; и разливается море руладой рояля, -

- где, как

соль, растворяются желтые плитки паркета и начинают кидаться

волнами о стульчик, откуда склоняюсь -

- и вижу: -

- самую подводную

глубину - с двумя докторами: доктор Пфеффер и Дорионов в образах, покрытых

щетиною рыбохвостых свиней, мелодически плавают там на серебряных плавниках

и лысинами старательно роют подводный песочек: -

- вместо кресел - кораллы

там; вместо столиков - гроты; и вместо пепельниц - перламутры; там

брызжут фонтанчики: словом - аквариум: -

- там залегает в песках

аксолотль, дядя Вася; под переливными дишкантами, на глубочайших басах,

Артем Досифеевич Дорионов, там, упирая под боки кулаки, припустился резво за

бриллиантовой рыбкой; и, не догнавши, пускает пузырики кроворотою мордою; и

- потом: он винтами подносится кверху, чтобы высунуть мокрый нос, им

уставиться на меня и добродушно побрызгать алмазным фонтанчиком,

перевернуться и нежиться розовеющим животом -

- и потом: -

- он низринется в

темноводные заросли: залегать в этих зарослях и разгрызать слизняков: -

- Так

слагались мне звуки, бывало: темнеет; и я проседаю - во мраки с кроваткой и

спинкой; Раиса Ивановна издали зачитала под лампой; дремотно; в ресницах

развернуты лучики: белоснежными блесками крылий; там - лебеди: звуки:

переливаются по лазури они; ничего не пойму: -

- то серебряный старичок, в

парике, в лепестистом небесном камзоле, бежит по аккордам на туфлях, смеяся

и плача; и на ходу принимается кушать печеное яблоко он; мне - старинно,

смешно; я его узнавал и потом.

На аккорде споткнется: и бухнет с размаху - он в мраки молчаний; и,

упадая, рассыплется гранями горных хрусталинок и дишкантовою фугой...

А то разразится из ночи весенняя буря; из седопенных дождей зеленеет

нам молнья: -

- мне все кажется, что я - в воздухе, на распластанных крыльях;

переливаюсь в лазурях (и - струнно; и - струйно); и перья, как пальцы,

сияньем проходят по ним; я... заснул.

. . . . . . . . . .

Это все вырастало из звуков: кипело, гремело, рыдало, носилось,

блистало...

. . . . . . . . . .


ЕЛКА


Если бы всему тому - смёрзнуться, то ретивые ритмы бы стали ветвями; а

бьющие пульсы - иглинками; там стояла бы елочка; все мелодийки из нее

вырастали игрушкой; из трепещущих, блещущих звуков сложились бы нити и бусы;

а из кипящих, летящих аккордов - хлопушки; застрекотали бы ломкими бусами

хрустали дишкантов; а басы бы надулись большими шарами из блесков; да,

мелодия - елочка, где дишканты - канитель, а объяснение звуков - возжение

блесков над блесками; Дорионовы, рыбы, гоняются там за орешками; риза мира -

там; и риза мира колеблется.

Если сесть в уголок и прищурить глаза, - разрастается все это звучно; и

трепещущий, блещущий мир восстает; и гоняются красноречивые блески в

яснейших спиралях; и сединится в ясыостях старец; и весь он - алмазный.

. . . . . . . . . .

Помню я: -

- самозвучные половицы скрипели; там от меня запирались:

стучались; в столовую озабоченно пробегали: Раиса Ивановна, мама и папа: с

пакетами; расставлялись там кресла; и думал я, что губастые рожи, а_р_а_п_ы,

уж там: учреждают "в_е_р_т_е_п"; я не спал в эту ночь; к вечеру собирались к

нам гости; дети Ветвиковы подразнили меня перед запертой дверью; явился мой

папа; и распахнул быстро дверь: - в эту комнату блесков, где в сияющей

ясности, из свечей и ветвей рисовались мне б_л_а_г_а и ц_е_н_н_о_с_т_и...

неописуемых, непонятнейших форм; и уже заиграли кадриль; и уже откуда-то

ворвались к нам губастые рожи (две маски); и сам папа мой, переряженный,

появился за ними в енотовой шубе; и - в бумажной короне; велел взяться за

руки; ходил вокруг "елки": мы ходили за ним. После я присел в уголок: и

смотрел на алмазную куколку, Рупрехта; белоглавая, все-то она там глядела из

нитей - задумчивым взором: как п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и; мне казалося, что

на миг явилась т_а с_а_м_а_я Древность, в сединах; мне казалося:

человекоглавое серебро - растечется; и встанет: огромный старик, весь в

алмазах; отслужит обедню; тут меня приподняли к нему; и я сам оторвал от

ветвей мою куколку, Рупрехта.


РУПРЕХТ


Рождество прошло быстро.

Хлопнули все хлопушки. И орехи разгрызены; и бусы раздавлены; золотая

картонная рыбка расклеилась: пополам; уцелел только Рупрехт.

Я поставлю на печку его: на меня он уставится с печки; он уставится,

через кресла, на стол, на паркеты, ковры. Я поставлю под кресло его: и -

глядит из-под кресла. Я его уберу: его - нет; почивает в кардоночке; но все

ждет его: умывальники, кресла, шкафы меж собой говорят:

- "Ушел Рупрехт..."

. . . . . . . . . .

Наша квартира есть память о той стороне, где я не был; в ней - не

бывшее никогда оживает; и Касьяново - в ней; на этажерке фарфоровый пастушок

разговорился с пастушкой... о Рупрехте (где-то он?); а уж Рупрехт алмазится

издали: он уж их видит; он - помнит; нет, он никогда не забудет

Будет, будет: -

- похаживать одиноко в огромнейших комнатах, вмешиваясь

в события нашей жизни; он - покажется здесь; и - покажется там; и даже

пройдет по Арбату, замешавшись в толпе; его видели в кондитерской Флейша; и

в булочной Бартельса; может быть, это - он; а может быть, - это папа (у папы

огромная шапка и шуба: у Рупрехта - тоже) ; может быть, никакого и не было

Рупрехта: -

- Вот он, вон: одиноко стоит там на полке; и слушает слухи о...

Рупрехте; и слушает он мои мысли о нем... Был ли он на Арбате? Этого не

расскажет он мне: никогда не расскажет.


МИФ


Куколка затерялась моя; но я верю в нее; мне Раиса Ивановна шепчет, что

бегает вечерами мой Рупрехт - по замерзшим носам: надирает носы; в пустой

комнате, там, - он стоит, половицей скрипит; и недавно насыпал серебряных

рыбок: в почтовые ящики.

Я прошу показать эти рыбки, настаиваю, а Раиса Ивановна меня уверяет,

что он бегает в вислоухой, енотовой шубе и в шапке из котика; и я забываю

про рыбок.

И - начинаем мы говорить, что... -

- за Арбатом кончается все (знаю я,

что не так это; и все-таки верится); "Б_е_з_б_а_р_д_и_с" - последнее

торговое учреждение; санки, конки, прохожие, как только вылетят за Арбатскую

площадь - у Безбардиса стараются повернуть; и вернуться обратно, чтобы им не

низвергнуться... -

- Под тротуарами, за Безбардисом, -

- на кубовом небе! -

- все

свечечки, свечечки, свечечки; и горят себе, точно звезды: это свечки

огромной, разросшейся елки, которою -

- елкою! -

- мировой старик, Рупрехт,

точно звездными небесами, подпирает... Арбат.

. . . . . . . . . .

Помнится: -

- раз идем по Арбату; навстречу нам - папа; путаясь в полах

огромной, енотовой шубы с полуизорванным рукавом - набегает на нас он,

толкая локтями прохожих, - в огромнейшем меховом колпаке, из-под которого

выставляется веточка ледорогих сосулек - на огромном серебряном усе; над

усом торчит красный нос; на носу - два очка, и это все - добродушно ушло в

шерсти меха (и точно не папа, а... Рупрехт); глядит - и не видит; вместо

елочки прижимает к груди очень туго набитый портфелик; за папой вдогонку - с

углов, переулков, с Арбата, - отставая, перегоняя и полозьями натыкаясь на

тумбы, несутся извозчики; хлопают рукавицами и кричат:

- "Михаил Васильевич..."

- "Барин..."

- "Со мною..."

- "Недорого..."

- "На Моховую на улицу..."

- "Довезу вас скорехонько..."

Мы - кидаемся к папе. Какое там!

Разве папа нас видит? У него запотели очки: он стремительно пробегает,

толкая прохожих и нас - полуизорванным рукавом своей шубы: со сворой

извозчиков.

И вечереет Арбат.

По вечерам - тихолюден Арбат (не такой, как теперь), быстроцветные

огонечки моргают; синеют все стылые ясности, оплотневая в туманность;

туманность - чернеет.

. . . . . . . . . .

Папа бежал к "Безбардису".

И вот думаю: -

- что он, и свора извозчиков будут скоро низвергнуты: в

н_и_к_у_д_а - за "Б_е_з_б_а_р_д_и_с_о_м": и снова появится папа - из-за

"Б_е_з_б_а_р_д_и_с_а ", с кардонками; из кардонок нам выложит всей: яства,

сласти, подарки; совсем папа Рупрехт; и оба они... как попы.

. . . . . . . . . .

Музыка научила, играя, выращивать сказки; и вырастали все сказки -

елового порослью: угол кресла - скала; и на него я вскарабкаюсь; я на нем -

великан; и мне зеркало - водопад.

"Р_у_п_р_е_х_т_ы_": -

- это вот... как -

- жизнь во мне звука; но жизнь

звука во мне - не моя: принадлежит она миру звука, который во мне

опускается: мной играть, как бы... клавишем; переживши тот звук, пережил я

его не в себе, а в существе страны звука, в которую был приподнят - не

вовсе, а до открытой возможности (двери!) подсмотреть звуковую квартиру со

всеми домашними принадлежностями комнат звука; я их не успел рассмотреть; и

по образу и подобию копии комнат в моем впечатлении тотчас же сфантазировал:

образ; и этот образ себе начинаю рассказывать я; и рассказик мой - сказочка;

мои сказочки, собственно говоря, суть научные упражнения в описании и

наблюдении в_п_е_ч_а_т_л_е_н_и_й, которые отмирают у взрослых; впечатления

эти живут и во взрослых; но живут за порогом обычного кругозора сознания;

сознавание взрослого занято кругом иных впечатлений: в них втянуто;

потрясение иногда, отрывая сознание от обычных предметов, погружает его в

круг предметов былых впечатлений; и возвращается детство.

Только этот в_о_з_р_а_с_т - п_о-и_н_о_м_у.

. . . . . . . . . .

Игрушки - аккорды; на аккордах мы ходим; аккордами входим; в

т_а_и_м_ы_е к_о_м_н_а_т_ы смысла.

Мы с Раисой Ивановной безбоязненно отворяли все. двери; и - проходили

по всем з_в_у_к_о-к_о_м_н_а_т_а_м; двери нам открывались; и выходили на

"Рупрехты".

Прохождение комнат - игра: мы, играя, - вернемся.


НЕ ПАПИН, НЕ МАМИН


Университетские "люди", бывало, со страхом косились на мамочку; со

страхом ходила к ней в спальню но вечерам Афросинья-кухарка: со счетного

книгою; мамочка примется: уличать Афросиныо, а папочка примется: выручать

Афросиныо, а Афросинья-кухарка молчит; и на меня покосится (будут ужасы в

кухне!): папочка, - крадется с толстым томиком к дверной щелке: подслушивать

мамочкины недовольства кухаркой, чтобы потом, в нужный миг, повыскакивать

из-за двери - спасать Афросинью.

- "Знаешь ли, Лизочек, - оставь ее!"

А пока же скрипит половицею у приоткрытой он двери; виден: - мамочке,

мне и Афросинье-кухарке: просунутый папин нос; и на нем - два очка.

Мама хмурится: Афросинья-кухарка смелеет...

Дрожу я: -

- будет, будет нам крик; Афросинья, - она на весь дом

прошипит нам котлом; и разговоры подымутся - с тетей Дотей и

бабушкой...

- "Михаил Васильевич: чудак, эгоист!"

- "Не в свои дела сует нос..."

- "Мне он портит прислугу..."

Через два часа после другие уже разговоры:

- "Михаил Васильевич чудак: идеалист!"

- "Светлая, гуманная личность..."

- "Простяк он, ребенок..."

. . . . . . . . . .

Самое страшное начинается: мамочка, разгасяся, меня оттолкнет от себя;

и со слезами в глазах обращается к бабушке:

- "Тоже с Котом вот: преждевременно развивает ребенка; воспитание

ребенка - это дело мое: знаю я, как воспитывать... Накупает все английских

книжек - о воспитаньи ребенка... Ерунда одна... Нет, подумайте: пятилетнему

показывать буквы... Большелобый ребенок... Мало мне математики: вырастет мне

на голову тут второй математик..."

