# Индийская хижина

Жак-Анри Бернарден-Де-Сен-Пьер

La Chaumière Indienne.

Перевод 1937 г. (без указания переводчика).

## Бернарден де Сен-Пьер


## Индийская хижина


Вот короткая индийская повесть, в которой содержится больше истин, нежели во многих исторических сочинениях. Я задумал ее в виде приложения к отчету о путешествии на Остров Франции, выданному мною в свет в 1773 году и подготовляемому к переизданию с добавлениями. Поскольку речь там идет у меня об индусах, живущих на этом острове, мне захотелось присоединить также изображение нравов, какие наличествуют в самой Индии, использовав для этой цели довольно примечательные сведения, раздобытые мною. Таким-то образом я придумал происшествие, которое и связал с одним историческим анекдотом, образующим вступление. Я имею в виду компанию английских ученых, посланных лет тридцать тому назад в разные части света для собирания сведений по нескольким научным вопросам; я видел одного из них, который отправился в Индию, чтобы способствовать прогрессу истины. Однако ввиду того, что это происшествие оказалось как бы независимой вставкой в мой труд, я счел более уместным издать ее отдельно.

Я должен предупредить здесь, что в мои намерения отнюдь не входило представить в сколько-нибудь смехотворном виде академии, хотя у меня достаточно поводов сетовать на них, -- не столько в отношении меня лично, сколько в отношении интересов истины, которую они часто подвергают гонениям, когда она оказывается в противоречии с их системами. Однако я весьма многим обязан нескольким английским ученым, которые без личного знакомства со мною почтили мои "Этюды о природе" самыми хвалебными отзывами и не побоялись предать гласности, как это можно видеть, между прочим, но извлечениям из этих статей, напечатанных во "Французском монитёре" 9 февраля 1790 года. Характеристика, данная мною одному из их собратьев, служит доказательством, не допускающим кривотолков, моего уважения к ним. Я и в самом деле должен был считать поступком, заслуживающим всей признательности их нации, то, что они сделали опыт приобщить Англию к истинам других стран, совершенно так же, как я считаю, что попытка перенести из Англии свет знаний в страны дикие -- таковы путешествия Кука и Бэнкса -- достойны всей благодарности рода человеческого. Примеру одного последовала Дания, примеру другого -- Франция, однако обе -- весьма незадачливо, поскольку из двенадцати датских ученых вернулся к себе на родину лишь один и нет никаких вестей о двух военных французских судах, отправленных с этой человеколюбивой миссией и командуемых несчастным Лаперузом. Следовательно, отнюдь не самую науку хулю я, а хочу лишь показать, что ученые корпорации своею притязательностью, своею ревностью и своими предрассудками являются слишком часто препонами для движения науки вперед.

Я поставил себе еще более полезную цель: способствовать исцелению бедствия, которым человечество опечалено в Индии. Мой девиз -- помощь несчастным, и это чувство я простираю ко всем людям. Ежели философия явилась некогда из Индии в Европу, то почему бы не возвратиться ей ныне из цивилизованной Европы в Индию, постигнутую в свой черед варварством? В Калькутте недавно образовалось общество английских ученых, которым, быть может, удастся наконец разрушить предрассудки Индии и этим благодеянием уравновесить бедствия, вызванные войнами и торгашеством европейцев. Со своей стороны, я, у кого нет никакого действительного средства, попытался придать моим доводам облик повествования, дабы сообщить им наибольшую приятность и доходчивость. Ибо повествовательность обладает силой вызывать везде у людей внимание к истине.


"Мы в этом все -- афиняне; я сам --

Таков. Ведь вот: пишу мораль, -- и что же!

Пусть сказку лишь начнут мне об Ослиной Коже, --

И весь свой важный труд я за нее отдам!"

Лафонтен (книга VIII, басня 4-я)


Скорее остроумно, чем справедливо утверждают, что басня родилась в деспотических странах Востока и что там на истину набрасывали покрывало, дабы она могла приблизиться к тиранам. Я задаю, однако, вопрос: не почувствовал ли бы какой-нибудь султан больше оскорбления оттого, что его изображают под видом совы или леопарда, чем если бы он был выведен непосредственно; и не оказалось ли бы для него в иносказании больше обиды, нежели в прямых утверждениях? Томас Рой, посол Англии при Селим-Шахе, императоре моголов, сообщает, что этот весьма деспотический монарх, приказав вскрыть перед собой один из прибывших из Англии сундуков, дабы вынуть несколько подношений, ему предназначавшихся, был весьма удивлен, когда там оказалась картина, изображавшая Сатира, ведомого Венерой за нос. "Он вообразил, -- пишет посол, -- будто эта живопись была сделана на поношение народам Азии, что они именно и выведены под видом черного и рогатого Сатира, поскольку телосложение у них сходное, и что Венера, ведущая Сатира за нос, знаменует собой великую власть, какую женщины в этой стране имеют над мужчинами".

Томас Рой, которому картина эта была препровождена, потратил немало усилий, чтобы изгладить это впечатление из ума Могола, разъясняя ему, что представляют собою наши басни. По этому случаю он решительно предложил директорам Индийской компании в Англии впредь никаких аллегорических изображений в Индию не посылать, ибо монархи тамошние, говорит он, весьма подозрительны. Таков в самом деле душевный склад у деспотов. Отсюда я делаю вывод, что нигде басни для них не сочинялись, разве только когда содержали в себе лесть...

Так как истина есть луч света небесного, она будет вечно сиять всем людям, ежели только окна им не станут закрывать ставнями. Однако во всех областях -- сколько учреждений, созданных именно для того, чтобы распространять ее! И именно потому, что она помогает им извлекать из этого прибыль, они подменяют ее своими свечками или фонарями! Скоро они доходят до того, что всей благоприобретенной властью своей воздвигают гоненье на тех, кто истину обнаруживает; а когда такой власти у них нет, они выдвигают силу косности, которая движению истины создает помехи: вот почему те, кто любит ее, часто уходят от людей и городов. Такова и та истина, которую я хотел показать в небольшом этом сочинении. Счастлив был бы я, если бы в отчизне своей мог способствовать благоденствию хотя бы одного несчастного тем, что изобразил в Индии счастье одного пария в хижине его!


Около тридцати лет назад возникло в Лондоне общество английских ученых, которое задалось целью искать в различных частях света сведения по всем отраслям знания, дабы просветить людей и сделать их счастливее. Средства доставляла ему группа меценатов той же нации, состоящая из негоциантов, лордов, епископов, университеторов и королевской семьи Англии, к которой примкнуло несколько государей северной Европы. Этих ученых было двадцать, и Лондонское королевское общество вручило каждому из них по тому, содержащему список вопросов, на которые надлежало привезти ответ. Число этих вопросов достигало трех тысяч пятисот. Хотя они были различны для каждого из этих ученых и соответствовали той стране, по которой совершалось путешествие, все же они были объединены между собой, так что свет, пролитый на один из них, необходимо должен был распространиться на все остальные. Председатель Королевского общества, который составил их с помощью своих собратьев, прекрасно понимал, что освещение одного затруднения часто зависит от разрешения другого, последнее -- от разрешения предыдущего, а это заводит в поисках истины гораздо дальше, чем обычно думают. Словом, пользуясь подлинными выражениями, употребленными председателем в инструкциях этим ученым, то был великолепнейший энциклопедический памятник, подобного которому не воздвигала прогрессу человеческих знаний еще ни одна нация, а это прекрасно доказывает, -- добавлял он, -- необходимость академических обществ для объединения истин, рассеянных по всей земле.

