# Рассказ No 2

Андрей Белый

(Из записок чиновника).

А. Белый


Рассказ No 2

(Из записок чиновника)


Белый А. Собрание сочинений. Серебряный голубь: Рассказы

М., "Республика", 1995.


Вчера я послал ей письмо. Опять я не мог удержаться, потому что она думала обо мне -- я это знаю... Я всегда знаю, когда она думает обо мне... Тогда я представляю себе ее синие очи и грустно-коралловую улыбку уст... Она смотрит на меня немного удивленно, полусмеясь от сочувствия... И в то же время она боится моих диких выходок... Мы с ней даже незнакомы, но я имею дерзость посылать ей письма. Боже вечностей...

Я не мог ошибиться в том, что она думает обо мне,-- ведь Ты же создал все так, что "оно" -- одно, несмотря на расстояния... И мы всё встречаемся где-то, по нашему желанию, вне пространства и времени, и там знаем друг друга... Боже Вечности, ведь это же так, и я был прав, когда послал ей ответ на ее думы обо мне... Тем более что меня разбудил в ту ночь нестерпимо яркий месяц, ущербный и красно-золотой на зеленеющем восходе, ему вдогонку пылали желто-розовые пыльные зори... Я ей писал, что это -- мое последнее письмо... Что воспоминание о ней я унесу в бледно-голубую бесконечность... Я отрезывал себе дальнейшую возможность ей писать, но зато я оправдывал свое теперешнее письмо...

Я ей давно не писал... Она слишком испугалась моего последнего письма, пропитанного диким драматизмом, чуть-чуть напускным, но что ж делать?.. Я не мог объяснить ей "все" своими, простыми словами и выдумывал искусственные обороты и напыщенные сравнения... И я достигал своей цели... В своей ходульной манере выражаться я достиг особой искренности, которая вполне заменяла простоту и давала возможность изъясняться, хоть и на другом языке.

Я не мог ее позабыть... Она была для меня моим спасением... Без нее на меня наплывали стародавние детские кошмары, не покидавшие меня, хотя я уже не был ребенком... И я погибал в трясине ужасов, и трясина засасывала меня, и я чувствовал насмешливое безумие, расставлявшее мне ловушку...

Мог ли я не схватиться за воспоминание о ней, которое прогоняло ужасы и убаюкивало одинокое сердце кроткой, розовой сказкой... И хоть я редко встречал ее, но мог вызывать ее образ, следить за ним, и я верил своему ясновидению, и это было моим последним спасением -- торжеством над пространством... О Боже, о Боже, не отымай у меня этой последней надежды!..

Ведь это было именно так... Она была для меня -- иконой непорочной и чистой, святым знаменем, влекущим в Царствие Небесное... Теперь я должен был ей усиленно молиться, потому что одни странные люди уже приглашали меня заняться магией вместе с ними и посылали в мою квартиру тучи внушений и ужасов, так что я едва сдерживался, чтобы не, позабыв всего, броситься вниз головой в трясину ужаса... Я тщетно разгонял ниспосылаемые тучи ужасов -- целое общество задалось целью познакомить меня с Сатаной... (Им это было нужно... Для чего, не знаю.) Я это знал -- и вот почему я написал ей... Это была моя молитва, моя тихая покорная молитва -- одинокая молитва...

[Боже, о Боже, ведь это все было так?.. Ведь] она сама же подумала обо мне? Или мне это приснилось?..

И потом, у меня были еще собственные ужасы, свои тайны особые... Я тихо задумывался... Знаете ли вы тихое раздумье перед зеркалом, где вы отражаетесь, знаете ли вы ожидание у запертой двери вашей квартиры -- ужасное ожидание: тогда вам кажется, что за дверью стоит тот, кого вы ждете... И ужас принимает нестерпимые формы от сознания, что этот ожидаемый пришлец может быть лишь двойником, захотевшим познакомиться с самим собою... И волосы у вас на голове начинают тихо шевелиться, и вы стоите у двери, а из окна на вас смотрит яркий, золото-багряный, хохочущий серп...

Нет, вы не знаете...

И вы ложитесь на постель, и вам душно под одеялом, и вы закутываетесь бледной простынею -- вы, мертвец, одетый саваном... А ваши карманные часы тикают... Тогда в большом зеркале начинается жизнь, потому что комната, которая там отражается, -- особая комната, настоящая комната с жильцом, которого вы никогда не видите, потому что если вы подойдете к зеркалу, то откуда-то из глубины к вам навстречу идет ваше отражение, а жильца нет как нет...

А вот в бессонные часы белой весенней ночи вы ясно слушаете жизнь, возникающую в зеркале, различаете шаги... И стоит вам отвернуться, как зеркальный жилец подходит к самой поверхности и тихо шелестит своим бескровным ртом свои зеркальные пожелания, но вы не поймете его, вы не можете знать и черт его лица. Вы знаете только, что у него есть лицо, непременно лицо...

И вам страшно... Лежите вы тут -- в белом, простынном саване -- и невольно ищете спасения и от собственного безумия, и от чужака, прикидывающего(ся) двойником и всегда бродящего где-нибудь поблизости от вашей квартиры, и от общества (?) странных людей, хлопочущих о вашем знакомстве с Сатаною...

Вчера она думала обо мне, и так спасительна была эта дума, что дымка, застилающая мои больные очи, внезапно рассеялась, двойник ушел за тридевять земель от Москвы, и я чувствовал себя свободным от него, а зеркальный знакомец, должно быть, переехал на дачу (в зеркале комната с окнами в бесконечность. Там тоже мир с городами и дачами)...