- "Ах, да что ты..."

- "Да что вы..."

Я же тут, уличенный в провинности, начинаю дрожать; одиночество

нападает: все кажется хрупким.

. . . . . . . . . .

Опасения, как бы я не стал "в_т_о_р_ы_м м_а_т_е_м_а_т_и_к_о_м", -

одолевают меня; мне ужасно, что я - большелобый: поменьше бы лобик мне;

хорошо еще, что мне локоны закрывают глаза; их откинуть - все конченоа

страшная, ненормальная выпуклость - лоб - выдается упорно; и лоб -

расширяется: - у меня громадная голова; она - шар.

Воспоминание о "ж_а_р_е" и "ш_а_р_е" (я "ш_а_р_и_л_с_я" в "ж_а_р_е")

опять нападает; сиротливо мое бытие: в беспредельности я - один, окруженный

печами, отдушиной, трубами, из которых за мною полезут: меня взять от

мамочки; там живут - "математики": папа водится - с очень странной

компанией: преждевременно развитой; угрожает она развивать и меня:

п_р_е_ж_д_е_в_р_е_м_е_н_н_о; и мне кажется: -

-

"п_р_е_ж_д_е_в_р_е_м_е_н_н_о_е р_а_з_в_и_т_и_е" уж со мною

случилось, когда-то; я откуда-то "р_а_з_в_и_в_а_л_с_я"; и

"п_р_е_ж_д_е_в_р_е_м_е_н_н_о" выгнался: осиливать пустоту и

упадать (нападает "с_т_а_р_у_х_а" там) в наших комнатах; снова

свился я с трудом; неужели же мне развиться и - выгнаться вон...

уже я проседаю во тьму.


Но э_т_о в_с_е - вечерами...

. . . . . . . . . .

А утром: -

- с папой мне легко и просто; перед уходом на "лекции" обнимает меня;

согревая мне ручки отверстием бородатого-усатого рта, он мне шепчет:

- "Котинька, повторяй-ка, голубчик, за мною: Отче наш, иже еси на

небесех..."

И я повторяю:

- "Отче наш, иже еси..."

- "На небесех..."

- "Небесех..."

Не проснулась бы мамочка!

Я люблю очень папочку; а вот только: он - учит; а грех мне учиться (это

знаю от мамочки я)... Как же так? Кто же прав?.. С мамочкою мне легко:

хохотать, кувыркаться; с папочкой мне легко: затвердить "Отче наш"; с

мамочкою оба боимся мы: придут "м_а_т_е_м_а_т_и_к_и"; с папочкою выручаем мы

"м_о_л_о_д_ы_х л_ю_д_е_й" и прислугу.

Грешник я: грешу с мамочкой против папочки; грешу, с папочкой против

мамочки. Как мне быть: не грешить?

Одному мне зажить: я - не папин, не мамин; а жить - одиноко...

. . . . . . . . . .

Милая Раиса Ивановна!

Мы стоим в хрупком круге: почти на тарелке; она врезана в синерод: и

синерод полушаром встает там, за окнами...

Вот попадаем мы незащищенно носиться -

- "Нет мочи!" -

- И сорвется все:

потолки, полы, стены; папа, мама - провалятся; хрупкий круг разобьется, и

провалится тоже, как хрупкий круг солнца, за окнами: в тучи; а тучи, в

багровых расколах, проходят за окнами; из-за багровых расколов блистает

т_о_т с_а_м_ы_й (а кто, ты - не знаешь).


УЖ И ТЕМНО


Уж и темно: нетопыриными крыльями пронесутся там тени, когда -

перерезая пары, свисты, шепоты, шипы на кухне, полнокровный огонь

перебежит из печи через воздух на стены; и самокрылые светлые косяки

задрожат на стенах... Слушаю: толчея за стеною, на кухне; Афросипья-кухарка

там рубит котлеты; а то снимет железную вейку с печи и забьет кочергою она;

и - действия Афросиньикухарки мне не кажутся ясными; все они -

подозрительны; подозрительна ее лихая рука; и - бородавка под носом,

подозрителен вспученный подбородок, как... зоб индюка; подозрительно жалобен

муж Афросиньи-кухарки, костлявый Петрович, рукою слагающий мне на печи тени

зайчика; говорят: Афросинья давно загрызает Петровича; и кидается на него с

острым ножиком: выгнется ее бело-каленая голова с жующим ртом и очень злыми

глазами; и, ухвативши за спину Петровича, она стащит портки; и вырезает

ножом из Петровича... ростбифы (оттого-то на нем мяса нет: только кожа да

кости), а -

- ломти мягкого мяса малиновеют на столике; и кровоусая кошечка

все косится...

Помню раз: поднималась на кухне возня; и выбегала Дуняша из кухни

поведать нам с плачем, что Афросинья Петровича душит; чувствовалось:

н_е_н_о_р_м_а_л_ь_н_о_с_т_и р_а_з_в_и_т_и_я действий; и -

п_р_е_ж_д_е_в_р_е_м_е_н_н_о_с_т_ь их.

Думал я:

- "Вот оно наступило: преждевременное развитие".

Осознавалося: Петровича уже нет, а есть ломти мяса, малиновеющего под

точеным ножиком Афросиньи, - в шумах и шипах, в парах.

Мы бежим в проходной коридор; мы стоим в коридоре; самозвучная половица

скрипит; переменяясь, ползут наши тени; тени свесились из углов; тени

свесились о потолков; и чернорогие женщины, возникая из воздуха, - угрожают

из воздуха.

. . . . . . . . . .

Кружевные дни на ночи: повторяют себя - на ночи"

- "Ту-ту-ту!"

- "Ту-ту!"

- "Ту-ту-ту!" -

- белоглазая Альмочка лапочкой чешет шерстку.

Красноярая свора огней пробежит по печам: окоптит трубы нам.


МАМИНЫ РАССКАЗЫ


Мамочка, в пеньюаре, положивши на плюшевый пуф алый бархатный башмачок

и дразня им болоночку: -

- ("ту-ту-ту - ту-ту - ту-ту-ту" - белоглазая

Альмочка лапочкой чешет шерстку под мамочкой) -

- как разблещется глазками,

принимаясь рассказывать нам: что она была девочкой, "з_в_е_з_д_о_ч_к_о_й"; и

что дедушка требовал, чтобы мамочкин лобик открыт был; маме былой пять лет;

а тете Доте - два года; и водился за нею грешок: не просилась она из

постельки; дядя Вася тогда становился бездельником;

"П_е_р_е_п_р_ы_т_к_о_в_с_к_и_е" - были куклы; и ездили в гости к

"Б_р_о_б_е_к_о_в_ы_м"; "П_е_р_е_п_р_ы_т_к_о_в_с_к_и_е" сохранились у

мамочки, а "Б_р_о_б_е_к_о_в_ы_х" я изорвал; когда дедушка умер, то бабушка

обеднела, а мамочку вывезли: на предводительский бал; и - появились

"х_в_о_с_т_ы": то - вздыхатели мамочки; где она, там они... двадцать пять

женихов получили отказ; предлагали они свои руки и сердце; получили они:

длинный нос.

Мамочка вышла за папочку: из уважения к папочке; ее приданое - куклы:

"П_е_р_е_п_р_ы_т_к_о_в_с_к_и_е" сохранились еще; а "Б_р_о_б_е_к_о_в_ы_х" я

изорвал...

. . . . . . . . . .

Мамочка переложит, бывало, ножки с пуфа на креслице; и, продолжая

рассказы, она вся откинется к длинной спинке качалки: -

- Мои дяди и тети все

слушались мамочку; зажигались огни в белом зале с колоннами; дедушка -

белый, гордый и полный, в чистейшем жилете, держа руки за спину, - с очень

толстой сигарой в зубах выходил из теней: любоваться на игры.

- "Детки: деточки-деточки... Ангелы-ангелы, ангелы... Ну-ка,

"звездочка": матушка... Ха-ха-ха: хорошо..."

И проходил за колонны...

Иногда затевалась война: и пребольно дирала капризница-мамочка дядю

Васю-бездельника за вихор; и тогда из колонн выходил на них дедушка:

- "Не хорошо: нет-нет-нет... Не хорошо: нет-нет-нет..."

Дедушка не кричал никогда; он покачивал головою.

И дом погружался в молчание: бабушка запиралась на ключ; мамочка, тетя

Дотя и дядя рыдали; прабабушка (мамина бабушка) начинала шептаться с

бабушкой; в белоколонной комнате дедушка проносил гордый лоб: от колонны к

колонне; и без всякого гнева шептал бритым ликом:

- "Нет-нет: так нельзя..."

Приходили в дом гости: Белоголовый и Иноземцев (тот, которого - капли);

приходил и Плевако - талантливый молодой человек; дедушка говаривал им:

- "Покажу-ка вам "з_в_е_з_д_о_ч_к_у"...

Вызывалися дети - петь хором:


"Нелюдимо наше море:

"День и ночь шумит оно.

"В роковом его просторе

"Много бед погребено".


Если кто-нибудь из гостей начинал петь "р_о_м_а_н_с_ы", его

останавливал дедушка, безо всякого гнева:

- "Нельзя, знаете - в н_а_ш_е_м доме: оставьте... Дети тут у меня, Они

- чистые ангелы..."

Пелось:

"Белеет парус одинокий "В тумане моря голубом..."

По вечерам, задрав волосы детям, подводили их к дедушке: подставлять

ему лобики; всякий лобик крестя, приговаривал он:

- "Дай-ка я тебя: в лобик и в глазки..." Занимался коммерцией он;

временами он ездил в Ирбит, приезжая оттуда с мехами; никто из домашних не

знал, что он делает утром в амбаре; с кем торгуется он; и - кому продает;

видывали его, проезжающим по Остоженке, на своей серой лошади, в меховой

большой шапке; и в шубе с бобрами.

- "Это едет вот - Пазухов; он - советник коммерции. Очень почтенная

личность..."

Дедушка мало знался с гостями; запирался с двумя докторами: Белоголовым

и Иноземцевым; над молодым человеком, Плевако, подшучивал он; и - заходил он

к прабабушке перед сном со свечою в руке: рассказывать каламбур и зачем-то у

ней взять бумажку...

. . . . . . . . . .

Так, бывало, нам мамочка, разблиставшись глазами, часами заводит

рассказы, положивши на плюшевый пуф алый бархатный башмачок; я, бывало,

заслушаюсь; белоглядные окна - заслушались тоже; белоглазая Альмочка

лапочкой чешет шерстку под мамочкой.


ТИХОНЯ


С паночкой говорить мне нельзя: а то мамочка скажет: - "Да он

преждевременно развит..."

Ну-ка - буду-ка я кувыркаться! И ну-ка: на мамочку поползу, как

болоночка, прямо к плюшевой туфельке - ее нюхать; и, приложив ручку к

спинке, лукаво виляю я маленьким хвостиком.

Я - себе на уме...

Мамочка рассмеется и скажет:

- "Ребенок..."

И похлопает меня, как собачку: и подкину ножками... Весело!

Если бы я ее расспросил, что такое "оно", что встает в уголочке, и что

такое там "мыслится", - то она бы сказала;

- "Нет, он - математик".

И поднялся бы у нас разговор о большом моем лбе.

Этот "лоб" закрывали мне: локоны мне мешали смотреть; и мой лобик был

потный; в платьице одевали меня; да, я знал: если мне наденут штанишки - все

кончено: разовьюсь преждевременно.

. . . . . . . . . .

Кувыркаться я очень любил: и любил я подумать; вот только - подумать

нельзя:

- "Ни-ни-ни..."

Кувыркался я для себя: и еще больше... для мамочки.

Мне не нравились разговоры: о воспитаньи ребенка; пересекались на мне

тут две линии (линия папы и мамы): пересечение линий есть точка;

м_а_т_е_м_а_т_и_ч_е_с_к_о_й точкою становился от этого я: я - немел; все -

сжималось; и - уходило в невнятицу; говорить - не умел и придумывал, что бы

такое сказать; и оттого-то я скрыл свои взгляды... до очень позднего

возраста; оттого-то и в гимназии я прослыл "дурачком"; для домашних же был я

"Котенком", - хорошеньким мальчиком... в платьице, становящимся на

к_а_р_а_ч_к_и: повилять им всем хвостиком.

Но стояло в душе моей:

- "Ты - не папин, не - мамин..."

- "Ты - мой!.."

- "Он" за мною придет.

. . . . . . . . . .

Светлоногий день идет в ночь: чернорогая ночь забодает его.


ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГНОСТИК


Белую лилию с розой,

С алою розою мы сочетаем.

Вл. Соловьев


ДРЕВО ПОЗНАНИЯ


Вот Раиса Ивановна -

- милая! -

- из кургузых лоскутиков делает шерстяной

червячок: красный, красный такой!..

- "Was ist das?"