Каждому из этих путешествующих ученых, кроме обязанности разрешить том своих вопросов, было дано еще поручение покупать попутно древнейшие экземпляры Библии и всякого рода редчайшие рукописи, а в крайнем случае не щадить ничего для приобретения хороших копий с них. С этой целью общество снабдило всех ученых рекомендательными письмами к тем консулам, министрам и посланникам Великобритании, которых они должны были встретить на своем пути, и, что гораздо ценнее, добротными векселями, подписанными знаменитейшими банкирами Лондона.

Образованнейший из этих ученых, который знал еврейский, арабский и индусский языки, был послан сухим путем в восточную Индию -- колыбель всех искусств и наук. Сначала он направил свой путь через Голландию и посетил по очереди Амстердамскую синагогу и Дортрехтский синод, во Франции -- Сорбонну и Парижскую академию наук, в Италии -- множество академий, музеев к библиотек, в том числе -- Флорентийский музей, библиотеку св. Марка в Венеции и Византийскую библиотеку в Риме. Находясь в Риме, он собрался было, прежде чем направиться на Восток, съездить в Испанию, дабы посоветоваться со знаменитым Саламанкским университетом, но, опасаясь инквизиции, предпочел прямо отправиться в Турцию. Итак, он прибыл в Константинополь, где один эффенди дал ему за деньги возможность перелистать даже все книги мечети св. Софии.

Далее он побывал в Египте, у коптов; потом у маронитов горы Ливонской, у монахов горы Кармельской; затем в Сане, в Аравии; потом в Испагани, в Кандагаре, в Дели, в Агра. Наконец, после трех лет пути, он прибыл на берег Ганга, в Бенарес -- эти Афины Индии, -- где вел беседы с браминами. Его коллекция древних изданий, первопечатных книг, редких рукописей, копий, извлечений и примечаний всякого рода стала самой значительной из всех, какие когда-либо собирались частным лицом. Достаточно сказать, что она составляла девяносто тюков весом в девять тысяч пятьсот сорок ливров на труанский вес. Он собрался было уже в обратный путь в Лондон со всем этим богатым научным багажом, полный радости, что превзошел ожидания Королевского общества, как вдруг самая простая мысль преисполнила его печали.

Он подумал о том, что после бесед с еврейскими раввинами, протестантскими священниками, настоятелями лютеранских церквей, католическими учеными, академиками Парижа, Круски, Аркадии и двадцати четырех других знаменитейших академий Италии, с греческими патриархами, турецкими муллами, армянскими начётчиками, персидскими сеидами и арабскими шейхами, древними парсами, индусскими мудрецами ему не только не удалось пролить свет хотя бы на единый из трех тысяч пятисот вопросов Королевского общества, но что он только способствовал росту сомнений; а поскольку все эти вопросы были связаны друг с другом, отсюда следовало, -- в противовес мнению именитого председателя, -- что неясность одного решения затемняла очевидность другого, что истины наиболее явные становились совершенно сомнительными и что вообще невозможно было установить ни одной истины в этом громадном лабиринте противоположных ответов и утверждений.

Ученый убедился в этом при помощи простого перечня; в числе вопросов нужно было разрешить двести -- о еврейской теологии; четыреста восемьдесят -- о различных причастиях церкви греческой и церкви римской; триста двенадцать -- о древней религии браминов; пятьсот восемь -- о санскритском или священном языке; три -- о современном положении индийского народа; двести одиннадцать -- о торговле Англии в Индии; семьсот двадцать девять -- о древних памятниках островов Элефанты и Сальсетты, находящихся по соседству с островом Бомбеем; пять -- о древности мира; шестьсот семьдесят три -- о происхождении серой амбры; и о свойствах различных пород безоара; один -- о не исследованных еще причинах течений в Индийском океане, которые шесть месяцев движутся на восток, а шесть -- на запад; триста шестьдесят восемь -- об истоках и периодических наводнениях Ганга. А кстати ученому предлагалось собирать по пути также всевозможные сведения относительно истоков и наводнений Нила, занимавших европейских ученых в течение стольких веков. Но он считал этот вопрос уже достаточно выясненным и, кроме того, чуждым своей задаче. Таким-то образом на каждый вопрос, предложенный Королевским обществом, он вез пять последовательных различных решений, которые на три тысячи пятьсот вопросов давали семнадцать тысяч пятьсот ответов; принимая же во внимание, что каждый из девятнадцати его собратьев должен был также вернуться со столькими же ответами, следовало, что Королевскому обществу предстояло преодолеть триста пятьдесят тысяч затруднений, прежде нежели утвердить какую-нибудь истину на прочном основании. Поэтому все собранное им не только не приведет к общему источнику каждую гипотезу, как того требовали указания инструкции, но лишь разъединит их настолько, что уже нельзя будет связать их.

Другая мысль еще сильнее вручала ученого, -- а именно: хотя он и применял в своих кропотливых исследованиях все хладнокровие своей страны и свойственную ей вежливость, он все же нажил себе непримиримых врагов в большинстве ученых, с которыми спорил. "Что будет, -- говорил он себе, -- с покоем моих соотечественников, когда я привезу им в моих девяноста тюках вместо истины новые поводы к волнениям и спорам?"

Он совсем уже был готов отплыть в Англию, полный раздумья и тоски, когда брамины Бенареса сообщили ему, что верховный брамин знаменитой пагоды Джагернаута, или Джагренаута, расположенной на берегу Ориссы, у моря, на одном из устьев Ганга, один лишь мог разрешить все вопросы Лондонского королевского общества.

И действительно, это был самый знаменитый пандит, или ученый, о котором когда-либо слыхали; к нему за советом приходили со всех частей Индии и иных государств Азии.