Вчера она думала обо мне с раскрытыми синими глазами, полусмеясь от сочувствия, спрашивая про себя, люблю ли я ее, не забыл ли... И я послал письмо... Мог ли я не писать ей, когда она сама думала обо мне... Боже сил, ведь это было так, ведь не могу же я ошибаться в своем ясновидении?

Или ничего подобного не было...


* * *


Днем я ее встретил на улице... Она промчалась мимо меня в коляске -- вся в бледно-голубом... Она мчалась за город с букетом роз, как бледно-голубая птица, и с ней сидела рядом незнакомая для меня особа, которая, увидев меня, шепнула ей что-то, и она, гордо нахмурив брови, даже не посмотрела на меня... И я шел, испуганный неприязнью, помахивая крючковатой палкой и небрежно насвистывая... Боже, Боже! Ведь мне это только показалось... Ведь она думала обо мне... Я это ясно почувствовал... Она любила меня... Вы сказали бы -- обманные фантазии, но вы не сказали бы истины: мне нужно было ее любви, ее сочувствия, потому что иначе я бы погиб... И она любила меня, ей только хотелось помучить меня...

Но зачем ей мучить меня! Мучить в любви можно лиц, которых часто видишь, а мы так редко встречаемся... Так почему же она отвернулась?..

[Боже, Боже...]

Она еще не получила моего письма... Сегодня вечером, воротясь из загородной прогулки, она увидит конверт и узнает знакомый почерк своего незнакомого влюбленного... Что же она скажет тогда?.. Я это непременно узнаю... Я буду думать о другом, но вдруг знакомая спазма сожмет мое горло и я живо представлю себе все так, как будет... Уже не раз это бывало, и я никогда не ошибался...

Буду ждать...


* * *


О Боже, когда же ты пошлешь нам свой холодный дождь, окати нас дождем, смочи нас влагой... Нам жарко... Дворники среди дня метут пыль, и пыль пристает к нашим воспаленным лбам, и тщетно мы размазываем ее на лице, обтираясь платком: все новые и новые слои пыли садятся на прохожих...

Ведь мы, прохожие, люди, а все люди нумены1, живут не здесь, в видимости, а "там", за нею... Неужели и нумены подвержены позору и лишению... И я смотрел на бегущие вокруг меня усталые знаки, в которых обитали бессмертные нумены, и горе и жалость сжали мое истомленное сердце...

А она все не получала моего письма: "оттуда" все не было известий...

И я пришел домой, и я стал бесцельно шагать вдоль моих одиноких комнат, открывая окна и устраивая сквозняк... И едва я отворял окна на той стороне квартиры, как что-то чего-то перетянуло (?), нарушилось равновесие, и свежая струя воздуха непрерывно потекла сквозь жаркие комнаты, врываясь в одно окно и вытекая из другого... И я все бродил, поддуваемый ветерком, думая о том, что закон причинности -- лишь мое воображение и я свободен в своей глубине.,. И я смотрел из глубины своей на видимость, как из окошечка, и видел начало ее -- причину всех причин, которая была таким же окошечком, по только с противоположной стороны; а из того отдаленного окна в окно моей глубины тек ветерок, сквозняк -- и это-то было миром в его настоящем и прошедшем, каким он являлся мне...

А она все еще не получила моего письма, что бы это значило?.. Ведь я же приклеил две загородных марки, хотя жила она в городе...

И я продолжал созерцать мировой сквозняк между двумя окошечками -- первой причиной и собою, сам обдуваемый сквозняком, образовавшимся между противоположными окнами моей квартиры... Вдруг мне показалось, что первой причины и нет, и быть не может, а она -- только мое отброшенное отражение, она -- я, пойманный зеркальной поверхностью... И куда я ни смотрел своим духовным оком, я встречал только себя да своего двойника...

Уже я пообедал и запивал сладкие пирожки серебристо-прозрачной, хрустальной водою, которую я налил себе из графина в чистый стакан. Под влиянием жара я с восхищением тянул глоток за глотком эту чистоту и грустил, потому что от нее не получил никаких известий... И холодная вода казалась мне синонимом бледно-пасмурной грусти, отражающей собственное изображение... И от времени до времени я наливал себе в стакан порцию бледно-пасмурной грусти, вспоминая "ее"...

[Боже сил,] я поеду сегодня в загородный театр, не для того, чтобы встретить ее!.. Она ведь никогда не бывает весною в театрах, а тем более в загородных... [Боже сил,) она не приедет в театр...

А уж бледно-апельсинная зоря указывала мне, что скоро начало представления "Пиковой Дамы", оперы Чайковского, а уж с открытого балкона неслись ароматы весны, но это были какие-то поддельные ароматы -- не запах распустившихся листьев и цветов сирени, а запах очищенных апельсинов... И я съел апельсин; очищая его, я видел тождество в цвете между ним и зорею, и мне казалось, что я срываю с апельсина куски зори, вспоминая "ее".


* * *


Что может быть ужасней сидения в театре в жаровые, майские дни, когда голоса один хуже другого передают вам о своих радостях и скорбях... Но мне было страшно, когда четыре лица -- две дамы и два кавалера в тогдашних костюмах -- все разом заявили о своем страхе в Летнем саду... А после этого в оркестре раздались звуки приближающейся грозы, и мне было страшно, повторяю, потому что она сидела со мной в одном ряду [с своим мужем, заплывающим жиром]... И даже (?) она не (?) негодовала на меня, но презрительно поджимала губы -- вся в бледно-голубом шелку... Она морщила брови, и я забывал те дни и часы, когда она меня любила (а она действительно меня любила, я знаю это, потому что иначе я погиб бы от отчаянья...) ...Повторяю, я забыл все, и беспредельное отчаяние заволакивало мою душу, как те черные тучи, которые затмили сцену и теперь посылали молнии, освещая Летний сад... И я ушел из театра, и согбенный извозчик вез меня по Садовой, грустно поникая, [и фонари одиноко горели], [и] окрестность была закрыта тучами...