- "Das ist die Jakke..."

Глядя искоса на меня, наклонилась она к шерстяным красным тряпкам:

смеется и клонит свой локон в мой локон.

"_Яккэ_", "_Яккэ_" - какое-то: шерстяное, змеёвое; ничего не пойму -

хорошо!..

Папа раз к нам пришел; наклонился над лобиком толстеньким томиком в

переплете; прочел мне из томика - об Адаме, о рае, об Еве, о древе, о

древней змее, о земле, о добре и о зле: -

- и я думаю: -

- об Адаме, о рае, об Еве, о древе, о древней змее, о земле, о добре и

о зле; и мне ясно уже: шерстяная змея моя - "_Яккэ_"; -

- бывало, сшивала

Раиса Ивановна красненький шерстяной червячок из кургузых лоскутиков.

. . . . . . . . . .

Сплю: -

- из кургузых и узких лоскутиков строится ночью какой-то

особенный, свой, нарастающий рост: рост лоскутов разроится багровыми

краснолетами, ходит огромными строями очень громких алмазиков и азиатскими

змеями, лживыми мигами; близятся - пухнуть в огромных рассказах -

- о старом

Адаме, о рае, об Еве, о древе, земле! -

- обо мне: о добре и о зле! -

- Начинаю

мечтать; принимаюсь кричать; -

- и Раиса Ивановна встанет унять меня, взять

меня спать: на постельку к себе; я не сплю; я - молчу: чуть дышу; мне -

- и

мило, и древне, и жарко, и грозно, и грустно; -

- ужасно сжимая мне грудку,

ужасные сжатия в грудку опустятся чувствами: пухнуть... И все начинает опять

мне кричать в очень громких рассказах; сквозь милое, древнее, крестное древо

прорежется: -

- ясно: -

- уже не Раиса Ивановна дышит со мною тут рядом, а

пламя тут пышет -

- "_оно_!" -

- ужасаюсь и чувствую: произрастание, набуханье

"его" - в никуда и ничто, которое все равно не осилить; и -

- что это?

. . . . . . . . . .

"Оно" - не было мною; но было мне, как... во мне, хоть - "во вне": -

- Почему "_это_?.." Где? Не "_оно_" ли уж Котик Летаев? "Где я"? Как же

так? И почему это так, что у "него" не "я" - "я"? -

- "Ты не ты, потому что рядом с тобою - какое-то: жаровое такое...

- "Не Раиса Ивановна - грозовое, глухое "оно"...

- "Вот "оно" - набухает: растет стародавнею жизнию...

- "Тело!" -

- Так бы я уплотнил словом странные строи из мыслей моих в

том глотающем, лезущем, суетном, водоворотнопустом: и я - вскакивал;

вскакивала и Раиса Ивановна.

- "Was ist das?"

Схватывала, прижимала к себе; но объятия начинали казаться какими-то

стародавними пламенами; ураганное состоянье сознания в натяжении ощущений

моих начинало носиться во мне крыдорогими стаями...

- "Jakke!.."

. . . . . . . . . .

"Это, - думал я, - рост"; "это, - думал я, - древо познания, о котором

мне читывал папа: познания -

- о добре и о зле, о змее, о земле, об Адаме, о

рае, об Аггеле..."

По ночам поднималось во мне это древо: змея обвивала его,


КРАСНОРЕЧИВЫЙ МИГ


"Я помню все: тот миг красноречивый,

"Которым вы свою любовь открыли..." -

- Свершилось: я

вспомнил!

. . . . . . . . . .

Это было под вечер; и мама была у Гутхейля: вернулась с романсом; меня

брали к Дадарченкам; и вернулся я с маленьким, крашеным, деревянно пахнущим

клоуном; и - та же обложка романса; в красноречивых разводах: клоун же был -

полосато-пятнистый: и желтый, и красный.

Он без слов на меня посмотрел; и без слов мне сказал;

- "Вспомни же!"

Мама пела: -


- "Я помню все: тот миг красноречивый..."


Красноречивый мой клоунчик; и - певучий мамочкин голос - все вспыхнуло

мне ярко-красным: мне милым, мне древним; и что-то затеплилось в грудке,

сжимая мне грудку: -

- Он пришел - ко мне:

Меня взять, меня взять -

- и увести за собой:

- "Не забудь!..

- "И возьми!..

- "В свою красную комнату!.." Красноречие течет к нам оттуда!

. . . . . . . . . .


"Которым вы свою любовь открыли..."


Клоуна подарила мне Соня Дадарченко - девочка с длинными волосами и

какая-то вся, как мое пунцовое платьице, о которое мне приятно тереться,

которое хочется мять, -

- а пунцовый наш абажур с двумя глазами совы и совиным клювом

красноречиво посматривает! грустным, ласковым, древним:

- "Не - папин, не - мамин..."

- "Я - Сонин..."

Он же, клоунчик, все зовет:

- "За ним - все, все, все!"

И - ослепительна будущность: моей любви... - я не знаю к чему: ни к

чему, ни к кому: -

- Любовь к Любви!


- "Я помню все: тот миг красноречивый,

"Которым вы свою любовь открыли".


Желто-красные пятна заката - в черноватеньких облачках: догорели -

- последние!

- "Мой леопардовый клоунчик!.."

. . . . . . . . . .

И я - мыслю без мысли: -

- Раиса Ивановна, милая, там иголкою делает:

"красненький шерстяной червячок";

- "Was ist das?"

- "Das ist die Jakke".

Как же мог я забыть. _Яккэ_ - красненький шерстяной червячок в красной

комнате клоуна: -

- когда время окончится, будет... комната клоуна; там он

делает _Яккэ_ - всем, всем!..

Он - за мною, ко мне, - меня взять: в свою красную комнату!

Я прижался к нему: и он пах деревянным; уже убегаю: решение роковое -

-

я завтра утром: к нему!..

- А пунцовый наш абажур с двумя глазами совы красноречиво посматривает:

я - не папин, не - мамин; я - даже, не Сонин; я - клоунов.

Пунцовые отблески гонятся:


"Я помню все: тот миг красноречивый,

"Которым вы свою любовь открыли".


. . . . . . . . . .

Засыпаю: и клоунчик - желто-красный! - до ужаса узнанным ликом без

слов:

- "О, вспомни!..

- "Ведь это - я!..

- "Старая старина!.."


СОНЯ ДАДАРЧЕНКО


Соня Дадарченко -

- в желтых локонах, с бледным бантом: какая-то вся -

"т_е_п_л_о_т_а", которую подавали нам в церкви - в серебряной чашке, -

- ее

бы побольше хлебнуть:

не дают! -

- в желтых локонах: из-под них удивляются два фиалковых глаза

на мир; опустились безмолвно в меня, прожигая меня, бархатен и ластясь -

- и

милым, и древним! -

- и мне изнутри вылагая грудь - чашу, в которой,

колышется сердце фиалковой синью и ширью, чтоб малым алмазиком звездочка

прокатилась туда бы... Сияющим ощущеньем тепла; -

- и все это вносится

взглядами Сони Дадарченко, девочки в желтых локонах, о бледным бантом.

Подходит ко мне;

- "Ты - не папин!..

- "Не - мамин!..

- "И ты - не Раисин Ивановнин,

- "Мой!"

И хочет вести за собою - туда, куда катится звездочка малым алмазиком.

Убегаю за ней.

. . . . . . . . . .

Но она - от меня: прямо в дверь.

Деревянная дверь в долгих складках портьеры свисает сребристыми

струями; а струи слетают блистающим током: туда -

- улетает она!

Оттуда - просунулась Сонечка: лобиком, локоном, глазками, бантиком, в

блесках и шелестах -

- милая!

Все, что было, что есть и что будет: теперь между нами: но локоны,

лобик и бантик пропали; и нет ничего! рябь.

И - утекло все, что было.

Ничего и не было: струи.

Что же это такое, что - есть?

Соня Дадарченко - е_с_т_ь: ничего больше нет.

. . . . . . . . . .

Она водилась меж кресел: садилася в кресло; и раздавалось оттуда, из

складок портьеры;

- "Ау!"

И я, тихий мальчик, сидел перед нею, - в малиновом кресле, с поджатыми

ножками: все, что случится, что есть и что было, опять возникало меж нами;

Сонечка не посмотрит, бывало, своими алмазными глазками; у нее закушена

губка, дрожащая от улыбок, когда она, отталкивая меня от себя своей ручкой,

мне что-то такое лепечет -

- про Диму Илёва, которого у Дадарченок видел я и которого невзлюбил:

- "Не папы-мамина я...

- "Не твоя я.

- "Я - Димина..."

А сама улыбается ясненьким личиком. Это ясное личико - мило,

Целую ее.

. . . . . . . . . .

Пятна заката в окне догорают: последние!

Сумерки.

Сонечку я не вижу, но - знаю, что там, из угла, два фиалковых глаза

безмолвно проходят в меня, бархатен и ластясь мне синью и ширью -

- куда -

-

самоцветная звездочка... скатится!..

Косяк пурпура - на стене; косяк пурпура - на полу: там - закат, на

который глядят...


ЗАКАТЫ


В эту пору впервые мне и открылись закаты...

Закат: -

- все отряхнуто: комнаты, дома, стены, тучи: все - четко; все -

гладко; земля - пустая тарелка; она - плоска, холодна и врезана лишь одним

своим краем -

- туда! -

- где из багровых

расколов блистает он золотом, -

- тянет нам руки из-за багровых

расколов: и руки, желтея, мрачнеют и переходят во тьму: -

- все -

отряхнуто: комнаты, дома, стены, тучи: все - четко; все гладко; земля -

пустая тарелка; она - плоска, холодна и мы - в хрупком круге -

- почти на

тарелке! -

- А кто-то стоит и глядится из полосатых закатов, чтобы уйти в

стародавнюю, черную, зонную Древность; и до ужаса узнанным ликом -

- говорит

мне без слов:

- "Вспомни же!..

- "Ведь это - я: старая старина..."

. . . . . . . . . .

Уже ширятся огромные очи ночи; и восстает она, ночь; и - страшное,

роковое решение, -

- улыбался, -

- томной тайной приходит: -

- и мне кануть с

ним: отблистать в серной Древности: -

- "За ним!" -

- "Все!" -

- "Туда!.."

. . . . . . . . . .

Но световые пятна заката уже потухают; желто-красною леопардовой

шкурою...


ПРИХОД... ОТ ГУТХЕЙЛЯ


Я не верил ночам: -

- красноярая свора огней, мне казалось, неслась по

печам: накалять печи нам... -

- Там, бывало, зиял раскаленный оскал... -

- Я

кричал над раскалом:

- "Спасите!..

- "Нет мочи!.."

. . . . . . . . . .

Красноречивые миги случались, -

- И если бы уплотнить мне при помощи

слов эти миги! -

- Когда понимания, мысли, понятия начинали кричать очень

громко и пухнуть в огромных рассказах; а вещи немели, струясь и расплавленно

утекая, чтоб Вечность, как вещь, возникала в летучем безвещии: и - объясняла

себя -

- очень тихим звонком к нам во входную дверь -

- (ни глазами, ни ухом

его не уловит никто, потому что спадают очками глаза; уши, тоже, - не уши:

наушники) -

- звонок, знаю я, - от Гутхейля; Дуняша бежит отпирать: кто-то -

желтый и красный - древнеет, как прежде, в дверях перед дрожащей Дуняшею; -

-

подает картонную карточку с красным крапом; на другой стороне - т_у_з

ч_е_р_в_е_й: - это сердце мое; пламенеет оно; решено, суждено: пронзено! -

-

а картонная карточка капает красным краном нам на пол,

Клоун кланяется: -

- кипарисовой, деревянной рукою откроет он деревянные

двери столовой: половою щеткой окрасит бестенные стены; красноречивые миги в

спокойных покоях растут на обоях кровавыми крапами, точно древнее древо: -

-

красноречивые карусели кипят; кипятками калят: колесят краснолетом; и он -

пролетел в коридор: бьет в упор: -

- фыркнул фейерверк азиатскими змеями:

тетками. Тетки тикают!

- "Ай!

- "Помогите!

- "Спасите меня.

- "Унесите от теток!" -

- Так бы я закричал, если б мог; так кричать я

не мог: и я - вскакивал; вскакивала и Раиса Ивановна из белеющих простынь: и

- чиркала спичкой; и вспыхивал ярый мир; темнота исходила багрово расколами.

. . . . . . . . . .

Утро.

Детская. Девять: не двигаюсь... Десять!

Довольно.

Там, бывало, Раиса Ивановна заволнится сквозной рубашонкой; белеет

босою ногою; покрадется с черным чулком и с фланелевым лифчиком:

- "Кофе готово!"

Упираюсь коленом в колено ее.