Английский ученый сейчас же поехал в Калькутту к директору Английской компании в Индии, который во имя достоинства своей нации и во славу науки дал ему для поездки в Джагернаут носилки с шелковыми алыми завесами и золотыми кистями, две смены сильных кули, или носильщиков, для поклажи: одного -- с водой, одного -- с освежительным питаньем; одного -- с трубкой; одного -- с зонтиком, чтобы закрывать его от дневного солнца; одного масоляха, или факельщика, на ночь; одного дровосека; двух поваров; двух верблюдов с погонщиками, дабы нести его провизию и багаж; двух пионов, или скороходов, дабы оповещать о его прибытии; четырех сипаев, или всадников, верхами на персидских конях, в качестве эскорта, и одного знаменосца со знаменем, украшенным гербами Англии. Можно было принять ученого, с его красивым выездом, за приказчика Индийской компании, с той лишь разницей, что ученый, вместо того чтобы отправляться за подарками, сам намеревался делать их. Так как в Индии не являются с пустыми руками к людям высокочтимым, то директор дал ему -- в счет английской нации -- хороший телескоп и персидский ковер для главы браминов, великолепные шитты для его жены и три куска китайской тафты, красной, белой и желтой, на повязки его ученикам. Навьючив подарками верблюдов, ученый отправился в путь на своих носилках, взяв с собой книгу Королевского общества. Дорогой он размышлял о вопросе, который он будет обсуждать с главою джагернаутских браминов, -- а именно: не начать ли ему с одного из трехсот шестидесяти восьми вопросов, касающихся истоков и наводнений Ганга, или с вопроса, рассматривающего полугодовые чередования течений Индийского океана, что было бы полезно при исследовании периодических движений океана на всем земном шаре. Но хотя этот вопрос интересовал физику бесконечно больше, чем все те, которые в течение стольких веков занимались истоками и наводнениями Нила, он не привлек еще внимания ученых Европы. Далее, он намеревался спросить брамина о всемирном потопе, который возбуждал столько споров; или, поднимаясь все выше, -- о том, правда ли, что солнце несколько раз меняло свое направление, восходя на западе и заходя на востоке, как утверждает учение египетских священников, переданное Геродотом; или даже -- о времени сотворения земли, древность которой индусы исчисляют в несколько миллионов лет. Иногда он находил, что полезнее было бы расспросить его о самом лучшем образе правления для нации и даже о правах человека, свода которых нет нигде. Но этих последних вопросов не было в его книге.

"Впрочем, -- говорил ученый, -- прежде всего, кажется, нужно будет спросить индусского пандита о том, как найти истину: если с помощью разума, как я пытался это сделать до сих пор, то ведь разум различен у всех людей; я должен также спросить его, где нужно искать истину: если в книгах, то ведь они противоречат друг другу; и, наконец, о том, нужно ли говорить людям истину, так как стоит лишь высказать им ее, как они становятся тебе врагами. Вот три предварительных вопроса, о которых не подумал наш почтенный председатель. Если джагернаутский брамин разрешит их, у меня будет ключ ко всем наукам, и, что еще ценнее, я буду жить в мире с целым светом".

Так рассуждал с самим собой ученый. После десяти дней пути он достиг берегов Бенгальского залива; по дороге он встретил множество людей, возвращавшихся из Джагернаута и восхищенных ученостью главы пандитов, с которым они только что беседовали. На одиннадцатый день, при восходе солнца, он увидел знаменитую Джагернаутскую пагоду, выстроенную на берегу моря, над которым, казалось, она господствовала своими высокими красными стенами, галлереями, куполами и башнями из белого мрамора. Она высилась в центре девяти аллей вечнозеленых деревьев, которые расходились по направлению к стольким же государствам. Каждая из этих аллей состояла из деревьев различных пород -- капустных пальм, индийских дубов, кокосовых пальм, латаний, манговых, камфорных, бамбуковых, банановых и сандальных деревьев -- и шла по направлению к Цейлону, Голконде, Аравии, Персии, Тибету, Китаю, государству Ава, Сиаму и островам Индийского моря. Ученый подъехал к пагоде по бамбуковой аллее, которая шла вдоль берега Ганга и восхитительных островов его устья. Эта пагода, хотя и расположена в долине, стоит так высоко, что, увидев ее рано утром, он смог добраться до нее только к вечеру. Он был поистине поражен, когда разглядел вблизи ее великолепие и величие. Ее бронзовые двери блестели в лучах заходящего солнца, и орлы парили над ее вершиной, терявшейся в облаках. Она была окружена большими бассейнами из белого мрамора, которые отражали в глубине своих прозрачных вод ее купола, галлереи и двери; вокруг были расположены большие дворы и сады, окруженные высокими постройками, где жили брамины, обслуживавшие ее. Скороходы ученого побежали доложить о нем. И тотчас же толпа молодых баядерок вышла из одного из садов и пошла к нему навстречу с пением и плясками под звуки барабанов. Вместо ожерелий на них были венки из цветов, а вместо поясов -- гирлянды. Ученый, окруженный их благовониями, танцами и музыкой, подошел к дверям пагоды, в глубине которой, при свете нескольких золотых и серебряных лампад, он увидел изображение Джагернаута, седьмое воплощение Брамы, в виде пирамиды, без ног и без рук, которые он потерял, желая унести мир, дабы спасти его. У подножия его лежали, распростершись ничком, кающиеся: одни из них громким голосом приносили обеты дать повесить себя в день его праздника за плечи на его колеснице, другие -- задавить себя ее колесами. Хотя вид этих фанатиков, которые испускали глубокие стоны, произнося свои ужасные клятвы, внушал некоторый страх, ученый готов был войти в пагоду. Однако старый брамин, охранявший двери, остановил его и спросил, что привело его сюда. Получив ответ, он сказал ученому, что в качестве франги, то есть нечистого, он не может предстать ни перед Джагернаутом, ни перед его верховным жрецом, прежде чем не будет трижды омыт в одной из купелей храма и пока на нем будет какое-либо изделие из шкуры животных, особенно же -- из кожи коровы, ибо она почитается браминами, или же из кожи свиньи, ибо она ненавистна им. "Как же мне быть?" -- сказал ученый. -- Я привез в подарок главе браминов персидский ковер, шерсть ангорской козы и китайские шелковые ткани". -- "Все вещи, -- возразил брамин, -- принесенные в дар храму Джагернаута или его верховному жрецу, очищаются самой жертвой, но это не относится к вашим вещам". Таким образом, ученому пришлось снять с себя сюртук из английской шерсти, башмаки из козлиной кожи и касторовую шляпу. Затем старый брамин, трижды его омыв, одел его в бумажные ткани цвета сандального дерева и подвел к входу в помещение главы браминов. Ученый уже был готов войти туда, держа подмышкой книгу Королевского общества, когда проводник спросил его, во что переплетена его книга. "Она переплетена в телячью кожу", -- ответил ученый. "Как! -- сказал брамин, вне себя. -- Разве я не предупредил вас, что корова чтится браминами? Вы же осмеливаетесь предстать пред их главой с книгой, переплетенной в коровью кожу". Ученый был бы вынужден пойти очиститься в Ганге, если бы не устранил всех затруднений, дав несколько пагодэ, или золотых монет, своему проводнику. Книгу же с вопросами он оставил в носилках. Однако он утешался, говоря самому себе: "В конце концов, я должен задать всего лишь три вопроса этому индусскому ученому. Я буду счастлив, если он научит меня, как искать истину, где можно найти ее и нужно ли сообщать ее людям". Итак, старый брамин ввел английского ученого, одетого в бумажные ткани, с непокрытой головой и босыми ногами, к верховному жрецу Джагернаута, в обширный зал, поддерживаемый колоннами из сандального дерева. Стены были зеленого цвета, так как покрывавшая их штукатурка была смешана с коровьим пометом; они были такие блестящие и гладкие, что можно было смотреться в них, как в зеркало. Пол был покрыт очень тонкими цыновками, шести шагов в длину и столько же -- в ширину. В глубине зала находилось возвышение, окруженное балюстрадой из черного дерева; на этом возвышении, сквозь решетку из индийского тростника, выкрашенного в красный цвет, можно было разглядеть почтенного главу пандитов, с длинной седой бородой и тремя лентами из бумажной материи, лежавшими перевязью, по обычаю браминов. Скрестив ноги, он сидел на желтом ковре в такой совершенной неподвижности, что не водил даже глазами. Некоторые из учеников его отгоняли от него мух опахалами из павлиньих хвостов, другие жгли в серебряных курильницах благовонное алоэ, иные очень нежно играли на тимпанах. Большинство же остальных, среди которых были факиры, йоги и санты, расположилось в несколько рядов по обеим сторонам зала в глубоком молчании, устремив глаза в землю и скрестив на груди руки. Ученый хотел было приблизиться к самому главе пандитов, чтобы приветствовать его, но проводник удержал его на расстоянии девяти цыновок от верховного жреца, сказав, что омры, или знатные вельможи Индии, не подходят ближе этого; что раджи, или государи Индии, приближаются лишь на шесть цыновок; принцы -- сыновья Могола -- на три, и лишь одному Моголу разрешается приблизиться к почтенному главе настолько, чтобы поцеловать у него ноги.