Боже сил, или она получила мое письмо и осталась равнодушна к моим словам, но ведь она любила меня... или было их две, она и ее двойник, две дамы -- червонная и пиковая... Одна одевалась в белое или розовое, вспоминала меня, удивленно смеясь и лаская меня лазурно-синим взором... Другая же -- та, которая промелькнула передо мною сегодня в бледно-голубом, -- была строга и гневна... Но, быть может, она любила меня еще сильнее, нежели та, другая, в белом и розовом, и только прятала свою любовь под маской суровости...

Кто разберет все это... Я, кажется, немного запутался в своем ясновидении... Я ясно различал все вибрации, идущие от людей, но только теперь был час моего уныния, и я перепутал, что к чему в этих несомненных для меня вибрациях...

[Несомненных ли?..]

Дома я подошел к своему ночному столику и вынул колоду карт... Дома я занимался гаданием в часы досуга... Я вынул карту, не смотря на нее, чтобы знать, сердятся ли на меня или нет... Я посмотрел: то была червонная дама... Но тут обнаружилось, что я вынул невзначай две карты: под червонной дамой была пиковая, вынутая вместе с червонной...

О день недоумений!..


* * *


И я бросился на постель, окруженный свисающими тенями, и зеркальный житель, вероятно возвратившийся с дачи, шелестел с блиставшей поверхности стекла свои невнятные пожелания... Она не любила меня... И я верил снам, говорившим противное... Она не любила меня...

Позвонили... Это пришел мой товарищ, тот самый, который настойчиво вооружал меня против дружественных мне лиц, говоря, что они занимаются магией... Маленький, хилый, равнодушный к красоте, он не понял бы меня, и я, конечно, таил от него "свое" в себе... Он же воображал, что меня угнетают ужасы, наплывающие от общества лиц, дружественных ко мне... Он начал свои насмешки и нападки на них, спасая меня от ужасов, хотя не подозревал, что сам принес их собою, что вокруг него нет ни живого места, которое бы подмигивало от (?) мистических струек страхования (?)... Я горевал, я отчаивался, но не ужасался... Атмосферу вечерних ужасов, тучу бреда принес он сам.

Мы сидели за чаем. Он подозрительно указывал своим перстом на лимон, лукаво улыбаясь, видя здесь ужас, обнаруживая его... И при этом он молчал, читая про себя "Да воскреснет Бог"... Я морщился потому, что мне не было приятно, когда мне указывали в мелочах сатанинские налеты, желая меня утешить; но мои хилый товарищ не унимался... Так, увидев, что крюки, поддерживающие картину, обмотаны красной материей, он сказал как бы невзначай, а на самом деле с намерением: "Красные гвозди!.. Да, красные гвозди!.. Ну что ж, красные так красные!.." И всюду, куда он ни обращал свой тусклый взор, вставали безвидные ужасы, и предметы поддерживались налетом сатанизма. И я морщился, и невольно наплывали на меня волны чертованья, но из гостеприимства я не обрывал своего хилого товарища, воображающего, что он пришел меня спасать...

Балкон был открыт... Крыши домов не скрывали горизонта... На горизонте были чуть видны желто-голубые налеты еще не умершей зори, испещренные черно-серыми пятнами туч; выйдя на балкон, можно было бы видеть, как вспыхивали и тухли подозрительные огонечки здесь и там... Стоило внимательно присмотреться к огоньку, и он тух, стоило отвести очи, и он вспыхивал вновь...

Я бы ничего этого не заметил, но это все мне указал мой подозрительный товарищ, наставляя, уча уму-разуму...

И я весь был в этой тонкой атмосфере страхов... Дверь в соседнюю комнату была закрыта, но мой товарищ, которому я налил шестую чашку чая, вдруг встал и, увидя, что уже час ночи, подошел к двери, чтобы запереть ее...

"Так, на пустых креслах возникает теперь Козерог"2... Сказал он мне, и весь я поник от безнадежного, замирающего чувства, а мой товарищ как ни в чем не бывало отхлебывал глотки чаю и продолжал: "Да, теперь там сидит Козерог... Я его запер, а то он пожелал бы с нами напиться чаю..." И в порыве ужаса он хохотал, и на листе писчей бумаги нарисовал лицо Козерога -- голого, губастого, бородатого мужика с рогами... И я весь скорчился от страха и безнадежности, хотя знал, что мой товарищ врет и нет никакого козерога, а есть только душевная шалость и возмутительная разнузданность воображения... И я возмущался, думая: "Что это он смущает меня... Наговаривает вздор на дружественных мне людей... учит чертованью... Чего он шляется сюда... И без него горько на душе..." А уже был разбит час третий... Товарищ мой и я, мы вышли на балкон и вдруг увидели бледно-голубой кусок чистой зеркальной лазури, еле повитый бледно-розовыми облачками, перистыми; а внизу, внизу, тяжелые и косматые, уплывали ночные тучи черными комками на бледно-голубом смеющемся фоне... И пока товарищ мой унывал, что не видит ужасов, я весь просиял и вспыхнул, потому что узнал знакомый привет моей бледно-голубой красавицы... Это была она... Вчера я послал ей письмо... Опять она думала обо мне -- я знаю... Я вижу, что она на меня не сердится... Вижу, вижу -- она смотрит на меня немного удивленно, полусмеясь от сочувствия... Это был сон, когда она хмурилась на меня при встрече на улице и в театре... Это было грозным кошмаром... Она вся смеется... Я знаю... Я знаю, ведь это, конечно, так...