Она - милая, мягкая: мну ее; -

- будто мягкое платье мое, с крупным

кремовым кружевом, о которое так приятно тереться и которое так приятно

трепать, мять и рвать -

- ее стисну: повисну на ней; и - затихну.

. . . . . . . . . .

Рукомойники плещут, по лощатся; мылятся руки - до локтя; намылены -

личико, лобик: до локонов; все - яснеет.

И ясно.

Припоминаю сегодняшний сон, то есть красную комнату клоуна: в красной

комнате клоуна древняя змея, Я_к_к_э, - ждала.

Может быть, еще ждет.

Жутко и чутко: жужжат рукомойники; отжужжали! иду коридором - туда!

может быть, она - там.

Но, бывало, войду - погляжу; безвременное временее? вещами.

Столовая - мерзленеет; стенным отложением, точно надводными льдами -

-

на легких спиралях, с обой, онемели давно: лепестки белых лилий легчайшим

изливом; кружевные гардины, как веки, тишайшие нависли, как иней; смотрю: -

-

и окнами, как глазами, без слов отвечаю" мне стены; и - бледноглазая

ясность: покроет покоем.

. . . . . . . . . .

У Дадарченок была елка: -

- Христофор Христофорович Помпул, влезая на

стул, начинал очень громко кричать, отцепляя хлопушки, бросая их детям;

Николай Васильевич Склифосовский, чернобородый, веселый, сгибаясь под ветви,

ловил те хлопушки; свечи таяли, заструясь и расплавленно утекая в безвещие;

и безвещие трепетало огромнейшим световым ореолом вкруг елочки, объясняя

себя очень громким звонком -

- мы уж знали: то - ряженый; фыркал бенгальский

огонь; в комнату вбегал клоун: и желтый, и красный, но... в масочке.


ТАМАРА


Полиевкт Андреевич Дадарченко раз с Еленой Кирилловной, Сониной мамой,

- читали: какое-то такое... свое.

Не пойму: хорошо!

Понимаю одно я - "Тамара".

И - Т_а_м_а_р_а сидит; и - Т_а_м_а_р_а молчит: перед окнами; в окнах -

стылое небо: дрожит; и -

- самоцветная звездочка, -

- в звездолучие ширяся,

падает из огромного синерода, настоя из блещущих звезд, становяся -

дву-

лучием: -

- перемещаются два луча вокруг диска; диск - ширится; и - лебединые

перья свои протянул он к Тамаре, лаская Тамару сияющим ощущеньем тепла;

описывал дуги над нею, начался над нею в темнеющем воздухе: -

- и - Тамара

сидит; и Тамара молчим перед окнами; в окнах стылое небо дрожит, а какое-то

в ней "с_в_о_е" - запевает:


"Я тот, которому внимала

"Ты в полуночной тишине..."


Полиевкт же Андреевич, Сонин папа, окончил тут чтение, приподымая на

нас толстый нос, ущемленный пенснэ.

Полиевкт Андреевич, из-за книги прояснись, ко мне наклонялся подчао

великаньим лицом с преогромною лысиной:

- "Тоже слушает!.."

- "Нервный мальчик какой..."

И принимался меня он подкидывать на огромных, тяжелых ладонях; и

напевал громким басом:

- "Ша-ша...

- "Антраша!..

- "Ша-ша-ша!"

А когда опускал меня на руки он, то смотрел я на два бирюзеющих Сонина

глаза; Сонечка, клонясь из качалки, меня целовала; но я, -

- простирая над

Сонечкой руку, - я пел:


"Я тот, которому внимала

"Ты в полуночной тишине..."


Быстротечное небо кипело, дрожало, дышало, переливаяся звездочкой.


КЛОУН КЛЁСЯ


Поликсена Борисовна Блещенская появлялася в бьющихся, вьющихся лентах:

черноглазая, с черной мушкой на щечках; прядали пышные перья: белело боа;

точно небо на ней, стрекозящая сетка стекляруса вся кипела, дрожала, дышала,

переливайся блеснами.

Поликсена Борисовна, обнимая мне мамочку, сопровождала слова многим

смыслом, передо мною гонимых значений.

Я вникал в те значенья: -

- являлась не наша вселенная, где и я был

когда-то: как знать - до рождения? Слушая речи Блещенской,

закрываю глаза -

- встают комнаты Блещенских: это - комнаты

Космоса, где клокочут лучи миллионами светлых пылиночек: где -

-

Валериан Валерианович, черноусый, в мундире - со шпагой, встает

из-за кресла пред ярким камином - с бокалом шампанского... -

-

Валериан Валерианович, поднимая бокал высоко, запевает:


"Ах, сколько надежд дорогих..."


Выпивает бокал; разбивает бокал. Длинный же Клёся, который не Клёся, -

а - Костя ("Клёся" - прозвище Кости) - маленький, юркий и пестрый, подхватит

уже:

"Сколько счастья!"

. . . . . . . . . .

Эти речи о "К_л_ё_с_е", о "К_л_ё_с_ь_к_е", о "К_л_ё_с_и_н_ь_к_е", - без

которого Блещенские не могли обходиться, который пришел к ним зажить, им

устраивать сферу света -

- за сферою - сферу! -

- кружить эти сферы: все речи о

"К_л_ё_с_и_н_ь_к_е" сопровождали мне воспоминания маминой жизни у

Блещенских: -

- где за круглым столом подают "к_р_е_м-б_р_ю_л_э" в виде

формочки с выступцами, где за круглым столом сидят д_я_д_и и

т_е_т_и перед зажженными канделябрами: -

- мне казалося: -

- гости те

- Азаринов, Миловзориков, Глянценроде, Гринев - быстро выскочат

из-за кушанья и, схватив канделябры, вдруг пустятся в пляску они,

угоняемые под арку, раскрытую Клёсей, - туда -

- где их всех

поджидает драгун: "д_р_а_к_о_н" Даков - в розово-рдяных рейтузах,

с женою, цыганкою, в бархатном платье: все - Клёся устроил,

смеется, с гитарой в руке:

- "Сколько счастья!"

- "Надежд дорогих"... -

- хохоча, подхватывает Валериан Валерианович; и

в его прытко прыщущим шипром кропит уже дама - цыганка.

. . . . . . . . . .

Эта жизнь не есть наша: а - Блещенских; прытко прыщется шипром и

блеском, разбрызганным Клёсей вокруг, за который ему Валериан Валерианович

платит: п_р_о_ц_е_н_т_ы...

Что такое проценты?

Не знаю...

Вероятно - горючее вещество; керосин, антрацит, или... уголь...

Валериан Валерианович посылает лакея - за угольным, тяжелейшим кулем; куль

приносится... Клёсе; и - жжет его Клёся, превращая горючее вещество в дым и

блеск. Этот Клёся - искусник: кудесник, чудесник! Вечно бегает по дому,

поклонялся блеску и треску; и - кланяясь куклою; клоун - он.

Клоун Клёся есть кукла; он - куплен: уступлен; он - в кардонку,

скривленный, уложится ночью: на беленьких стружечках!

Встает же с зарею.

Он завел себе бубен: повесил на стенку себе; этот бубен есть -

"г_о_н_г": гонг - гудит.


СУЩЕСТВО ИНОЙ ЖИЗНИ - ОГНЕВ


Клоун Клёся есть кукла не нашего мира: колдун!

Он - заведует освещением.

У него есть волшебный фонарь: из него пропускает струею на стены

цветные свои перспективы... с цыганами, с тройками, - даже: с известнейшим

тенором оперетки, Огневым, поражая им - всех: -

- особенно Поликсену

Борисовну!..

Сотворенный клоуном Клёсей Огнев появляется в окнах одной фотографии в

виде демона, поражая Москву (всю Москву!): -

- это все завел Клёся -

- жизнь

катится им колесом на кипящих, огневых спиралях; и Валериан Валерианович

именно оттого и сгорает, что Поликсена Борисовна - в свете: в мазурочном

носится пульсе - летающим, блистающим колесом, но -

- пульс этот Клёсин: -

- он

знает, что знает; двусмысленно улыбаяся, катит карету словесных значений -

под арку: -

- в театр!-

- где Огнев! И закрываясь в карете б_о_а -

- нападающим

на людей! -

- Поликсена Борисовна внемлет вещаниям жизни, подсказанным

Клёсею.


СМЫСЛЫ ЖИЗНИ


Валериан Валерианович есть полено, объятое пламенем; он рассыпался

головешками; головешки алеют, мутнеют: чернеют, сереют - их нет! Фу -

развеятся!

Много поленьев.

Сегодня сгорело одно; разгорится другое назавтра.

Твердое основание жизни расплавлено Клёсею: многообразием катимых

значений: -

- а карета все катится - катится - катится на четырех колесах: в

оперетку! И, закрываясь боа, как змеей, в ней, в карете, сидит Поликсена

Борисовна: с черной мушкою, в перьях.

. . . . . . . . . . .

Огнев: -

- вытаращивая свое черное око со сцены, косится давно в бенуар:

Поликсена Борисовна - там; загорелась румянцами от Клёсиных объяснений

двусмыслицы; понимания здесь - блески глаз.

. . . . . . . . . . .

Так бы я уплотнил смыслы слов, передо мною встававших в то время, когда

-

- Поликсена Борисовна появлялась блистательно в бьющихся, вьющихся лентах,

белея боа, как змеей, обнимала нам мамочку и уводила с собою в карету: -

-

казалося: -

- что карета помчится в театр (то есть, в то, чего не было, что

тем не менее существует); в суть иной формы жизни; карета уже улетает; за

ней - ряд огней: убегающих дней: -

- в рой теней!

. . . . . . . . . . .

Клоун Клёся хоронится там, - в туманных огнях: набегающих днях; Клоун

Клёся погонится на черноярых конях,


НЕЛАДЫ


Когда Серафима Гавриловна переехала в Гавриков переулок, то нам начали

назревать нелады; нелады назревали давно; по углам, по стенам: -

- все-то

шорохи, шепоты: Серафимы Гавриловны с тетей Дотею:

- "То же вот: эти нежности..."

- "Отнимают ребенка от матери!.."

- "Воображают, что - их!" -

- что-то тетино-дотино

возникает; и - вот:

- "Неестественны нежности эти: развитие это!.."

- "Наш Кот: не - их!"

- "Произвели бы на свет его сами".

- "А тоже вот!"

- "Воображают, что - их".

- "Затесалися в дом посторонние личности!" -

- что-то

тетино-дотино возникает; и видно из окон, как черные галки летают над

прутьями.

Мамочка тут заплачет; и - скажет:

- "Мой Кот: сюда!"

А Раиса Ивановна - в слезы.

И уже скрипит половица: у приоткрытой двери; и нам виден уже: папин

нос; и на нем - два очка; и он смотрит оттуда.

- "Знаете ли, Серафима Гавриловна, да и вы, Евдокия Егоровна, - не

хорошо восстанавливать мать на воспитательницу, так сказать..." -

- и Серафима Гавриловна уезжает от нас, в свой коричневый особняк:

смутно сыплются смыслы:

- "Мой - Кот!"

- "Кот - сюда!"

Пуще прежнего примется плакать Раиса Ивановна; шорохи, шепоты пуще

прежнего примутся; пуще прежнего плачу в окно - за окно: в ясноглавое

облако.

- "Ай, ай, ай..."

- "Мой Лизочек: напрасно ты это, Лизочек".

Папа мой повздыхает; и вот - убегает обратно; уткнуть нос в очках в

свои листики и в корешки пыльных книжек; и - там горестно шепчется.

- "Дифференциал, интеграл!" -

- тах-тах-тах! -

- барабанит он по столу

пальцами. Или же: -

- он в распахнутом, пыльном халате бьет пыльною тряпкою

по толстеньким томикам; или же: -

- он без толку и проку забр_о_дит,

отбарабанивая по углам, по стенам; и - махая линейкой; очень-очень нам

грустно! Раисе Ивановне, мне.

Очень-очень нам грустно!

Нам болоночка Альмочка все-то тявкает в спины; она - загрызает щеняток;

Серафима Гавриловна, Афросинья - вот то же: грызутся.

- "Что -

- то -

- те -

- ти -

- до -

- ти -

- но!" -

падают капельки в рукомойнике. Грустно!

Мы сидим: голоса Раисы Ивановны мне не слышно; сидим: никакого события

нет; да и нет - ничего; те же будни; перемогается в лепете капелек время;

Раиса Ивановна, милая, - с перемученным, мертвенно-бледным лицом, тут сидит;

а - дозирающий лик тети Доти из зеркала подымается; по краям серых стен

повалили на нас бестолковые толоки: Афросинья рубит котлеты.


УЖАС ЧТО!


Произошло ужас что: долго мамочка плакала; папа наш, заскрипев на весь

дом, громко крался к ней в комнату - разговаривать: наклонялся к мамочке

бородатым-усатым лицом, на свой выпуклый лоб приподнявши очки, приговаривал

он и поглаживал мамину руку огромной ладонью:

- "Лизочек, друг мой: я всегда говорил - пустота жизни Блещенских не

была наполнена, мой Лизок, никаким содержанием".