Тем временем несколько браминов поднесли к самому подножию возвышения телескоп, шелковые ткани и ковры, которые слуги ученого разложили у входа в зал; после того как старый брамин бросил на них взгляд, не выказав никакого знака одобрения, их унесли во внутренние покои. Английский ученый собирался было начать превосходную речь на индусском языке, но проводник предупредил его, что он должен ждать, пока верховный жрец задаст ему вопрос. Он заставил его, следуя обычаю страны, сесть на пятки, скрестив ноги, как портной. Ученый в глубине души роптал на все эти формальности. Но чего не сделаешь, дабы найти истину, приехав за ней в Индию!

Как только ученый сел, музыка смолкла, и после нескольких минут глубокого молчания глава пандитов спросил его, зачем прибыл он в Джагернаут.

Хотя верховный жрец говорил на индусском языке достаточно ясно, чтобы быть услышанным частью собрания, слова его были пересказаны одним из факиров другому, который повторил их еще одному, а этот -- третьему, который и передал их ученому. Последний ответил на том же языке, что "прибыл в Джагернаут спросить у главы браминов, по причине его великой известности, совета и узнать у него, как можно познать истину".

Старый глава пандитов, собравшись несколько с мыслями, ответил: "Истина может быть познана лишь с помощью браминов". Тогда все собрание склонилось, восхищаясь ответом своего главы.

"Где нужно искать истину?" -- с живостью спросил английский ученый. "Истина, -- ответил индусский ученый, -- заключена в четырех бэтах, написанных сто двадцать тысяч лет тому назад на санскритском языке, понимание которого доступно лишь браминам".

При этих словах весь зал огласился рукоплесканиями.

Ученый, к которому вернулось его обычное хладнокровие, сказал верховному жрецу Джагернаута: "Ежели бог заключил истину в книгах, понимание которых доступно только браминам, -- следовательно, бог отказал в знании ее большинству людей, не подозревающих даже о существовании браминов. Однако, если бы это было так, бог был бы несправедливым".

"Брама так хотел, -- возразил верховный жрец. -- Нельзя ни в чем противоречить желанию Брамы".

Рукоплескания собрания удвоились. Как только они стихли, англичанин предложил третий вопрос: "Нужно ли сообщать людям истину?"

"Часто, -- сказал старый пандит, -- осторожность требует скрывать ее от всего света; но ее должно говорить браминам".

"Как! -- воскликнул английский ученый в гневе. -- Нужно говорить истину браминам, которые не говорят ее никому? Поистине, брамины очень несправедливы".

При этих словах в собрании поднялся невообразимый шум. Оно безропотно выслушало, как обвиняли бога в несправедливости, но оно поступило иначе, услыхав упрек, обращенный к себе. Пандиты, факиры, санты, йоги, брамины и их ученики все, сразу хотели вступить в спор с английским ученым. Однако верховный жрец Джагернаута прекратил шум, ударив в ладоши и сказав очень ясным голосом: "Брамины не спорят с учеными Европы". Потом, встав, он удалился при восклицаниях всего собрания, которое громко роптало на ученого и, быть может, причинило бы ему зло, если бы не боялось англичан, чье влияние всемогуще на берегах Ганга. Когда ученый вышел из зала, его собеседник сказал: "Наш высокочтимый отец подарил бы вам, согласно обычаю, шербет, бетель и благовония, если бы вы не разгневали его". -- "Сердиться вправе я, а не он, -- возразил ученый, -- ибо я потратил напрасно столько сил. На что может пожаловаться ваш глава?" -- "Как! -- возразил собеседник. -- Ведь вы собирались вступить с ним в спор. Разве вы не знаете, что он -- оракул Индии и что каждое его слово -- луч мудрости?" -- "Я никогда не сомневался в этом", -- сказал ученый, надевая сюртук, башмаки и шляпу.

В воздухе чувствовалась гроза; приближалась ночь. Ученый просил разрешения провести ее в одном из помещений пагоды, но там ему отказали в ночлеге вследствие того, что он был франги. Так как происшедшее сильно взволновало его, то он допросил пить. Ему принесли воду в кувшине, но как только он выпил, кувшин разбили, потому что в качестве франги он осквернил сосуд тем, что пил из него. Тогда ученый, очень обиженный, позвал своих слуг, благоговейно распростершихся на ступенях пагоды, и, сев в носилки, пустился в обратный путь по бамбуковой аллее, вдоль моря. Ночь уже надвигалась, и небо было покрыто тучами. По дороге он говорил самому себе: "Индусская пословица совершенно справедлива: каждый европеец, приезжающий в Индию, научается терпению, если не имеет его, и теряет его, если обладает им. Что до меня, я потерял терпение. Неужели я так и не узнаю, как можно найти истину, где нужно искать ее и нужно ли сообщать ее людям? Итак, везде на земле человек обречен на заблуждения и споры. Стоило же приезжать в Индию спрашивать советов брамина!"

В то время как ученый размышлял таким образом в своих носилках, налетел один из тех ураганов, которых в Индий называют тифонами. Ветер дул с моря и, подымая воды Ганга, превращал их в пену, разбивая об островки его устья. Он подымал с берегов столбы песку и с лесов -- тучи листьев и, смешав их, нес вдоль реки и селений, подымая высоко на воздух. Иногда он врывался в бамбуковую аллею, и, хотя этот индусский тростник достигает такой же вышины, как самые большие деревья, он качал тростник, как степную траву. Сквозь столбы пыли и листьев можно было видеть весь длинный ряд тростников в волнении, причем одна часть гнулась вправо и влево до самой земли, а другая со стоном подымалась. Слуги ученого, боясь быть раздавленными или же затопленными водами Ганга, уже вышедшего из берегов, взяли путь через поля, направляясь наугад к соседним возвышенностям.