Вот бледно-голубая лазурь -- платье на ней тоже бледно-голубое... Вот розовые облачки, высокие, перистые, -- она моя розовая сказка... червонная дама... А низкие темные тучи внизу -- темные, как тени, -- ее гнев, убегающий, уплывающий, тающий при рассвете...

Но тут рядом со мною стоящий товарищ мой радостно выкрикнул: "Козерог" -- и указал на небо, туда, где сияла голубая чистота... Это был последний, космато-черный комок, и при желании можно было рассмотреть и толстые губы, и курносый нос, и рога, а ликующий товарищ добавлял: "Теперь его уже нет в комнатах... Но он расплылся и вылетел в открытую форточку, вот плывет голова в небесах"...

Но тут я затопал на товарища, оскорбившего меня в самых заветных чувствах, и я прогнал его из дому, потому что уже было утро...

И прогнав его, я долго стоял на балконе, обвеваемый ветерком, и, с нахмуренными глазами, проклиная гнилых людей, все заражающих своим скептицизмом... А уже бледно-голубая лазурь казалась мне такой, как всегда, и я уже не видел в ней "ее"улыбки, "ее"ласки, "ее"прощения...

День разгорался... Тихо таяла в небе голова Козерога, к которому теперь примчалось и туловище в виде косматого (нрзб.) обрывка, соединившегося с головой... Знакомый ночной сторож, видя меня одиноко стоявшим на балконе, снял шапку и кричал мне снизу: "Долго не изволите ложиться спать, барин"...

Боже сил, помоги мне выбросить из головы все, потому что ничего нет, и мы наполняем окружающее своими хилыми выдумками!.. Она никогда не любила меня и даже, быть может, не знала, что именно "л" ей пишу эти письма...

А уже восходящее солнце, играя жаром, говорило о новом дне, таком же, как и вчера, с теми же мучениями, [как вчера]...

Боже, помоги мне забыть все, потому что мне теперь ничего не нужно и я никому не нужен.


* * *


Белым деньком, весь изнывая от жара, я сидел на смятой постели, подперев худою рукой унывающий лик свой... Я не думал... Думы не развлекали... Это было бездумное считание минут, тупое равнодушие... Я выкинул "ее" из головы... Что она мне... Я сам по себе...

Месяцев семь тому назад она благосклонно взглянула на меня, и я вообразил невесть что... Я и не любил ее, вовсе не любил... Мне нравилось играть в новую для меня игрушку... Мне было приятно казаться влюбленным перед самим собою... Это намекало мне на мою жизненность, которую я давно потерял в безднах декадентства и эстетизма...

Я не любил ее...

И сидел я белым деньком, изнывая от жара, поедая апельсины, пахнущие весной, сдирая с них зорю...

И думал я о том, что я -- нумен, глядящий на мир и отражающийся в зеркале, где принимал вид первопричины... И каждый из людей отражался первопричиной... И людей было много, и они были разные, а первая причина одна и та же... И я удивлялся, как это могло быть... И меня продувал сквозняк, протекающий в одно окно и вытекающий из другого... И я вспомнил двойника, который только и мог быть первопричиной. И я удивлялся, как это я мог бояться его, черты лица его прекрасны, он вечен, он все знает... "О двойник, только ты можешь развеселить меня", -- кричал я [и] вскакивал со смятой постели белым деньком, бросался к запертой двери и мучительно ждал, боясь и ликуя (?) бредом... Но за дверью никого не было, и я отправлялся к себе в комнату очищать апельсин...


* * *


И был вечер... И я пошел в гости... Дома -- людские кладбища, в которых водилось безумие и всякая иная мерзость, -- мрачно остывали, сверкая оконными стеклами. Мимо меня проходили оборванные нумены с такою только оболочкой, что не могли прорваться из себя... И я знал, что между каждыми двумя нуменами -- бесконечная пропасть, и ужас охватывал меня от сознания, что все мы так удалены друг от друга, и я удивлялся, как мы еще понимаем наши речи...

В гостях я не показывал свои страшные мысли, но был весел, как никогда... Молодые девицы хохотали до упаду от моих шуток, и видевший меня в первый раз невольно должен был думать: "Какой милый, веселый молодой человек... Какое у него здоровое веселье в наш нервный век... А речи его, когда он не смеется, степенны и сериозны..." Мы веселились на славу, а на дворе был сон (?), и в открытые окна смотрело на нас темно-синее небо с зорей на горизонте, золотые звезды и шелестящие купы деревьев... Тогда молодой музыкант сел аккомпанировать, а одна из девиц запела, и мы все сразу почувствовали роковое, неизбежное и тем не менее скрытое до времени в глубине души -- вечное возвращение двойника... В саду шелестели деревья... Их шелест был слышен между медленными аккордами аккомпанемента...


И ночи, и дни примелькались,

Как дольные тени волхву...

В безжизненном мире живу...

Живыми лишь думы остались3...


И мы сидели тут, нумены, с безднами, горящими в наших глазницах, не устремленными друг на друга... И был один из примелькавшихся вечеров, а из окна шумели деревья, и мы видели движенье их вершин на темно-голубом небе с зорей внизу...


И нет никого на земле

С ласкающим горестным взглядом...

Кто б в этой томительной мгле

Томился и мучился рядом...


[И] я теребил свои белокурые усы и смотрел в зеркало, где на меня смотрел спокойный молодой человек серыми глазами, теребя белокурые усы... [А] кругом замирали молодые люди и девицы, и земли их были одиноки, и Петр не знал, какова земля для Ивана, а Иван, какова она для Петра... Между ними были бездны... они были одиноки на земле, без доступа друг к другу...