- "Не говорите: ужасно!"

И мамочка, закусив губку зубками, заходила по комнатам, шелестя своим

креповым трэном; за ней ходил папа: с линейкой в руке; приговаривал он:

- "Я всегда говорил".

Слушал я с замиранием сердца: я понял: -

- вот что: -

- Клоун Клёся давно

уговаривал Поликсену Борисовну дать свиданье Огневу:

- "Ах нет, ни за что", - отвечала ему Поликсена Борисовна;

но согласилась она, не снимая ротонды, боа и перчаток, заехать к

Огневу; Валериан Валерианович это знал: поджидал у подъезда ее:

хохотал; Клоун Клёся - был с ним: хохотал Клоун Клёся.

Неправда!

Валериан Валерианович убежал в тот же день догорать: в Ремешки,

то есть там, куда-то, - за Пензу.

. . . . . . . . .


"Сколько надежд дорогих!

"Сколько счастья!"


. . . . . . . . .

В комнатах Блещенских, по словам моей мамочки, потушили огни; там

живет только К_л_ё_с_ь_к_а. Из Трубниковского переулка нам виден уже

особняк: в темных окнах опущены шторы; эти темные окна недавно еще были

светлыми окнами; эти темные комнаты были: комнаты Космоса; ныне комнаты

Космоса - темнота, пустота, о которой сказал с раздражением папочка:

- "Пустота жизни Блещенских, мой Лизок, не была наполнена никаким

содержанием".

. . . . . . . . .

Содержание это - мое; я - наполнил им все.

Смыслы слов обманули; и таимые комнаты Космоса оказалися темными

переходами -

- комнат, комнат и комнат, -

- в которые если вступишь, то не

вернешься обратно, а будешь охвачен предметами, еще не ясно

какими, но, кажется, креслами в сероватых, суровых чехлах,

вытарчивающих в глухонемой темноте; там, оттуда -

- гремит гулкий

шаг; клоун Клёся там водится: он похаживает, погромыхивает; и - кричит нам

оттуда:

- "Ах, ах!

- "Сколько счастья?"

И меряет счастье - аршинами; если что-нибудь вспыхнет там, - клоун

Клёся потушит; -

- чувствую невозможность так жить; не прорастают понятия

смыслом: клоун Клёся мне все потушил - навсегда; и мой космос -

- страна, где

я был до рождения! -

- мне стоит серым, каменным домом с колоннами и

пустоглазыми окнами в глубине Трубниковского переулка. Раз с Раисой

Ивановной проходили мы там; шла фигурка - с крыльца: в переулок; длинный нос

она прятала в свой барашковый воротник, нахлобучив на лоб свой колпак из

барашка: то был клоун Клёся.


НЕЛАДЫ - ВСЕ ЕЩЕ


Тетя Дотя и бабушка толокли все еще толчею; смыслы слов смутно

сыпались; мамочка в кремовом кружеве тут ходила; бирюзела глазами на нас; а

Раиса Ивановна - поникала все ниже и ниже у окон: поплакать.

Бывало вот: -

- легкие локоны льются; поплачет, поплачет она;

напоминанием, как весной, надо мной, нежно никнет она; и вот -

снежно: -

- леденеет морозом алмазная лилия; уж и солнце садится; и

лилия прогорает: легчайшими переливами; и лилия, алым кристаллом блистая,

погаснет. Темно.

И уже скрипит половица у приоткрытой у двери; папин шаг; папа наш,

заскрипев половицею, громко крадется в комнату: утешать Раису Ивановну и

меня от назойливых шепотов Серафимы Гавриловны - мамочке: будто бы меня

отнимает от мамочки наша Раиса Ивановна; зажимает папочка ручку в большие

ладони: посмотрит, -

- и на усатого-бородатого рта надувает тепло под

рукавчик; он - шепчет про небо: под небом все сгладится.

Эдакий он неловкий - зачем он скрипит половицею?

Он напортит нам все!

Нас, наверно, подслушают; и - Раиса Ивановна будет плакать опять.

. . . . . . . . . .

Ночь: все - пусто; огни потолками проходят: застыли они, кружевея; и -

комнаты, как ковши: зачерпнули за окнами мраку; и, как ковши, - полны мраку;

Серафима Гавриловна спряталась в листьях лапчатой пальмы: пугаюсь темнотного

шепота.

Знаю я, что -

- Раиса Ивановна плачет в кроватке: трясется матрасик под

ней; и я - к ней из кроватки: поплакать вдвоем.


БОА


Папа снова пришел; наклонился над лобиком толстеньким томиком; и

прочел: -

- об Адаме, о рае, об Еве, о древе, о древней земле, о добре и о

зле: обо мне: -

- мне бы надо трудиться, учиться, молиться, чтобы мочь

зарабатывать хлеб наш насущный: и денно, и нощно.

- "Хлеб наш насущный даждь нам днесь! И остави нам долги наши, якоже и

мы..."

. . . . . . . . . .

Воспоминание о потерянном рае гнетет; и я - ходил в Рае.

Где он?

Был под веками он: прыщущим пламенем разверзалося древнее древо ветвями

из молнии, огненностью задевая меня; световая смоковница силами крепла; глаз

оттуда смотрел, раздвигаяся, лепестясь мне цветком; голубой цветок цвел;

древо жизни мое покрывалось цветами; золотое яблоко зрело; и вот: облетело

оно; как и старый Адам, - изгнан я; изгнана Поликсена Борисовна из

Трубниковского переулка; я боюсь, что Раиса Ивановна будет изгнана тоже; мне

надо: и денно, и нощно молиться: -

- трудиться, учиться! -

- чтобы мочь

зарабатывать хлеб.

- "Даждь нам днесь".

Поликсене Борисовне, знать, недаром белело боа; боа - змей; да, о_н_о -

обвивается вокруг древа из блесков; оно водится в старых косматых лесах; и

зовется ужасно: "Constrictor..."; там, в косматых лесах, состоящих из

блесков, - боа извивается.

- "Избави нас от лукавого!"

Поликсена Борисовна не сняла при Огневе ротонды, боа и перчаток, и все

ж была изгнана; что же было бы ей, коль ротонду сняла бы она?

Раз я видел Дуняшу: она - раздевалась; смотрел на Дуняшу, какая такая

Дуняша - без платья: она - длинноногая.

Дуняша же вдруг рассмеялась; и мне пригрозила:

- "Ни-ни!"

Я расплакался: стало мне стыдно.

. . . . . . . . . .

Как же так?

А Раиса Ивановна каждый вечер снимает с себя свое платье; и - нижнюю

юбку: при мне! Снимает чулочки: стоит в рубашоночке; даже: берет меня спать.

- "Ай, ай, ай!"

- "Что ей будет за это?"

В ожидании катастрофы я жил: световая смоковница силами огненно крепла

в фейерверк молний - под веками: зрели ветви; и голубой цветок зрел; но

з_м_е_я там таилась.

В ожидании катастрофы я жил; она и случилась однажды; мы - Раиса

Ивановна, я - были изгнаны; я - из светлых миров; а она - на Арбат: за

Арбат.


ВОСПОМИНАНИЯ


Небывалая грусть охватила меня; -

- с ней, с Раисой Ивановной, было

связано все, что есть; и - предметы, события, комнаты Мне менялись мгновенно

от ее о них мнений: -

- круглота, деревянная голова, мне, бывало, стрекочет

со стен очень строгими стрелками и блистает язвительным циферблатным

оскалом; но Раиса Ивановна -

- милая! -

- мягким агатовым взглядом посмотрит; и

- скажет: -

- "Часы!" -

- Круглота, деревянная голова, не страшит.

Где Раиса Ивановна?

Затерялась, исчезла она; знаю я, что прошла -

- мимо стен, коридоров,

передней, по лестнице, в переулки и улицы; из метелицы - в вьюгу; а вьюга

бушует; прошли - снегометы. -

- "Туда!" -

- "За ней!" -

- "Все!" -

. . . . . . . . . .

Я ищу мою милую; втихомолку прошусь с мамой в город, в Пассаж: там она!

Серафима Гавриловна, бабушка мне грозит: е_е прячут - далеко; Серафима

Гавриловна... загрызает щеняток, а бабушка - лысая.

Мама берет меня в город: мы на саночках пролетаем; и - в саночки;

переулки и улицы пролетают домами; Раисы Ивановны нет; в этом розовом доме,

на Кисловке, может быть, она прячется; этот розовый дом я люблю; пролетел

этот розовый дом; пролетела Никитская; вот - Столешников переулок; Пассаж -

-

зажигается газ; в окнах - лоснятся ленты; малиновеют материи; от окна - к

окну: там она!

И - бегу прямо в дверь: открываю -

- какая-то дама стоит; и -

б_о_р_д_о_в_о_г_о цвета материя льется на руки ей.

Но она - не о_н_а: е_е - нет!


ДНИ ТЕКЛИ


Вспоминаю утекшие дни: дни - не дни, а - алмазные праздники; дни теперь

- только будни: -

- дни текли вереницами в тени, которые свесились с

потолков, от углов, сопрягаясь в огромное многорожие, которое есть

теперь: не таимая пустота; и она мне темна; и она мне грустна! -

- уж и

гости-то Блещенских давно расхватали подсвечники и уморительно припустились

бежать - прямо в стены; и, продолжая бесшумную скачку, они теневыми роями

летят в коридор: там метаться огромнейшим многорожием; пролетели они: -

-

пролетели огни вереницами - в дни; дни - текли; и - безглазо моргали мне в

душу; ищу - под подушкою, под диваном, под креслом: Раису Ивановну! -

- Но

подобия пусты: все сказки рассказаны.

Звуки - остались.

. . . . . . . . . .

Звуками говорила со мною о_н_а; и - садилась в пьянино; водилась в

пьянино; и - раздавалась нам в комнаты.

. . . . . . . . . .

Ходим с бабушкой мы: на Пречистенский бульвар - погулять; не Арбатом,

как прежде, а - Сивцевым Вражком; выходим -

- какая-то дама уж ходит: одна -

по бульвару; там, там она - издали... Сядет тихо на лавочку;

закрывая муфтою личико, на меня тай посмотрит; значительно

посылает улыбки; срываюсь я с лавочки; -

- я хочу к ней бежать,

потому что это - о_н_а; моя милая! -

- За дрожащую ручку меня моя

бабушка: хвать!

- "Ни-ни-ни!"

Я - попался... -

- Какая-то дама -

- медленно уж уходит туда, в крылоногие

ветерки; убегаю за ней: ее нет; крылоногие ветерки набежали; безрукая шуба

щетинится комом меха: в снега; и - хлопает по воздуху крыльями.

. . . . . . . . . .

Сиротливо бредем мы домой - не Арбатом, как прежде, а - Сивцевым

Вражком; расколото небо, багрово мрачнеет оно; переходит во тьму,

. . . . . . . . . .

Чернорогие ночи мои, чернорогие дни!

По вечерам мне никто не читает - о милой моей королевне; о королевне я

думаю; и лучики лампы расширились мне в белоснежные блески развернутых

крылий; и голос, забытый и древний -

- как прежде! -

поет:


"Я плакал во сне...

"Мне снилось: меня ты забыла...

"Проснулся... И долго, и горько

"Я плакал потом..."


. . . . . . . . . .

Умирает во мне жизнь какого-то звука: не меняет значений, не гонит

значений; объяснение - не возжение блесков уже, потому что комнаты

Блещенских Клёсей потушены, а объяснение папино, что эта жизнь есть пустая,

мне - мрак; объяснение это сдувает все блески; понимание мне -

- превращение

клоуна Клёси в фигурочку пустых комнат; получает проценты она; и за векселем

вексель она предъявляет, грозя Поликсене Борисовне подметными письмами.

Все я сиживал, мальчик в матроске, в штанишках -

- (это все мне сшили

недавно: штанишки!.. Все кончено! Математики близко!) -

- прислушиваясь, как

похаживал, погромыхивал Клёся: там - за стенкой; бабушка там, бывало, сидит,

копошится: не понятна она; мне страшна. И вот - думаю: -

- бабушка... это...

это... какое-то: т_о - д_а н_е т_о... коричневато-сутулое; и - шершаво

жующее ртом: -

- "Эй!

- "Ты!

- "Бабушка". -

- Но очкастая бабушка мне грозится:

- "Ни-ни!

- "А то Клёся придет...

- "А то Клёся возьмет..."

А уж Клёся - там, близко: я лезу под стол: да, я знаю, что знаю; и -

никому не скажу: -

- как о_н_а жует ртом; и как смотрит о_н_а очень злыми

глазами: я знаю, что бабушка... это... это... с_т_а_р_у_х_а: -

- "Возьмите!