Между тем наступила ночь. Они шли в течение трех часов в полной темноте, не зная, куда идут; вдруг молния, рассекая тучи и озаряя весь горизонт, осветила далеко направо Джагернаутскую пагоду, острова Ганга, волнующееся море и совсем близко перед ними маленькую долину и лесок меж двумя холмиками. Они побежали, дабы укрыться там. Уже раздавались мрачные раскаты грома, когда они прибыли ко входу в долину. Она была окаймлена скалами и полна старых деревьев сказочной величины. Хотя буря гнула их вершины с ужасным воем, однако их чудовищные стволы были неподвижны, как скалы вокруг. Эта часть девственного леса казалась мирным приютом. Однако проникнуть туда было трудно. Индийский тростник, колыхавшийся у опушки, покрывал подножия этих деревьев, а лианы, перебрасывавшиеся от ствола к стволу, со всех сторон образовывали ограду, в которой хоть и виднелось несколько углублений из зелени, но без входа. Однако телохранители проложили туда дорогу вместе с носилками. Они считали себя уже в безопасности, когда дождь, который лил как из ведра, образовал вокруг них тысячи потоков. В этом затруднительном положении они увидели сквозь деревья, в самом узком месте долины, свет и хижину. Факельщик побежал к ней, чтобы зажечь факел, но вскоре возвратился, еле переводя дыхание и крича: "Не приближайтесь: здесь -- парий!" Тотчас же вся свита в испуге закричала: "Парий! Парий!" Ученый, полагая, что это какое-нибудь дикое животное, схватился за пистолет. "Что такое парий?" -- спросил он у факельщика. "Это, -- ответил тот, -- человек вне веры и закона". -- "Это, -- прибавил начальник телохранителей, -- индус, принадлежащий к такой презренной касте, что разрешается убить его, если он только коснется тебя. Если мы войдем к нему, нам нельзя будет в течение девяти лун войти ни в одну пагоду и нам нужно будет для очищения девять раз искупаться в Ганге и столько же раз быть омытым браминами с ног до головы коровьей мочой". Все индусы закричали: "Мы не войдем к парию!" -- "Как узнали вы, -- сказал ученый факельщику, -- что ваш соотечественник парий, то есть вне веры и закона?" -- "Когда я открыл его хижину, -- ответил факельщик, -- я увидел, что он с собакой лежал на той же самой цыновке, что и его жена, и подал ей пить из коровьего рога". Все люди свиты ученого повторили: "Мы не войдем к парию!" -- "Оставайтесь здесь, если хотите, -- сказал им англичанин, -- а для меня все касты Индии безразличны, когда дело идет о том, чтобы найти убежище от дождя".

С этими словами он вышел из носилок и, взяв подмышку книгу вопросов и дорожный мешок, а в руки -- пистолет и трубку, один направился к двери хижины. Едва он постучался, как человек с кротким лицом открыл ему дверь и тотчас же отступил от него, говоря: "Сударь, я лишь бедный парий, который недостоин принять вас. Но если вам угодно найти у меня убежище, вы окажете мне большую честь". -- "Брат мой, -- ответил англичанин, -- я охотно воспользуюсь вашим гостеприимством".

Между тем парий вышел с факелом в руках, со связкой сухих дров за спиною и с корзинкой, полной кокосов и бананов, подмышкой. Он подошел к свите ученого и сказал: "Так как вы не хотите оказать мне честь войти ко мне, то вот фрукты с нетронутой скорлупой, так что вы можете есть не осквернившись, и вот огонь, который высушит вас и оградит вас от тигров. Да хранит вас бог!" Он тотчас же вошел в хижину и сказал ученому: "Сударь, повторяю: я лишь бедный парий. Но так как по вашей белой коже и одежде я вижу, что вы -- не индус, то я надеюсь, что вы не будете питать отвращения к пище, которую предложит вам ваш бедный слуга". Тотчас же он положил на пол, на цыновку, манги, иньями, жареные бананы, пататы, испеченные в золе, и доставил горшок риса с сахаром и кокосовым молоком. Затем он снова сел на цыновку подле своей жены и ребенка, спавшего около нее в колыбели.

"Добродетельный человек, -- сказал ему англичанин, -- вы гораздо достойнее меня, потому что вы делаете добро тем, кто презирает вас. Если вы не окажете мне чести сесть на одну цыновку со мною, я стану думать, что вы считаете меня злым человеком, и немедленно уйду из вашей хижины, хотя бы мне предстояло быть потопленным дождем или растерзанным тиграми". Парий сел на одну цыновку со своим гостем, и оба принялись за трапезу. Между тем ученый наслаждался чувством безопасности среди бури. Хижина была чрезвычайно устойчива: помимо того что она стояла в самом тесном месте, она была еще построена под фиговым деревом, ветви которого, с пучками корней на концах, образуют множество сводов, поддерживающих главный ствол. Листва этого дерева была так густа, что ни одна капля дождя не проникала сквозь нее, и, несмотря на то, что раздавался ужасный вой урагана, смешанный с ударами грома, дым от огня, выходивший из середины крыши, и огонь лампы нисколько не колебались. Ученый любовался спокойствием индуса и его жены, еще более глубоким, нежели спокойствие элементов. Их ребенок, темный, блестящий, как черное дерево, спал в колыбели; мать качала его ногой и в то же время забавлялась тем, что делала для него ожерелье из красных и черных горошин. Отец бросал на обоих взгляды, исполненные нежности. Наконец, даже собака принимала участие в общем счастии: лежа вместе с кошкой возле огня, она время от времени полуоткрывала глаза и вздыхала, глядя на хозяина.

Как только англичанин кончил трапезу, парий предложил ему горящий уголек, дабы зажечь трубку, и, закурив в свою очередь, сделал знак жене, которая поставила на цыновку две чашки кокосового молока и большую тыквенную бутылку, наполненную пуншем, приготовленным ею во время ужина из воды, рисовой водки, лимонного сока и сока сахарного тростника. В то время как они курили и пили, ученый сказал индусу: "Я считаю вас одним из самых счастливых людей, которых когда-либо встречал, а следовательно -- одним из умнейших, Разрешите мне задать вам несколько вопросов. Почему вы так спокойны во время этой ужасной бури? Ведь вы скрыты лишь деревом, -- деревья же притягивают молнию".

"Никогда еще, -- ответил парий, -- молния не падала на фиговое дерево". -- "Это очень любопытно, -- продолжал ученый. -- Причиной этому, конечно, то, что данное дерево имеет отрицательное электричество, как лавр".

"Не понимаю вас, -- сказал парий, -- но моя жена думает, что происходит это потому, что бог Брама однажды укрылся под его листвой; а я полагаю, что бог дал в этом грозном климате фиговым деревьям густую листву и своды, чтобы люди могли найти под ними убежище от грозы, и не позволяет грому касаться их".