Часы неизменно бегут,

Бегут и минуты считают...

О бег перекрестных минут!..

Так медленно гроб забивают...


Медленными аккордами забивали этот гроб, наш общий гроб, но были у нас и частные гробы, у каждого свой, -- это наша оболочка, из которой мы не могли вырваться, чтобы познакомиться с миром и друг с другом... Мы придумывали условные стуки и на стуки отвечали стуками, и наши стуки попадали в одну из минут времени... А минуты сменяли друг друга... И никогда мы не знали, что стучит нам наш гробовой товарищ, а отвечали по догадке...

Потом мы высыпали на двор. Я надел свое желтое пальто и взял крючковатую палку... Проходя мимо густого дерева, я заметил сидящего молодого человека в желтом пальто и с крючковатой палкой... Должно быть, он пришел к окну, чтобы послушать только что пропетый романс, и сидел на лавочке, весь в тени...

Это меня поразило, и страшная догадка шевельнулась в глубине, не дорастая до сознания.

Мы играли в горелки... Бегали друг за другом, ловя, -- нумены, отделенные друг от друга миллионами верст... Тщетен был наш бег друг за другом: между нами была вечность... Больше всех бегал и ликовал я, в желтом пальто и с крючковатой палкой, и на меня смотрел сидевший на лавочке молодой человек [в желтом пальто и с крючковатой палкой]... И мне было в одно и то же время и страшно, и весело... Я уже догадывался кой о чем в каком-то пьяном восторге и вдруг, расшалившись, побежал к сидевшему в тени и на весь двор крикнул: "Приходите завтра ко мне"... И сидевший в желтом пальто и с крючковатой палкой испуганно вскочил с лавочки и поспешно удалился со двора... Я успел заметить лишь его бледные волосы, белокурые усы да испуганный взгляд, который он бросил на меня, одетого в желтое пальто и с крючковатой палкой... А когда меня обступили девицы и говорили мне полусерьезно, что это я сделал, я ответил, шутя: "Да ведь я пригласил только самого себя..."

И все мы смеялись...

И я возвращался в каком-то тупом забытьи, с сознанием, что нет ничего и никого, кроме меня... Я проходил мимо дома, где жила "она", но я не горевал... Ведь и ее не "было", а если бы она и существовала, то она не была бы такая, какой я ее представлял себе... Был только я да мой двойник. А над домом, где она обитала, горел рассвет и небо было бледно-голубое, с налетами розового шелка, а из-за крыши дома торчал тонкий, ущербный месяц, красный и печальный... И я напевал вполголоса, помахивая крючковатой палкой:


И нет никого на земле

С ласкающим горестным взглядом,

Кто б в этой томительной мгле

Томился и мучился рядом,


А у потухшего фонаря старик прохожий, молча смотревший на меня, казалось, проливал из глаз потоки жалости и скорби, но разве это касалось меня... Я продолжал напевать:


Часы неизменно бегут,

Бегут и минуты считают...

О бег перекрестных минут!..

Так медленно гроб забивают...


Прямо передо мной высились огромные серые дома с бесчисленными четырехугольными глазами, мерцавшими темным бредом... И когда я остановился перед ними с немой мольбою, то глаза мои наполнились слезами, неизвестно почему, а разгоравшийся рассвет засверкал (?) на оконных стеклах, и они тоже заблестели, словно наполнились слезами.


* * *


На другой день я встал поздно, так поздно, что уже солнце начинало склоняться к западу, хотя еще пекло и пыль продолжала садиться на бегущих прохожих... Еще сегодня утром, вернувшись домой из гостей, я поднял спавшего человека и приказал ему доставить к сегодняшнему дню роскошный обед с питьем и яствами. Я сообщил ему, что у меня будут дорогие гости, и он удивился, потому что ко мне редко кто заходил и никто мне не был дорог...

Я забыл ее... Я уже не нуждался в ее любви, я, кажется, нашел самого себя, [согласно предписанию Ницше]. Если бы она сама обратила ко мне свой ласковый взор, не то грустный, не то удивленный, с неизменной улыбкой на [коралловых] устах, я бы ответил с насмешливым хохотом... Я забыл ее и уже не искал приветов ее, посылаемых мне из дали, ни на небе, ни вокруг себя... Уже и так я полысел от первой лихорадки за эти семь месяцев, уже и так лицо мое было мертвенно от внутренних восторгов и отчаяния... Довольно... Теперь я свободен от нее... Я нашел самого себя...

Я даже нарочно пошел гулять вдоль улиц в час, когда она возвращалась с гулянья, чтобы сделать презрительную гримасу, когда она посмотрит на меня; но она пролетела мимо, меня не заметив, потому что смотрела прямо перед собой -- вся в бледно-голубом...

Тем лучше...

Не остановился я и перед тщедушным товарищем своим, который наскоро мне сообщил, что против каждой церкви теперь начали строить дома в новом стиле, чтобы оттуда обстреливать церкви мистическими зарядами ужасов и выпускать тучи наваждений. Он рассчитывал испугать меня, как всегда, но я едва расслышал, что он мне сказал, простился и сейчас же пошел в магазин за фруктами и дорогим мне шампанским... Если б он знал, для кого я все это покупал, он ужаснулся бы в свою очередь...

Но я не люблю пугать...

Нагруженный покупками, я вернулся домой; глаза мои блестели, непривычный румянец горел на щеках... Я надел свой новый сюртук и выложил на рояль все лучшие ноты, какие у меня были... Я и слуге своему приказал надеть белый галстух и чистые перчатки...