- "Спасите!

- "Поймите!.."


МЕЖДУ ТЕМ


Между тем: -

- был же мир жизни Блещенских, где гусар Миловзориков в

малиновом ментике гремел ясной шпорой и где красногрудый гвардеец Гринев

гордо выпятил грудь, где, раскинувши в воздухе фалды фрака, двубакий

Азаринов завивал легкий вальс в белом блеске колонн, где на веющих вальсах

носился и я в белом блеске: -

- обман это все: -

- потому что Азаринов,

Миловзориков и Гринев припустились бежать друг за другом, тенея, вливаяся в

стены, сливаясь в огромное многорожие мне безглазо моргающих теней и

поджидая меня в коридоре: устраивать скачки бесшумных своих косяков вкруг

меня: -

- тени свесятся с потолков, мне протянутся от углов: и -

- уродливым

роем проходят по комнатам...

. . . . . . . . . .

Я себя вспоминаю вторым математиком, отвергающим ранние смыслы мои и не

могущим еще мне составить вне этих отверженных смыслов - единого смысла,

которым живет математик: мой папа. Он меня обещает учить: он дарит мне

букварик: -

- букварик - не шарик: -

- катается шарик; букварик откроешь -

беззвучно пурпурится буква: наука... -

- без звука!


БЛИСТАЮЩАЯ, НО... "ОПАСНАЯ" ЛИЧНОСТЬ


Я не знаю, когда это было: -

- и было ли? -

- помню тонкий, но громкий

звонок: -

- к нам вошел "д_у_х_о_в_н_и_к" -

- о д_ы_х_а_н_и_и,

д_у_х_о_в_е_н_с_т_в_е, д_у_х_о_в_н_о_с_т_и, д_у_х_е я слышал:

"духовник" - это дух, у Престола подъемлющий руки, а после -

ходящий по улице в черной шляпе с полями и с длинными волосами: -

-

вошел "духовник" обвисающий волосом: волоса, опустясь на глаза, фосфорически

ясные блеском, упали на плечи под круглою шляпой с полями; гремел он

калошами (громы - действия духов); и высекся отблеск во мне -

- о добре и о

зле! -

- уподобляемый блеску солнца, упавшего очень громко на нас; и во мне

родилося ощущение себя мыслящих мыслей, мятущихся крылорогими стаями: -

-

ожидания приподымались во мне! -

- лебединые перья коснулись меня: мне

сияющим ощущеньем тепла, которое подавали нам в церкви - в серебряной

чашечке...

"О_н" стоял перед мамою; чернокосмая борода, чернокосмая голова и до

ужаса узнанный лик осветили сознание мне, вылезая из крылий огромной

крылатки; как двулучием, встряхивал крыльями; прошел он в гостиную;

надломился, сел в кресло; качался крылатою головою в темнеющем воздухе. И

казалося: -

- приподымется, снимется с кресла, качаясь в темнеющем воздухе;

подхвативши меня, он со мною помчится сквозь окна: -

- зажжемся за

окнами: тысячесветием в тысячелетиях времени, осыпайся песней без слов,

которую в старине он певал: -

- невыразимости, небывалости состояния лежания

его головы в волосах, падающих на глаза и на плечи из сумерек и крыловидно

порхающих в разговоре, напали своим многим смыслом. -

- Хотелось, -

- чтоб

мамочка окропила его опопонаксом "Пино" или шипром: многий

прыщущий смысл прытко нрыщущим шипром! -

- Крылорогими стаями рой

себя мысливших мыслей носился по комнате... Он исчез как-то вдруг.


ВЛАДИМИР СОЛОВЬЕВ


Рассуждали у нас о каком-то Владимире Соловьеве - прохожем: -

- без

проку и толку он ходит: его принимают за черта!..

- "Блестящая, знаешь ли, личность!"

- "Опаснейший человек!" -

- говорилось у нас.

Казалось: -

- Владимира Соловьева я видел: и есть он - т_о_т с_а_м_ы_й

(а к_т_о ты не знаешь); и т_е_м с_а_м_ы_м взглядом глядит (а к_а_к_и_м - ты

не знаешь): незабываемым никогда!

. . . . . . . . . .

Выражение "опаснейший человек" вызывало во мне представление об

опасностях, сопряженных со странствием по домовым коридорам -

- в которые

входишь, чтобы идти, все идти, все идти, пока -

- не будешь подхвачен

"опаснейшим" Владимиром Соловьевым, шагающим к дальним целям; и - ожидающим

в коридоре - попутчиков: к дальним целям; это странствие напоминало

впоследствии мне: -

- странствие по храмовым коридорам ведомого египтянина в

сопровождении космоголового духа с жезлом -

- до таимой комнаты блеска,

откуда показывается сама Древность в сединах и пышные руки разводит свои из

Золотого Горба, чтобы -

- вместе с Владимиром Соловьевым, склониться уже у

завесы, как полные тайны фигурки на деревянном шкапу, что склоняются

темнородными пятнами перепиленных суков из деревянных волокон, - как бы

из-за складок; -

- Древность склонится там под Золотым под Горбом; а Соловьев

под крылаткою; Соловьев там протянет свои необъятные руки; разведет там

ладонями -

- образы посвященных переживалися мною впоследствии - так! -

-

Соловьев, знаю я, станет тут: ослепительно блистающей личностью; и он

бросится сквозь завесу -

- пролет в небесах! -

- на развернутых крыльях

крылатки: -

- блистания этого Владимира Соловьева там, в далях, крылаткой и

ликом напомнит двулучие: с ясным диском в середине.

. . . . . . . . . .

Я был у Дадарченок: -

- с девочкой, Сонечкой, мы сидели вдвоем: в

теневом уголку; было мило и древне; посмотрели мы с Сонечкой на гостей; тут

пришел - э_т_о_т с_а_м_ы_й: до ужаса узнанный ликом смотрел; и - без слов

говорил.

. . . . . . . . . .

Невыразимое чувство: -

- я его впоследствии узнавал, неоткрытым в своей

остроте, но мне глухо звучащим под образами и событиями жизни - в

произведениях искусства, в грохоте городов, между двух подъездных дверей;

более всего - на ребре хеопсовой пирамиды, в час тихий вечера, когда солнце

Египта зловеще отускневало в подпирамидной пыли; и - плавали золото-карие

сумерки.


ЗАКАТЫ


Удивляюсь закатам: там кто-то блистает в багровых расколах, крылые

косяки на стенах: пятна пурпура, тая, проходят; со стен - круглота -

-

деревянная голова! -

- огрызнется багрово оскалом; миллионом багровых пылинок

пересыпаются лучевые столбы; облачко - ясноглаво; и - пламенным ободом

ополчинилось в небо оно; все - уставились в рубинные окна: моргают в закаты.

Иногда за окнами - дымы: мороз! Яснолапые облака обвисают тогда

черноватыми дымами; и, падая в дымы, блистает оттуда диск солнца краснеющей,

самоварного медью; высоко-высоко-высоко - прояснятся краснороги над крышами;

то -

- закат, на который глядят...

. . . . . . . . . .

Закат: -

- все отряхнуто: комнаты, дома, стены; все - четко; все -

гладко; земля - пустая тарелка; она - плоска, холодна; и - врезана

одним своим краем туда: -

- где -

- из багровых расколов до ужаса

узнанным диском огромное солнце к нам тянет огромные руки; и руки -

-

мрачнея, желтеют; и - переходят во тьму.


ДУХИ


Бабушка - все-то шепчет о духах; поминаньице -

- лиловая книжечка! -

-

все, бывало, с ней рядом! И - думаю: -

- о д_ы_х_а_н_и_и,

д_у_х_о_в_е_н_с_т_в_е, д_у_х_о_в_н_о_с_т_и, д_у_х_о_в_н_и_к_а_х и о

д_у_х_а_х; духовник - это дух, у престола подъемлющий руки; напоминает он

солнце с лучами - с двумя конусами своих парчовых рукавов; световыми крылами

он бьет, как громами; и облачится в глаголы, как... в светы: -

- Иоанникия,

Митрополита Коломенского и Московского, видел я!..

. . . . . . . . . .

Представление о духовных благах и ценностях очень ярко во мне -

неописуемых, непонятнейших: в неописуемых, в непонятнейших состояньях

сознания переживаю я духов по образу и подобию ладанных клубов, взлетающих -

-

из подкинутой чашечки!

Золотые, духовные люди к нам ходят... из Церкви; а в Церкви - кадят: -

-

"Благослови, владыко, кадило!" -

- помню я этот возглас!

Кадило... моя голова, когда начинаю раздумывать я обо всем о духовном.

Как бы это мне выразить?

. . . . . . . . . .

Закрываю глаза: догоняю думами духов; представляются: -

- трепеты,

блески под веками; ощущаются: трепеты детского тела; в трепетах прорастает -

глава; прорастают руки и грудь мне травой, тихо зыблемой ветром; трава

зацветает цветами, пестрейшие образования цвета-света - маячат, летят,

улетают; отхлынуло все мне во мне; в теневое темное море растаяла пена из

блесков.

Тогда... -

- Что тогда?

Не умею сказать.


КАДИЛО


Невыразимости, небывалости лежания сознания в голове, неизреченные речи

духа -

- сказал бы я -

- были: неизреченным его прорастанием в мое детское

тельце: прорастанием впечатлений в рои ощущений; в сознании упадала преграда

меня духом и "я"; наполнялось сознание жизнью его, как протянутой в пальцы

перчатки рукою; сознание выворачивалось - из меня самого: и - распускалось

цветочною чашею - надо мною самим (голубой цветок цвел) ; дух слетал в эту

чашу: -

- в это время чувствовал я: -

- давление костей черепа: сжималась моя

голова; ощущалися мне не поверхности мозга -

- (обычно мы мыслим поверхностью мозга), -

-

а центры; ощущения моей головы мне являлись как бы: прощупьями мозговых

оболочек в вещества жизни мозга; все влипалось мне - внутрь: отливало мне в

сердце; внутри себя, внутрь себя отходило мне все; ощущалась моя голова мне

на уровне носа; вот она мне - орех на моем языке; я глотаю орех; ощущение

переходит мне в горло: сжимается горло; все, что выше, истаяло: мозг, его

оболочки, кость черепа, волосы ощущают себя не собой, а изливами пляшущих,

себя мыслящих мыслей в громадине безголовых пустот, улетающих на спиралях

своих -

- крылорогими стаями!

Холоднело, легчало пространство былой головы; раскрываясь в спиралях

развернутых листьев и веточек: -

- спиральное расположение листьев растений

теперь вызывает во мне впечатления крепнущей мысли, растущей

спиралями, где закон повторения следует - через три, через пять,

через шесть: -

- цветок розы построен законами пентаграммы; и

гексаграмма есть лилия.

Мне казалося: -

- ничего внутри: все во мне - все во вне: проросло,

излилось существует, танцует и кружится; "я" - "не-я": все, что

было мне мною когда-то, - теперь -

- безголовое, проседает во мрак:

голова провалилась; в ее месте есть странная сфера биений вокруг единого

центра.

. . . . . . . . . .

Многоочитый, но обращенный в себя круголет переживал себя: -

- "внутрь!"

Но это "внутрь" было - "вне": "вне" сидевшего тела; если бы: -

- это

"внутрь" мне вообразить, сфера влитых излетов -

- вовнутрь! -

- мне

напомнила б: сферу бушующих перьев, мне кроющих сферу горящего

лика под нами, ко мне низлетевшего множеством прыщущих крылий: я -

-

с духом: я - в духе!

. . . . . . . . . .

Сидит безголовое тело; сложило оно мертвеневшие ручки на креслице;

сидит себе - так себе, вне себя; и - само по себе: -

- вот оно: Кот Летаев.

Где "я"? И - как так? -

- И почему это так, что у него: "не я" - "я"?

Не было бледно-каштановых локонов, падающих на глаза и на плечи: одна

лишь безглавица; и - крыловидно порхала она, точно прыщущий из сияющей

чашечки дым: -

- "благослови, владыко, кадило!"


ЕЩЕ - ВОТ


Еще вот: -

- я садился на креслице: чувствовать в креслице: -

- отливало

все в сердце: набухало во мне тепленевшее сердце; в руках зажигались пожары:

ветрами; они выбивали из рук: вылетали из рук мне, как... руки; и эти мне

"р_у_к_и и_з р_у_к" изливались под лобик, как... в пару перчаток: -

- сказал

бы я

ныне: -

- мои полушария мозга стремительно плавились: и перьями блещущих

крылий, разбив черепные покровы, они принимались дрожать:

процветать; и мощною прорезью крылий переживалося содержание вне -

мысленных ощущений моих: себя водящих чувств: -

- переживалися: -

-

птицею, припадающей к безголовому телу с просунутой длинной шеею -

- горлышком!