"Ваш ответ очень благочестив, -- сказал ученый. -- Видимо, вера в бога приносит вам покой. Вера дает больше спокойствия, нежели знание. Скажите мне, пожалуйста, к какой касте принадлежите вы, ибо вас нельзя причислить ни к одной из индусских каст, поскольку ни один индус не хочет иметь с вами общения. В списке ученых каст, которые я должен был исследовать на моем пути, я не нашел касты париев. В какой области Индии находится ваша пагода?" -- "Повсюду, -- ответил парий. -- Пагода -- природа; я поклоняюсь создателю ее при восходе солнца и благословляю его при заходе. Обученный несчастием, я никогда не отказываю в помощи более несчастным, чем я сам. Я стараюсь сделать счастливой мою жену, ребенка и даже кошку и собаку. Я жду смерти в конце жизни моей, как сладкого сна в конце дня".

"В каких книгах почерпнули вы эти взгляды?" -- спросил ученый. "В природе, -- ответил индус, -- я не знаю других книг". -- "Ах, это великая книга! -- сказал англичанин. -- Но кто научил вас читать ее?" -- "Несчастие, -- ответил парий: -- принадлежа к презренной касте моей страны, отвергнутый обществом, я ушел к природе". -- "Но в вашем одиночестве у вас есть, по крайней мере, какие-нибудь книги?" -- возразил ученый. "Ни одной, -- сказал парий, -- я не умею ни читать, ни писать". -- "Вы избегли многих сомнений, -- сказал ученый, ударив себя по лбу. -- Что же касается меня, то я был послан Англией, моей родиной, искать истину у многих народов, дабы просветить людей и сделать их счастливее. Однако после бесплодных поисков и жестоких споров я убедился, что искание истины -- безумие, ибо, найдя ее, не будешь знать, кому ее передать, если не хочешь нажить себе множества врагов. Скажите мне откровенно: не согласны ли вы со мной?" -- "Хотя я только невежда, -- ответил парий, -- но ежели вы позволяете мне высказать свое мнение, то я думаю, что каждый человек должен искать истину для собственного счастия, иначе он будет скупым, тщеславным, подозрительным, злым, даже людоедом, следуя предрассудкам или интересам тех, кто его воспитал".

Ученый, который беспрестанно думал о трех вопросах, предложенных им главе пандитов, был восхищен ответом пария.

"Поскольку вы полагаете, -- сказал он ему, -- что каждый человек должен искать истину, то скажите мне прежде всего, какими средствами нужно пользоваться, дабы найти ее, ибо чувства наши обманывают нас, а наш разум вводит нас в еще большие заблуждения. Разум различен почти у всех людей; он, полагаю я, по существу влечет лишь к частным выгодам каждого из них. Вот почему он так разнообразен повсюду на земле. Нет двух верований, двух народов, двух племен, двух семей, -- да что я говорю! -- нет двух людей, которые думали бы одинаково. Как же искать истину, если разум не может служить для этого средством?" -- "Я думаю, -- ответил парий, -- надо искать ее простым сердцем. Чувства и ум могут обмануть нас, но простое сердце, хотя оно и доступно обману, никогда не обманет".

"Ваш ответ глубок, -- сказал ученый. -- Нужно сперва искать истину сердцем, а не умом. Все люди чувствуют одинаково, а рассуждают различно, потому что основы истины -- в природе, а следствия, которые они извлекают, -- в их выгодах. Итак, простым сердцем нужно искать истину, ибо простое сердце никогда не будет заставлять выслушивать то, чего оно не слышало, и верить в то, во что оно не верит. Ему не для чего ни обманываться, ни обманывать других. Таким образом, простое сердце, далеко не такое слабое, как сердца большинства людей, движимых своими выгодами, крепко и именно таково, каким должно быть, чтобы искать и хранить истину".

"Вы развили мою мысль гораздо лучше, чем это мог бы сделать я, -- ответил парий. -- Истина подобна небесной росе, чтобы сохранить ее чистой, нужно ее вливать в чистый сосуд".

"Это очень хорошо сказано. Вы искренний человек, -- продолжал англичанин. -- Но осталось найти еще самое трудное. Где искать истину? Простое сердце зависит от нас, но истина зависит от других людей. Где найти ее, если те, кто окружают нас, в большинстве исполнены предрассудков или развращены своекорыстью. Я побывал у многих народов, я рылся в их библиотеках, я совещался с их учеными, но повсюду я нашел лишь противоречия, колебания и мнения в тысячу раз более различные, нежели их языки. Если нельзя отыскать истину в знаменитейших собраниях человеческих знаний, куда же идти за ней? К чему иметь простое сердце среди людей, у которых ум лжив, а сердце порочно?"

"Истина казалась бы мне подозрительной, -- ответил парий, -- если бы она досталась мне лишь через людей. Совсем не среди них надо искать ее, а в природе. Природа -- источник всего существующего. Язык ее не темен и не различен, как язык людей и книг. Люди творят книги, а природа -- вещи. Основывать истину на книгах -- то же, что основывать ее на какой-нибудь картине или на статуе, которая может интересовать лишь одну страну и которую время меняет с каждым днем. Всякая книга -- искусство людей, природа же -- искусство бога".

"Вы правы, -- сказал ученый: -- природа -- источник природных истин. Но где, если не в книгах, например источник истин исторических? Как удостовериться сегодня в истинности события, случившегося тысячу лет тому назад? Те, кто передали нам его, были ли они лишены предрассудков, были ли беспристрастны, было ли у них простое сердце? Кроме того, сами книги, которые передают нам это событие, -- разве не нуждаются они в переписчиках, в издателях, в комментаторах, в переводчиках, а все эти люди не меняют ли более или менее истину? Как вы справедливо сказали, книга -- только искусство человека. Значит, надо отказаться от всякой исторической истины, ибо ее можно добыть лишь с помощью людей, которым свойственно заблуждаться". -- "Какое значение имеет для нашего счастия, -- сказал индус, -- история минувшего? История настоящего есть история того, что было, и того, что будет".

"Очень хорошо, -- сказал англичанин. -- Но вы признаете, что нравственные истины необходимы для счастия человеческого рода. Как же найти их в природе? Животные воюют, убивают и пожирают друг друга; даже стихии борются со стихиями. Неужели люди будут так же поступать друг с другом?" -- "О нет! -- возразил добрый парий. -- Каждый человек найдет правила своего поведения в собственном сердце, если у него сердце простое. Природа вложила в него этот закон: не делайте другим того, чего не хотите, чтобы другие делали вам". -- "Это верно, -- ответил ученый: -- природа согласовала интересы рода человеческого с нашими. Однако в отношении истин религиозных, как открыть их среди стольких традиций и культов, которые разделяют народы?" -- "В той же природе, -- ответил парий. -- Если мы будем разглядывать ее простым сердцем, мы увидим бога в его могуществе, разумности, доброте. Так как мы слабы, невежественны и презренны, этого достаточно, чтобы обязать вас чтить и любить его всю нашу жизнь, не прекословя".