Все было готово для принятия дорогих гостей, а в ожидании я наигрывал и напевал из Шубертовых романсов: "Still ist die Nacht"...4

И вот позвонили... Но почему-то слуга ничего не слышал, и я сам побежал отпирать, радостно сияя; я быстро снял с него желтое пальто и поставил крючковатую палку. И вот мы стояли друг перед другом, как два отражения самих себя, -- оба рассматривая себя серо-синими глазами, оба с одинаковыми белокурыми усами, в тех же сюртуках... О счастье, о вечность!..

Мы нашли друг друга...

Только он был бесконечно прекраснее меня; и очи его были глубже, потому что хоть и был он мною, но обитал в вечности, я же был случайным отражением его, и он делал честь мне своим нежданным посещением...

И я пожимал свои собственные руки, руки "его", говоря: "Привет вам, дорогой посетитель!.. Добро пожаловать"...

И мы сидели за обедом, и нам прислуживал слуга в белом галстухе и в чистых перчатках, бесстрастный и спокойный, ничему не удивляющийся... В наших бокалах искрилось дорогое шампанское вечным закатным золотом, и небо, пьяно смеясь, было тоже золотое на закате... И мы говорили тосты друг другу, и понимали друг друга, и нам не нужно было выходить из оболочек, потому что оба мы были одинаковы... Только он во всем превосходил меня, потому что обитал в Вечности... Я нашел самого себя...

Говорят, что увидеть двойника -- страшно, страшнее всего... Но это только предрассудки... Страшно ожидать его, когда он бродит где-нибудь в окрестности, но раз он приблизится, перейдет известную черту, весь страх пропадет, и его сменит восторг...

О, братья!

О, братья! Нет ничего восхитительнее, (чем) любоваться самим собой, сидеть перед самим собою и медленно глотать искристое, золотое шампанское... И невольная грусть, и невозможная нежность туманит взор, и весь мир становится (?) вдруг таким близким и понятным... И свежий ветерок, втекая в комнаты из раскрытого балкона, нашептывает такие дивные сказки, качая пряди волос...

Я сел за рояль и потряс комнату могучим аккордом, и рояль дрожала под моими пальцами. И я пел, глядя на своего двойника; он задумчиво поднес к устам своим бокал шампанского и не пил, но созерцал золотую закатную влагу...

На закате было пролито золотое вино, и вот оно тухло.

Я пел:


Как сла-адка-а с та-або-ою мне бы-ыть

И молча ду-ушо-ой погружа-а-аться

В лазурные очи твои.

Всю пылкость, все стра-асти души...

Так сильно они выража-ают,

Как слово не выразит их,

И сердце трепеще-ет нево-о-ольно

При виде... тебя...5


На закате по золоту протянулись узко-багряные полоски вспыхнувшим облачком, и ветерок пел нам неведомые вздохи, и опьяняющее настоящее было так прекрасно, что я забыл весь мир... И мы смеялись в лицо друг другу и понимали "все"... Но если бы посторонний заглянул сюда и увидел одного и того же, игравшего на рояли и сидевшего с бокалом шампанского, он ужаснулся бы, ожидая громов... Но небо было чисто и безоблачно, и высоко над домами реял неподвижный коршун, то взмахивая крылами, то застывая в винном золоте...

И я пел:


Лю-юблю-ю я-я сма-атреть на тебя-я...

Ка-ак мно-ого в улыбке отра-а-а-ады

И неги в движеньях тва-аих...

На-апра-асна-а хочу заглушить

Порывы душевных валне-ений

И се-ердце рассудко-ом уня-ять...

Не слуша-ает сердце-е рассу-у-у-удка

При виде... тебя...


Золотое вино потухло в сгустках багреца. Его лицо просияло и казалось серебристо-белым, его губы были как кровь, а глаза, глаза были бледно-голубые, чистые, как то небо, которое смеялось над закатом... И на небе была вечная улыбка, "ее" улыбка, и она отражалась в глазах двойника, смотревшего на небо: у него были "ее" глаза.

А я пел:


Нежда-анною, чу-удной зве-ездой

Явился двойник предо мною...

И жизнь осветилась моя...

Сия-яй же, указывай путь...


И он сиял своим серебристо-белым лицом. И тут я встал и протягивал руки двойнику, задумчиво впившемуся очами в голубую бесконечность. Я схватил розы, стоявшие в стакане на столе, и бросил их в своего двойника, а пролетавшие ласточки взвизгнули так близко от нас, пролетая над балконом...


Веди к непривычному сча-а-астью

Того, кто наде-ежды не знал...

И се-ердце-е уто-онет в васто-о-орге-е

При виде... тебя...


Я объяснял ему, что любил мою бледно-голубую красавицу, что любовь моя была такая чистая и такая сильная, что она вырастала выше мира, была нежнее вздоха эоловой арфы. Но я не умел применить мою любовь к делу v/, я не знал, что с ней делать... А она вырастала до Вечности... И уже во всем я видел ее -- мою бледно-голубую красавицу... Она преображала меня всего, но я не знал, к чему я преображался, [во что]...

Я объяснял ему, что "она" не любила меня, что и я не любил ее... Что я люблю только его, двойника, -- себя самого, потому что "я" -- один в мире и "сам" составляю мир...

Я не помню, что я говорил... и что было вообще в этот вечер, потому что я был пьян, помню только, что мне "все" открылось [и уже не было тайн от меня...] Точно сквозь сон припоминаю, как мы стояли с двойником на балконе над заснувшей улицей... Над домами кротко светили розовые, зоревые огоньки, а на бледно-голубом была "ее" улыбка, "ее" вечная ласка, не то вопрос, не то признание...

Кротко горела серебристая звездочка... И розы на двойнике, Бог весть откуда взявшиеся, были снежно-серебристые, а на голове мерцал ослепительный венок красных неведомых цветов... чуть-чуть страшных...