-

- в сердце: птица думала сердцем моим; надувало его лучевым излиянием

солнца, пролитого в руки; в месте отверженной головы бились крылья; и -

водили взмахами: неподвижное тельце являло мне чашу: мысль - "голубку";

вылетала ль, влетала ль голубка - не знаю; казалось: -

- многообразие

положений сознания относительно себя самого; воображалось: летающим

многокружием; многокружие потом размыкалось; оно становилось двулучием с

ясным диском в средине; двулучие билось двукрылием; а диск улетал на

двулучия: от меня - надо мной; он описывал дуги: летал; перелеты его с

головы на постельку, на шкапчик, на стены меня занимали; качался крылами в

темнеющем воздухе; и шумно снимался; в сияющих перьях бросался - за мною, ко

мне и... в меня; снять мне "Я" и лететь с ним чрез форточку в бесконечность:

-

- тысячелетием в тысячелетиях времени!

. . . . . . . . . .

Котик Летаев, оставленный нами, сидел, проседая во тьму своим

креслицем; может быть, видел он: белоснежные блески ресниц -

- свет из глаза!

-

- и может быть: лебединые перья по нем проходили сияющим ощущеньем тепла:

сквозь него самого.

Комната прояснеет, бывало; он знает -^ летит существо иной жизни;

порхать, трепетать, с ним играть.

"Мы" же - "мы"! -

- тысячесветием в тысячелетиях времени мы неслись; появлялся Наставник

и несся за нами: стародавними пурпурами; и ты, ты, ты, ты - нерожденная

королевна моя - была с нами; обнимал тебя я - в моих снах - до рождения:

родилась ты потом; долго-долго плутали по жизни, но встретились после:

у_з_н_а_л_и д_р_у_г д_р_у_г_а. -


- "Я плакал во сне...

"Мне снилось: меня ты забыла.

"Проснулся... а слезы все льются

"И я не могу их унять".


После встретил тебя: ныне снова - далеко, далеко моя королевна.

- Простираюсь к тебе... И - к Наставнику:

- "Вспомните!"

. . . . . . . . . .

Если бы в этих мигах моих мне взошло полноумие будущих дней и осветило

бы то тело и если бы - тело умело бы "в_и_д_е_т_ь": -

- увидело бы: наше небо

с землею, Москвою, Арбатом, квартирой и Котиком, проницаемым

крыльями невероятной вселенной: вселенная: -

- птицею спускалась в

него; перед собой она видела - нет, не Котика, а пустую, глухую дыру -

- темя

Котика! -

- в которую -

- вот-вот-вот: точно в гроб, оно ринется!

Все лежанья сознанья под черепом - странноужасны.

. . . . . . . . . .

Котик - маленький гробик!


ДВУЛУЧИЕ


Как бы ни было: -

- духа видывал я: он -

- сияние; двулучие от него

отлетает; два луча бегут вокруг диска; сольются, нагонят друг друга; дух

тогда, как звезда; из нее излетает, как выстрел, огромные лезвия лучевые:

мне в сердце; дух - меч.


"И он мне грудь пронзил лучом

"И сердце трепетное вынул,

"И угль, пылающий огнем,

"Во грудь отверстую водвинул".


А то, раздвоись, закачается дугами крылий; и тихо распустится, точно

древо цветами, - своими лучами; и нет его: отдал себя он лучам; а лучи, -

-

фосфореют, мутнея во мраке, двумя лопастями, как... лилии; знаю я, отчего

ангел... с лилией.

Лилии возникали во мне; и лилии ли из меня вырастали, в меня ли

врастали - не знаю; казалося: я иногда в лепестках; лепестки ясно светятся,

облекают собой; я - в одежде из света.

Я духовную ризу носил: облекался в одежду из света; воображение

облекало в духовность меня; и был в блеске я; знаю я: -

- я - сгустился из

блеска; меня выстрелил ангел: я - луч, раздвоенный в излучину; ангел себя

отдал мне: он во мне; бесконечные годы излучина фосфорически омутневала во

мраке двумя полукружьями крылий; и медленно обрастали они костяными

наростами... черепа: -

- так два полукружия мозга, быть может, сгущенные

крылья; если бы развернулись они, - разорвался б мне мозг; он - духовная

пряжа; он - чехол; дух тянулся к нему; облекался в него; начинали

вздрагивать думы: и Котик Летаев сидел, как...

...Тамара!..

. . . . . . . . . .

И - "Тамара" сидит. И - "Тамара" молчит.

. . . . . . . . . .

Про меня говорили одни:

- Вот "талантливый мальчик"...

- "Он - развит..." Другие уже говорили:

- "Он - глуп..."

- "Дурачок..."

- "Все молчит..."

- "Не имеет суждений своих..."

- "Ну, Котик, скажи что-нибудь..."

- "Отчего ты молчишь?"

Но, бывало, во мне все сожмется: становится точкою; не умею высказать

ничего; все-то думаю: что бы такое придумать: -

- слова - кирпичи: чтобы

выразить, нужно упорно работать мне в поте лица над сложением

тяжкокаменных слов; взрослые люди умеют проворно сложить свое

слово. И слышу:

- "Да он не имеет суждений..."

И я становлюсь на карачки: виляю им хвостиком, - к спинке приложенной

ручкой. И слышу:

- "Вот видите?"

- "Я говорю..."

- "Обезьянка какая-то".

Мне так больно!

. . . . . . . . . .

Многообразие положений сознания относительно себя самого все танцует,

бывало, безобразным, веющим смыслом: летает своим многокружием, как яснеющим

диском, во мне; и - размыкается дугами; мысль течет выстрелом странных

ритмов; вздрагивает все мое существо: безответно, мгновенно взрывается, не

разрешается образом; и - улетает сквозь окна.

В голове моей ветер - всегда: повествует мне ветер в трубе: о летающем

космосе.

- "Ну-ка, ну-ка - скажи".

Немота тяготит.

Что сказать?

- "Глупый мальчик: не развит!"

А как мне развиться? Мамочка запрещает развиться; развитие - страшно;

быть - глупеньким мне.

Я поплачу.

Штанишки не в пору: теснят они, жмут меня; хожу я матросом - с огромным

и розовым якорем, но... без слов; и, отвечая на ласки, я трусь головою о

плечи; из-под бледно-каштановых локонов дозираю я мир: о, как странно!

Нет, не нравится мир: в нем все - трудно и сложно.

Понять ничего тут нельзя.


БЕАТРИСА ПАВЛОВНА БЕЗВАРДО


Тетя Дотя - бедная; и - бедная бабушка; мне их жаль: бедные - тетя Дотя

и бабушка!

А были - богаты.

Оттого-то они все у нас: и обедают, и ночуют; то - одна, то - другая; а

то - обе вместе; и - ссорятся вместе; мы-то вот: ночевать никуда не

пойдем...

Тетя Дотя на службе, на Брестской железной дороге; и ходит на станцию -

ночевать: через два дня - на третий; а бабушка вяжет косынки: костяными

крючками; и когда пуст наш дом, у нее в глазах пойдут пятна; и вот только

поэтому она потянется в кухню: заводит тары-бары: - о том, как она была... в

соболях, и в какие ленты рядилась, и в какие кареты садилась, и как из

Ирбита она получала в подарок меха чернобурой лисицы -

- бабушке выход на

кухню был нашей мамочкой воспрещен; но, бывало, бабушка в кухне Петровича,

Афросиньина мужа, угащивала табачком, раскуряемой "п_у_т_а_н_о_й

к_р_о_ш_к_о_й".

Тетя Дотя и бабушка проживают в квартирке о трех только комнатах,

платят двадцать пять рублей серебром, да еще - с дядей Васей, с чиновником;

он ходит в Палату с портфелем под мышкой, с кокардою на околышке козырька и

с двумя бакенбардами; его прозвище - англичанин; он еще все выпивает... с

Летковым; и этот самый Летков - р_о_к_о_в_о_й ч_е_л_о_в_е_к.

Дядя Вася приходит к нам редко: устраивать к_о_н_т_р_ы и обозвать

г_е_н_е_р_а_л_ь_ш_е_ю... нашу мамочку; это просто не то; просто черт знает

что; это все - Беатриса Павловна Безбардо; и - говорят на ушко.

А что "это все", о чем на ушко?

Беатриса Павловна Безбардо?

И никто - ни за что: а не то - произойдет замешательство: тетя Дотя

надуется и жалобным голосом примется нам описывать печальное положение своей

жизни; а бабушка - плачет.

Папа же - им обоим:

- "Вы, Василиса Михайловна, да и вы, Евдокия Егоровна, - вы, скажу вам,

вы Василия-то Егорыча, знаете, оставьте в покое; он - молодой человек; "это

все" - так в порядке вещей; и потом - это "все" так давно".

А вот что "это все"?

Протемнели халвою снега; и была всем халва: на лотках у разносчиков; и

утекали сосульки на капельках - в слякоть; саночки задевали полозьями

слякоть; гнулись старые спины извозчиков в слякоть; и воющим ветром валилось

пространство - на землю; и земной шарик бежал во всем этом.

Очень страшно: что делать?


ВЕСНА


Прослякотился и Арбат; уже он обсыхал; отколотили палками мебель;

ножичком отскоблили замазку, вынули стаканчики с ядом и валики с ватой;

вымыли нам окошко, и солнце заширилось блесколетней за стеклоглазым окошком;

огромные краснороги заогневели за крышами - под вечер. Погрохатывало.

Раз прошел дождичек: позеленели все крыши, а тугопучные почки открылись

- на красноватых жердях, за забориком, где песик песику пробовал усесться на

спину: позеленели все жерди; и закричало на нас: Дорогомилово - грохотом; и

стало выбрасывать на Арбат: ломовых, фабричных и конки; поехала пестрая

фура: "Шиперко"...

Раз стояли мы на железном мосту над бутылочной мутной водой,

раздробленной в громкие белоструи; я бросил весенний подарочек, зайчика, -

туда, в белоструи; и плачущим привели меня к бабушке, где дядя Вася с

Летковым продолжали уписывать кашу с маслом, а черноглавый Летков из-под

гущи усов засверкал нам глазами.

Мамочка говорила им всем про плохую московскую мостовую, и, разгораясь

щеками, вспоминала она Петербург: -

- какие красоты там, какая торцовая

мостовая, какие гусары, как они говорят, что едят - у Поликсены

Борисовны и у Большого Медведя; рассказала про Мариинский театр и

про то, как она налила стакан чаю Великому Князю и как Великий

Князь играл в карты... -

- Бабушка натирала "П_у_т_а_н_о_й

К_р_о_ш_к_о_ю" - табачком шелестящую пачечку гильз, а тетя Дотя - моргала

глазами, вздыхала: на железной дороге ей нет: - Петербурга; и нет ей -

гусаров; телеграфистки вообще ужасно не ком-иль-фо, а телеграфисты - нахалы.

Вот уже принесли калачи; дядя Вася - представьте, - без всякого грубианства

стал тихонько наигрывать на гитаре:


"Наклонишь ты свою головку,

"И на него поглядишь;

"Но знаю я твою уловку -

"Ты только ревность мою дразнишь". -


- А Летков из-под гущи усов меланхолически подпевал: вот уже они

переглянулись и надели пальто.

Мое новое платьице - жмет; и мне грустно; и я - вспоминаю: погибшего

зайчика; вспоминаю и то, что нам у нас расставлены сундуки, что туда уложено

очень многое; что-то нам приготовлено; что-то будет - не знаю: ветрами

повалили пространства; уж и гремело над нами; и земной шарик бежал - во все

это. Мне очень странно.


МРАК НЕИЗВЕСТНОСТИ


Знал ли я, что опять мы поедем... - в Касьяново: в изумрудные, кипящие

кущи - и к изумрудному пруду, где бегут стальные отливы под липы и ивы; -

- и какие пойдут пироги нам с

грибами! -

- где с огромной террасы под ясными днями будем мы распивать

молочко, где самый воздух не воздух, а резедовый настой; где бегут облака -

кудластые, растормошенные, ясные, а то дымные, с громом - к бирюзеющей

дали, а в воздухе хрусталеет над прудом трескучее крыло коромысла; где из

зелени встала - стародавним каменным шлемом и моховатым лицом: однорукая

статуя со щитом; где желтеют маслята и где композитор Чайковский проживает

от нас в четырех верстах: в Фроловском; где Иван Иваныч Касьянов в горьком

запахе роз проповедует нам печально про восстание всех против всех и про то,

что нас всех перережут; где по огромной аллее, потрясая в воздухе

д_у_р_а_н_д_а_л_о_м, ожесточенно забегает папа, не согласный на то, чтобы

нас перерезали; где по ночам завывают собаки и совы, а над могильным крестом

возникает покойный полковник Пупонин и тихо несется в кустах на Касьяновский

парк.