"Превосходно! -- воскликнул англичанин. -- Но теперь скажите мне: нужно ли, открыв истину, сообщать ее другим людям? Если вы сделаете это, вас будет преследовать бесконечное число людей, которые живут в противоположном заблуждении, уверяя, что это заблуждение и есть истина и что все, что пытается разрушить ее, само является заблуждением". -- "Нужно, -- сказал парий, -- говорить правду людям с простым сердцем, то есть людям добра, которые ищут ее, но не злым, которые не принимают ее. Истина -- драгоценная жемчужина, а злой человек -- крокодил, который не может украсить ею себе уши, потому что их у него нет. Если вы бросите жемчужину крокодилу, то, вместо того чтобы украсить себя ею, он захочет ее сожрать, сломает себе зубы и в гневе бросится на вас". -- "Мне остается вам сделать только одно возражение, -- сказал англичанин, -- а именно: из сказанного вами следует, что люди осуждены на ошибки, хотя истина им необходима, ибо поскольку они преследуют тех, кто говорит им ее, то какой ученый осмелится просветить их?" -- "Тот, -- ответил парий, -- кто сам преследует людей, чтобы научить их истине: несчастие". -- "О, на этот раз, -- возразил англичанин, -- я думаю, что вы, человек природы, ошибаетесь. Несчастие бросает людей в суеверие. Оно подавляет сердце и ум. Чем более несчастны люди, тем более они подлы, легковерны и принижены".

"Это значит, что они недостаточно несчастны, -- возразил парий. -- Несчастье подобно черной горе Бембер, на границе знойного царства Лагор. Пока вы всходите на нее, вы видите перед собой лишь голые скалы, но когда вы на вершине, вы видите небо над своей головой и у ног своих -- государство Кашмирское".

"Прелестное и верное сравнение!" -- сказал ученый. -- У каждого человека действительно в жизни есть своя гора, на которую он должен взойти. Ваша гора, добродетельный отшельник, должна была быть очень крутой, ибо вы поднялись над всеми людьми, которых я знаю. Вы, следовательно, были очень несчастны. Но скажите мне сперва, почему вашу касту так: презирают в Индии, а касту браминов так чтут? Я возвращаюсь от главы Джагернаутской пагоды, который мыслит не больше, чем его идол, но заставляет чтить себя, как бога".

"Это оттого, -- ответил парий, -- что брамины утверждают, будто они вышли из головы Брамы, а парии произошли от ног его. Они прибавляют еще, что однажды Брама, странствуя, попросил поесть у одного пария, и тот предложил ему человеческого мяса. С тех пор их каста почитается, а наша проклята по всей Индии. Нам не дозволено приближаться к городам, и каждый наир или рейспут может убить вас, если мы только приблизимся к нему на расстояние дыхания". -- "Клянусь святым Георгием, -- воскликнул англичанин, -- это очень бессмысленно и очень несправедливо! Как могли брамины убедить в подобной глупости индусов?" -- "Внушая с детства, -- сказал парий, -- и беспрестанно повторяя им ее: люди обучаются, как попугаи". -- "Несчастный, -- сказал англичанин, -- что сделали вы, чтобы выбраться из пропасти бесчестия, в которую бросили вас брамины при рождении? Я не знаю ничего более ужасного для человека, как сделать его подлым в его собственных глазах; это значит отнять у него самое первое из утешений, ибо вернейшее из всех утешений, какое только можно найти, это углубиться в самого себя".

"Я спросил себя сперва, -- ответил парий, -- верна ли история бога Брамы. Только брамины, заинтересованные в том, чтобы приписать себе божественное происхождение, повествуют ее. Они, конечно, выдумали, будто один парий хотел сделать Браму людоедом, дабы отомстить париям, которые отказываются верить в святость, ими себе приписываемую. После этого я сказал себе: предположим, что случай этот истинен; но ведь бог справедлив -- он не может сделать виновной касту за преступление одного из ее членов, если каста не совершала его. Но даже предположив, что вся каста париев принимала участие в этом преступлении, все же потомки не были причастны к нему. Бог не наказывает детей за грехи предков, которых они никогда не видели, как не наказывает предков за грехи правнуков, которые еще не родились. Однако предположим еще и то, что я несу теперь наказание за пария, изменившего своему богу тысячу лет назад, хотя я и не принимал участия в его преступлении. Разве может существовать что-либо ненавидимое богом, не будучи тотчас же уничтожено? Если бы я был проклят богом, тогда ни одно из насаждений моих не возросло бы. Наконец я сказал себе: предположим, что меня ненавидит бог, делающий мне добро. Я постараюсь стать ему приятным, делая, по его примеру, добро тем, кого я должен был бы ненавидеть".

"Однако, -- спросил его англичанин, -- как же сумели вы жить, будучи отвергнутым всеми?" -- "Сперва, -- ответил индус, -- я сказал себе: если все враги тебе, -- будь сам себе другом. Твое несчастие не превышает сил человека. Как бы ни был силен дождь, на маленькую птичку не упадет больше одной капли. Я уходил в лес и на берега рек искать пищи; однако большей частью я находил лишь дикие плоды и должен был остерегаться хищных зверей. Так я узнал, что природа почти ничего не уготовила для одинокого человека и что она связала мое существование с тем самым обществом, которое выбросило меня из своей среды. Я стал ходить тогда на заброшенные поля, встречающиеся в большом количестве в Индии, и всегда находил там кое-какие съедобные растения, которые пережили разорение того, кто возрастил их. Так странствовал я из области в область, зная, что найду повсюду пропитание на земледельческих пустырях. Когда я находил семена каких-либо полезных растений, я снова засевал их, говоря: если это не для меня, то для других. Я чувствовал себя менее несчастным, видя, что я могу делать хоть немного добра. Было одно, чего я страстно желал: войти в какой-нибудь город. Я любовался издали их стенами и башнями, необычайным стечением лодок на реках, караванами на дорогах, нагруженными товаром, и тянущимися к ним со всех сторон горизонта отрядами, которые прибывали туда из провинции, чтобы сменить стражу; шествиями посланников с их многочисленной свитой, которые прибывали из чужеземных государств, дабы сообщить о счастливых событиях или заключить союзы. Я приближался, насколько мне было дозволено, к их предместьям, разглядывая с удивлением столбы пыли, поднятые таким количеством путешественников, и я дрожал от желания, слыша тот глухой шум, какой исходит от больших городов и который на соседних полях кажется похожим на рокот волн, разбивающихся о морской берег. Я говорил себе: соединение людей стольких различных сословий, которые делают общим достоянием свою промышленность, свое богатство и радости, должно сделать из города обитель наслаждения. Но если мне не дозволено приблизиться к нему днем, то кто помешает мне войти в него ночью? Слабая мышь, у которой столько врагов, идет куда глаза глядят под прикрытием темноты. Она переходит из хижины бедняка во дворец царей. Чтобы насладиться жизнью, ей достаточно света звезд. Для чего же мне свет солнца?