Я спросил его, что это за цветы, и он мне ответил, что это цветы кактуса.

Он стоял на вечерней зоре над спящим городом, простирал свои руки зоре и смеялся на "ее" привет... Он "тоже" любил ее... Он был то же, что и я... значит, и я... значит, и я любил?..

Она думала о нас... Обо мне или о моем двойнике... Вернее, о моем двойнике, обитающем в Вечности... Но думала не она, а ее двойник, обитающий в Вечности... Ее синие очи были грустны и сияли бледно-голубой бесконечностью... Она смотрела немного удивленно, полусмеясь... Оттого-то выступили такие чистые зори у горизонта, а ее гнев убегал синевато-черным одиноким дымовым клочком...

Тут я понял, что если мы и не были влюблены друг в друга, то любили друг друга наши двойники, встречающиеся друг с другом где-то там, вне пространства и времени...

Но двойники жили в Вечности, а мы были только отражениями... Значит, мы полюбим друг друга, когда встретимся там, за смертью...

Я смотрел на двойника... Розы его, Бог весть откуда взявшиеся, были чисты как снег, а на голове мерцал огнем неведомый венок красных цветов, чуть-чуть страшных...

Я понял, что двойник пришел неспроста. Он пришел указать мне путь. Он сиял звездой и казался снежно-серебряным. И я понял...

Он простирал свои руки туда, где "она" улыбалась в зорях, и шептал еле слышно:


Нежданною чудной звездой

Явилася ты предо мною,

И жизнь осветилась моя...

Сияй же, указывай путь...

Веди к непривычному счастью

Того, кто надежды не знал...

И сердце утонет в восторге

При виде... тебя...


Над домами сияла ослепительная звезда на бледно-голубой эмали.


* * *


Дальше я ничего не помнил... Все занавесилось от меня [какой-то безвидной пеленой]... Я все видел и все понимал, но я ничего не понимал, я потерял связь между видениями, мелькавшими перед моими очами, и их смыслом... Я видел окна моей однообразной комнаты, из которой они не выпускали меня, Бог весть отчего... Я смеялся в бледно-голубое небо, глядевшее в окна моей тюрьмы, а когда к вечеру оно превращалось в один огромный розовый лепесток, розовый снизу и бледно-белый кверху, то я шептал, неизвестно почему: "Червонная дама"... Я видел черную железную решетку перед окном, которая мешала мне любоваться закатом, и знал, что за решеткой сидят арестанты, но когда я хотел вывести из всего этого заключения относительно себя и других, меня начинали поражать вздутия железной решетки, оканчивающиеся остриями, и я, как ребенок, бессвязно лепетал: "Пики, пиковая дама"... И опять все застилалось от меня, и я ничего не помнил...

И так шли дни за днями... Иногда в окно моей тюрьмы ударяли хрустальные дождевые капли, а потом снова сияло солнце; бывали времена, что солнце совсем не показывалось и низкие сине-серые тучи мчались с неукротимой силой куда-то над крышами домов... Иногда они были сини, как куски ляпис-лазури... Потом наступала пора, когда знакомые белые мухи летели одна за другой, и я по привычке говорил со смехом: "Это зима... Холодно..." А когда мимо окна начинали капать одна за другой мутные капли, а внизу раздавались особые звуки, я начинал беспокоиться, но меня успокаивали, говоря: "Это дворники счищают мокрый снег... Скоро будет весна"...

Иногда мне делалось невыносимо приятно, и я уже не смеялся и не плакал, сидел успокоенный, закрывая глаза... Тогда я слушал неизвестный голос, участливо спрашивающий обо мне, -- голос, который я не слышал, но который был мне и более близок, и более знаком всех слышанных голосов...

И я хлопал в ладоши и говорил: "Голос". Так прошло два долгих года...


* * *


[Все эти записки я записал теперь, после длинного ряда годов, когда уже я успокоился и разобрался... Я нарочно написал их в таком тоне, как будто все это только сейчас произошло со мной... Мне хотелось поточнее <?> передать мои чувства, а так как я не литератор, то и вышло это совсем неудачно.]

Я два года провел в сумасшедшем доме и [окончательно] выздоровел, по мнению врачей... Все, что произошло со мной перед окончательным моим помешательством, было сочтено моими врачами за начало безумия, и я не настаиваю... Мне только кажется, что в этом все было кстати, и я продолжаю верить в "нее" и в существование двойника, и мне по-прежнему понятны мои безумные чувства... Только я это таю в себе и сам вслух признаю безумцем того, кто расскажет мне нечто подобное... Об этом не говорят вслух. Что-то было кстати во всем этом, а чем это было, безумием или нет, это уже не мое дело, а дело врачей... Пусть приставляют этикетки к моему прошлому, мне все равно...

Теперь я солиден и сериозен... Меня называют черствым педантом, не способным понять тонкие ощущения, слишком здоровым... Но если бы они знали тот психологический опыт, который я прошел, вероятно, они изменили бы свое мнение об этом полном лысом чиновнике, всегда молчаливом и требовательном... Если бы я сделался писателем, то критика назвала бы меня больным декадентом; если же критиком, то никто бы не мог превзойти меня в остроумии, с которым бы я вышучивал болезненные течения в литературе... Но я не писатель, не критик, а действительный статский советник; хотя мне всего сорок лет, но уже я получил ленту Станислава и мне предсказывают блестящую карьеру...