Знал ли я, что -

- приедет к нам офицер с эполетами, из города Витебска,

что, надевший белый свой туго-стянутый китель, будет он проходить в старый

парк и рассказывать всем, как за месяц поправился он в касьяновском воздухе,

и, отмахнувшись пахучей акацией от танцующих комаров, позабавит нас

анекдотами о командире полка и о витебской барышне.

Знал ли я: -

- что под самую осень, когда по дорожкам закружит, шурша,

желтолистие и красноглавый осинник зареет на небе стеклянном,

когда -

- проступают холодные пятна под окнами каменной дачи и

цокает красная белочка, -

- офицер с эполетами прихворнет -

- и уедет

от нас, вдруг на что-то надувшись, с болезнью седалищных нервов... в свой

Витебск; и мы переедем за ним: на Арбат.

Воспоминание о Касьянове в это лето мне бледно; оно связано более всего

с игрою в крокет офицера, с отплясыванием им лезгинки по вечерам, пред

зажженным огнем и с болезнью седалищных нервов, которой боялся я долго.


РАСПЯТИЕ


Мне бессказочно все в этот год, но я переполнен какой-то невнятною

правдою; провозгласи ее я - и огромное Слово опустится: в слово мое; и -

новые блески зажгутся; и ко мне склоненные старики - папа мой, Полиевкт

Андреич Дадарченко, Федор Иваныч Буслаев, Сергей Алексеевич Усов, мой

крестный, - огромную правду мою понесут по мирам: затрясут очкастыми

головами; и - рявкнут:

- "Воистину так это, Котик!"

Но - нем: -

- Правду высказать невозможно: она горит в сердце, к

которому опускаю глаза - опускаю: смотреть себе в грудку: во мне подымается

жест; две ладони подъемлют мне... воздух: у сердца; и этот воздух мне

- сладкий.

Он - веет в лицо мое.

Чем?

. . . . . . . . . .

Взрослые говорят обо мне; тетя Дотя и Серафима Гавриловна

представляются мне очень злыми: они ненавидят огромное Слово, которое

спустится в слово мое (я не знаю, когда это будет); распнут меня -

- о

распятии слышал я.

Старики подбежали ко мне: и чего-то ждут; окружают меня добродушною

ласкою, вынуждая меня преждевременно развиваться; Полиевкт Андреич

Дадарченко мне поет:

- "Ша-ша-ша: антраш_а_!"

А Федор Иваныч Буслаев в щетинистой шубе приносит мне сладкой пастилки;

подносит мне папа букварик.

И - старческий шепот стоит вкруг меня: и мне кажется, что вот-вот они

склонятся передо мною с дарами, - таить, молчать, вспоминать какую-то

древнюю правду, которой касаться нельзя, которую вспоминаешь безропотно,

вспоминаешь, тогда -

- об Адаме, о рае, об Еве, о древе, о древней змее, о

добре и о зле.

Папа, Федор Иваныч, Сергей Алексеевич Усов составили себе представленье

об Еве и древе; и ждут от меня подтверждения своих слов; воображаю

впоследствии я себя стоящим средь них; и мне видится жест мой: -

- стою,

опустивши ресницы: и - с бьющимся сердцем; две ладони - ладонь под

ладонью! - все силятся приподнять в сердце данное слово: мне к

горлышку; в горлышке что-то теснит; и слеза ясно зреет; но слово -

не поднято; в полуоткрытый мой ротик повеяло сладким ветром моим:

две ладони приподняли к ротику - только воздух пустой: слова нет;

я - молчу... -

- И мне грустно: я ничего не скажу; если бы я и

сказал, то слова мои обманули бы их, отвергая дары; потому что я знаю, что

знаю: мне кусочек рябиновой пастилы не говорит ничего; пастила будет

съедена; и от этого ничего не случится; скажи это я, - знаю я - огорчится

мой друг, Федор Иваныч Буслаев; и как сказать папочке, что букварик его

непонятен и чужд вовсе мне (откроешь - беззвучно пурпурится буква: н_а_у_к_а

б_е_з з_в_у_к_а); как сказать мне, что клоунчик вырос огромнейшим Клёсей и

погасил все огни: погасил древо жизни под веками, что чудесная весть - об

Адаме, о рае, об Еве, о древе, о добре и о зле! - лишь пустой особняк в

глубине Трубниковского переулка...

. . . . . . . . . .

Я себя вспоминаю поникшим: мне грустно; дары окружающих меня ласкою

греющих стариков лишь обломки... рухнувших космосов и стародавних громад, о

которых давно повествует мне ветер в трубе, что их - нет: и туда, в это

"нет", побежал земной шарик; букварик мне их не вернет.

. . . . . . . . . .

Между тем: уже бабушка, тетя Дотя и старая дева, Лаврова, обижены

ожиданьями; и когда они не исполнятся, то есть -

- когда косматая стая

старцев, шепчась и одевая печально шершавые шубы, уйдет от меня,

то -

- то придвинется стая женщин с крестом: положит на стол; и

меня на столе, пригвоздит ко кресту.

. . . . . . . . . .

О распятии на кресте уже слышал от папы я.

Жду его.


-----


ЭПИЛОГ


Миг, комната, улица, происшествие, деревня и время года, Россия,

история, мир - лестница расширений моих; по ступеням ее я всхожу... к

ожидающим, к будущим: людям, событиям, к крестным мукам моим; на вершине ее

- ждет распятие; мое платьице из пунцового шелка, отсюда, из этого мига, мне

кажется: багряницей моею; мне кажется: я тащу на себе деревянный и плечи

ломающий крест; стая воронов обгоняет меня, задевая крылами; в клювах их все

железные гвозди: проткнутый, я повисну на них; представляется мне: ветер

рвет багряницу; под бременем падаю я; у ног моих яма; с годами она зарастает

невнятными травами.

Ступень за ступенью открыта мне спереди:

Ожидают меня.

Ожидают меня: мои новые миги; и - новые комнаты -

- комнаты, комнаты! -

-

из которых назад мне вернуться нельзя: и глаза мои расширяются; и невидящим

взором гляжу я в пространство: происшествия нарастают деревней и временем

года; шумы времени ожидают меня, ожидает Россия меня, ожидает история;

изумление, смятение, страх овладевают: история заострилась вершиной; на

ней... будет крест; я поставлю его: будет он мне последней ступенью к

огромному миру; на нее... должно взлесть; под ногами моими мне будет

сумятица жизни, толпа, на которую буду взирать я невидящим взором, обнимая

руками огромные перекладины дерева.

Мое слово могло бы родиться не прежде.

Пройдут за ступенью ступень: миг, комната, улица, происшествия времен

года, Россия, история, мир.

Это все - впереди.

Позади же действительность, о которой я думаю ныне, что она - не

действительность; но она и не сон.

- "Что в_с_е э_т_о?"

- "И - где о_н-о было?"

Если бы ощущения эти остались мне в моих будущих днях, если б в темное

это место взошло полноумие моих будущих дней и осветило бы мне восстание

моей младенческой жизни, тогда бы -

- в месте сознания бы оказался провал; сознания в нашем смысле, где -

- (что-то мучилось красным пожаром, в мучении вспыхнуло "я" - мое "я",

исходя в окрыленных огнях, как в крылах) -

- вспыхнуло Солнце, Око, и, меня отторгнувши, из меня излетело, оставив

связь блесков, между собою и мною: мои комнаты Космоса!

Мои комнаты Космоса мне остались под веками долго! в годах угасали они.

Они вспыхнули - после.

. . . . . . . . . .

Я прошел состояние тепловое: внутри его вспыхнуло Солнце; снялось,

взлетая яснеющим диском и освещая меня, как луну, - стародавними мифами;

внутри них вытверделась земля: в ней живет ныне "я".

Знаю я, - будет время: -

- (когда оно будет, не знаю) -

- буду разъятый в

себе, с пригвожденным, разорванным телом, душою, - в разрывы

страданий моих устремлять долгий взор; задымятся события мне

стародавними клубами; отверденелый мой корост рассядется надвое: и

полукружие снов вновь нальется: яснеющим диском; полетит ко мне

диск (будто бросится солнце на землю), сжигая меня.

Вспыхнет Слово, как солнце, -

- это будет не здесь: не теперь.

Самосознание мое будет мужем тогда, самосознание мое, как младенец еще:

буду я вторично рождаться; лед понятий, слов, смыслов - сломается: прорастет

многим смыслом.

Эти смыслы теперь мне: ничто; а все прежние смыслы: невнятица; шелестит

и порхает она вокруг древа сухого креста; повисаю в себе на себе.

Распинаю себя.

Стая воронов черных меня окружила и каркает; закрываю глаза; и в

закрытых ресницах: блеск детства.

Перегоревшие муки мои - этот блеск.

Во Христе умираем, чтоб в Духе воскреснуть.


1915 г.


ПРИМЕЧАНИЯ


Печатается по изданию: Андрей Белый. Котик Летаев. Повесть. Пг.: Эпоха,

1922.

С. 434. Эон - термин древнегреческой философии, означающий - "жизненный

век", "вечность".

С. 440. Архитрав - архитектурный элемент: вместе с фризом и карнизом

образует антаблемент - верхнюю горизонтальную часть здания, опирающуюся на

колонны.

С. 452. Анаксимандр (ок. 610 - после 547 до н. э.) - древнегреческий

естествоиспытатель, географ и натурфилософ.

С. 454. Огонь Гераклита - Гераклит Эфесский (ок. 520 - ок. 460 до н.

э.) - древнегреческий философ-диалектик, считал, что первоначало сущего -

мировой огонь, который есть также душа и разум; путем сгущения из огня

возникают все вещи, путем разжижения в него возвращаются.

С. 460. Вейка - мелкое сито для просеивания муки.

С. 462. Сублиминальное поле - по теории З. Фрейда, сублимация -

психический процесс преобразования и переключения энергии повышенно

эмоциональных влечений на цели социальной деятельности и культурного

творчества.

С. 467. Крамеровские этюды - Крамер Иоганн Баптист (1771-1858) -

немецкий пианист, композитор и педагог. Его этюды были распространены как

пособие для развития фортепьянной техники.

Черни Карл (1791-1857) - австрийский пианист, педагог и композитор,

глава венской пианистической школы, учитель Ф. Листа.

С. 471. Корибанты - мифические фригийские жрецы, в диком воодушевлении,

с музыкой и танцами отправлявшие служение великой матери богов.

Атонические культы - культ хтонических божеств - т. е. тех богов у

древних греков, которые так или иначе были связаны с производительными

силами земли или с подземным миром. Хтонический культ очень древний, в нем

много архаического, что дало основание некоторым ученым считать его исходным

пунктом для всей греческой религии.

Фалес (ок. 625 - ок. 547 до н. э.) - древнегреческий мыслитель,

родоначальник античной философии и науки.

Эмпедокл из Агригента (ок. 490 - ок. 430 до н. э.) - древнегреческий

философ, поэт, врач, политический деятель.

С. 479. Лагранж Жозеф Луи (1736-1813) - французский математик и

механик.

С. 483. Жезл Аарона - Аарон - ветхозаветный первосвященник. Состязаясь

с египетскими жрецами в чудотворстве, превратил свой посох в змею.

С. 485. Опопонакс - ароматическая смола.

С. 488. Конгруировать (от лат. congruens - соответствующий) -

совпадать, соответствовать.

С. 490. Океан - в греческой мифологии божество одноименной реки,

омывающей землю. На крайнем западе омывает границу между миром жизни и

смерти.

Титан - в древнегреческой мифологии титаны - боги первого поколения,

рожденные землей Геей и небом Ураном.

С. 513. Треченто, кватроченто - периоды итальянского искусства: XIV в.

- переход от готики к Возрождению и XV в. - расцвет культуры Раннего

Возрождения.

С. 514. Дарбу Жан Гастон (1842-1917) - французский математик,

иностранный член-корреспондент Петербургской академии наук.

Пуанкаре Жюль Анри (1854-1912) - французский математик, физик, философ,

иностранный член-корреспондент Петербургской академии наук.

Вейерштрассе Карл Теодор Вильгельм (1815-1897) - немецкий математик.

Иностранный член-корреспондент и почетный член Петербургской академии наук.

С. 520. Пифагорова гармония сферы - античное эстетико-космологическое

учение, выдвинутое Пифагором (VI в. до н. э.).

Космос - ряд небесных сфер, каждая из которых издает свой музыкальный

звук. Расстояние между сферами и издаваемые ими звуки соответствуют

гармоническим музыкальным интервалам.

С. 539. Аггел - вестник, дух бесплотный, одаренный умом, волею и

могуществом, высшим, чем у человека.

С. 541. Теплота - здесь: - вино для причастия.

С. 566. Пентаграмма - в средние века распространенный магический знак -

правильный пятиугольник, на каждой стороне которого построены равнобедренные

треугольники, равные по высоте.

Гексаграмма - правильный шестиугольник, в средние века ему также

придавалось магическое значение.