Часто в свободное от занятий время мне вспоминается мое прошлое, особенно те критические дни, когда я сходил с ума... из любви... И я с особенным чувством нравственного удовлетворения вспоминаю тот вечер, когда мой двойник разрешил мои недоумения относительно любви к "ней"... Это не была земная любовь, я не любил "ее", но ту, которая мерещилась за ней, "ее идеал", скажут другие, "ее двойник", скажу я... Тогда я это не сознавал и не знал, что мне делать с моим совершенно особенным чувством; я это впервые сознал в ту роковую для меня ночь, в которую я сошел с ума... С тех пор я успокоился... Я и теперь люблю "ее" -- этой особенной любовью, не "ее", но люблю в ней Вечность... Я и теперь вижу ее в закатных зорях и в небесной глубине, но теперь мое чувство спокойно, тихо и радостно... Я выработал себе отношение ко "всему этому"... А прежде и мысли мои были запутанные, и сам я болезненно мыслил, и все разрешалось так просто... Но в этой простоте было много нового, потому что и любовь "эта" для меня была новая, и вот только в болезненном бреду я сразу разрешил все это... Во всяком случае, я благословляю мои прошлые мучения, я благословляю на мучения и тех, кто еще и сейчас мучается, потому что всякое мучение умного человека возникает из несознанной, новой истины, простой, как все истины... Но повторяю, я сочувствую только в душе... В болезни она посещала меня, и мысль об этих посещениях наполняет мое сердце сладкой истомой даже и теперь, когда я знаком с ней и бываю у нее... Она -- уже почтенная дама, сильно занятая благотворительностью, но разве лета играют тут роль...

Мы никогда не говорили друг другу о моих чувствах к ней, но она их знает, я это чувствую, и в наших отношениях есть много тихой (?) грусти с оттенком слишком нежного сочувствия, пожалуй, влюбленности...

Но этого, конечно, никто не знает из окружающих нас лиц, и в моей любви к ней, [новой любви, грядущей в мир,] я нахожу единственное утешение в жизни...

Иногда по праздникам ко мне приезжает из Чудова монастыря6 отец Сергий, иеромонах7, и мы беседуем друг с другом, и я уже ничего не имею против него, как раньше, когда он еще, только что недавно став христианином, везде отыскивал ужасы и видел чертей; это вытекало из несовершенного понимания христианства, а также из слишком большой неуверенности в себе и своих силах... В нем тоже протекал мучительный процесс, и его тоже озарило что-то, о чем он не любит говорить, но дает понять, что что-то было... Он поступил в монастырь. Он стал прост и ясен... В его спокойных глазах я замечаю налет чего-то близкого и знакомого мне... Когда он смотрит на зорю, то мне кажется, он видит "ее" (я не умею выразиться, что он видит; все это неописуемо словами)... Мы близки по настроению... Но в монастыре он строг и суров (как и я с подчиненными мои<ми> людьми, от которых я требую порядка); его считают ревнителем православия... Говорят даже, что он тайно носит вериги... Не думаю, чтобы это была правда, а впрочем, все возможно...

Теперь весна... Распускается сирень, и я вспоминаю о прошлом... Мое будущее ясно и тихо... Я доволен... Недавно мы были с "ней "в одном обществе... "Она" так же дорога мне, так же полны ею весенние бледно-апельсинные закаты... и ароматы цветов... Мы сидели в одной комнате и не приняли участия в разговоре... Разговор был интересен, и мы слушали с вниманием...

Где-то в соседней комнате раздавалось знакомое мне пение...


Нежда-анна-аю чудной звездой

Явилася ты предо мною

И жизнь осветила мою...


Я смотрел на нее с затаенным восторгом, и она читала этот восторг, и ей не было неприятно, но немного стыдно и грустно... И она, слегка покраснев, вмешалась в разговор, чтобы прервать свое неловкое молчание, и ее милый голос, точно заоблачная музыка, звучал в моих ушах...

И, очарованный, я подошел к окну, а в окне сияла розовая утренняя зорька, а над ней небо было бледно-зеленое, весеннее, с серебряной звездою...

[А] в соседней комнате пели:


Сияй же, указывай путь,

Веди к недоступному счастью

Того, кто надежды не знал,

И сердце уто-оне-ет в во-осто-о-о-орге

При виде... тебя...

Зоря разгоралась...


1902 год. Май


## ПРИМЕЧАНИЯ


Впервые опубликован в Памятниках культуры. Печатается по тексту этого издания. Рассказ навеян переживаниями "мистической весны" 1901 г., отмеченной "мистериальной" любовью автора к М. К. Морозовой.

После этой встречи Белый адресует Морозовой письма, написанные "в совершенном мистическом озарении" (Материал к биографии. Л. 18). В образе товарища героя отразились черты А. С. Петровского, собиравшегося принять духовный сан. Подробнее о "Рассказе No 2" см.: Памятники культуры. С. 117--118.


1 Правильно: ноумен (от греч. noumenon) -- умопостигаемое в противоположность феномену, т. е. постигаемому чувствами. Термин впервые употреблен Платоном и получил широкое распространение в философии и эстетике символизма.

2 Образ, соответствующий бёловским образам типа "единорог", "козел", "рог луны" и т, д., которые символизируют хаотические глубины человеческого подсознания.

3 Романс В. И. Ребикова (1900) на стих. В. Я. Врюсова.

4 Романс Ф. Шуберта на стих. Г. Гейне "Still ist die Nacht, es ruhen die Gassen...".

5 См. комм. No 1 к рассказу "Мы ждем его возвращения...".

6 Мужской кафедральный монастырь, основанный в 1365 г. в Московском Кремле митрополитом Алексием. Название -- от церкви Чуда аристратига Михаила. Упомянут в пушкинском "Борисе Годунове". Разрушен в 30-е годы, а на его месте была возведена школа Красных командиров им. ВЦИК.

7 Священник-монах.