Таким размышлениям предавался я в окрестностях Дели. Это дало мне столько смелости, что с наступлением ночи я вошел в город. Я проник в него через ворота Лагора. Сперва я миновал длинную пустынную улицу, вдоль которой слева и справа шли дома, окаймленные террасами и поддерживаемые сводами, под которыми находились лавки торговцев. На некотором расстоянии друг от друга я встречал большие караван-сараи, крепко запертые, и большие базары и рынки, на которых царил глубочайший покой. Приближаясь к центру города, я пересек восхитительный квартал омров, наполненный дворцами и садами, расположенными вдоль Гемны. Здесь все оглашалось звуками инструментов и песнями баядерок, плясавших на берегу реки при свете факелов. Я приблизился к воротам одного сада, чтобы насладиться столь сладостным зрелищем, но меня оттолкнули рабы, прогонявшие оттуда бедняков ударами палок. Удаляясь от квартала знати, я прошел мимо нескольких пагод моей религии, где большое число несчастных, распростершись на земле, предавалось слезам. Я поспешил убежать при виде этих памятников суеверия и ужаса. Далее пронзительные голоса мулл, которые возвещали с высоты небес ночные часы, дали мне понять, что я нахожусь у подножия какого-то минарета. Поблизости находились фактории европейцев с их беседками, и сторожа беспрестанно кричали: "Кабердар!" -- "Берегись!" Затем я прошел мимо большого здания, в котором я узнал тюрьму по звукам цепей и по стонам, исходившим оттуда. Вскоре я услышал крики боли в большой больнице, откуда вывозили повозки, нагруженные трупами. По дороге я встретил воров, бежавших вдоль улиц, сторожевые патрули, гнавшиеся за ними, толпы нищих, который, несмотря на удары тростником, выпрашивали, стоя у дверей дворцов, остатки пиршества, и повсюду женщин, открыто торговавших собой, дабы иметь чем жить. Наконец, после долгого пути, я вышел: той же улицей на громадную площадь, окружавшую крепость, где живет Великий Могол. Она была покрыта палатками раджей, или набобов, его свиты и их отрядами, различающимися друг от друга факелами, знаменами и длинными палками с хвостами тибетских коров на концах. Широкий ров, наполненный водой и уставленный орудиями, окружал и площадь и крепость. Я рассматривал при свете сторожевых огней башни замка, подымавшиеся до облаков, и длинные стены, терявшиеся за горизонтом. Мне очень хотелось проникнуть туда, но большие "кари", или бичи, развешенные на столбах, отняли у меня желание вступить даже на площадь. Я оставался на одном из ее концов, возле негров-рабов, позволивших мне отдохнуть около огня, вокруг которого они сидели.

Отсюда я с восхищением рассматривал императорский дворец и говорил себе: вот здесь живет счастливейший из людей! К повиновению ему побуждают столько религий! Ради его славы приезжают столько посланников! Ради его сокровищниц истощается столько провинций! Ради его страстей странствуют столько караванов, и ради его безопасности столько людей бодрствуют в тишине! В то время как я рассуждал так, громкие крики радости раздались по всей площади, и я увидел, как прошло восемь верблюдов, украшенных флагами. Я узнал, что они несли головы мятежников, которые генерал Могола посылал ему из провинции Декан, где один из его сыновей, назначенный им губернатором, воевал против него в течение трех лет.

Немного времени спустя прискакал во весь опор курьер верхом на дромадере. Он прибыл, чтобы оповестить о потере одного пограничного города Индии вследствие измены одного из градоправителей, сдавшего его персидскому царю. Едва этот курьер удалился, как другой, посланный губернатором Бенгалии, принес известие, что европейцы, которым император для блага промышленности даровал фактории в устьях Ганга, выстроили там крепость и завладели судоходством по реке. Спустя несколько минут после прибытия этих двух курьеров из дворца вышел офицер во главе отряда гвардии. Могол приказал ему отправиться в квартал омров и привести оттуда трех вельмож, заковав их в цепи, ибо они обвинялись в единомыслии с врагами государства. По его приказанию был арестован накануне мулла, который в своих проповедях восхвалял царя персидского и открыто говорил, что индийский император неверный, ибо, вопреки законам Магомета, он пьет вино. Наконец, уверяли, что он приказал задушить и бросить в Гемну одну из своих жен и двух офицеров своей гвардии, уличенных в том, что они участвовали в восстании, поднятом его сыном. В то время как я размышлял об этих печальных событиях, высокий огненный столб поднялся внезапно над кухнями гарема; столбы дыма смешались с облаками, и красный свет осветил башни крепости, ее рвы, площадь, минареты мечетей, простираясь до самого горизонта. Тотчас же большие медные литавры и "карны", или гобои, с ужасающим шумом забили тревогу. Эскадроны кавалерии рассыпались по городу, выбивая двери в соседних с дворцами домах и принуждая жителей сильными ударами бичей бежать на пожар. Тогда сам я убедился, сколь соседство сильных мира сего опасно для малых людей. Великие мира сего подобны огню, который пожирает даже тех, кто бросают в него фимиам, если они слишком близко подходят к нему. Я хотел скрыться, но все улицы, ведущие от площади, были загромождены. Было бы невозможно уйти, если бы, по божьей милости, та часть, где находился я, не оказалась занятой гаремом. Так как евнухи увозили оттуда жен на слонах, это облегчило мне бегство, ибо, если повсюду стража ударами кнутов принуждала людей идти на помощь дворцу, слоны ударами хоботов заставляли их удаляться оттуда. Так, преследуемый то одними, то другими, я выбрался из этого ужасного хаоса и при свете пожара достиг противоположной окраины предместья, где под кровлями лачуг, вдали от вельмож, простой народ отдыхал в мире от трудов своих. Там я впервые вздохнул свободно. Я сказал себе: вот я видел город, я видел обитель властителей народа. О, скольких властителей сами они лишь рабы! Даже в часы отдыха они повинуются страстям, тщеславию, суеверию, жадности. Они должны даже во время сна остерегаться толпы презренных существ, которые окружают их: воров, нищих, царедворцев, поджигателей, вплоть до солдат своих, вельмож и священников. Каков же город днем, если он так беспокоен ночью! Несчастия людей растут вместе с наслаждениями. Какой же жалости достоин император, который окружен всеми ими! Он должен опасаться внутренних и внешних войн и даже того, что является его утешением и защитой, -- своих генералов, своей гвардии, своих мулл, своих жен и детей. Рвы его крепости не смогут удержать призраков суеверия, и слоны его, столь хорошо обученные, не смогут отогнать от него черные заботы. А я, -- я не боюсь ничего этого! Никакой тиран не имеет власти ни над телом моим, ни над моей душой. Я могу служить богу, как мне велит совесть, и мне нечего бояться никого из людей, если только я не буду мучить сам себя. Поистине, парий менее несчастен, чем император! Тут обильные слезы выступили у меня на глазах, и, упав на колени, я возблагодарил небо, которое, дабы научить меня переносить несчастия, показало мне горести еще более нестерпимые, нежели мои.

С тех пор я посещал лишь предместья Дели. Оттуда я видел, как звезды освещали жилища людей и смешивались с их огнями, словно небо и город образовывали одно владение. Когда луна освещала картину, я наблюдал иные краски, нежели днем. Я любовался башнями, домами, деревьями, одновременно посребренными и темными, которые далеко отражались в водах Гемны. Я бродил свободно по большим, уединенным и молчаливым кварталам, и мне казалось тогда, что весь город принадлежит мне. А между тем человечество отказало бы мне в горсти риса: таким ненавистным делала меня религия! И вот, лишенный возможности найти друзей среди живых, я стал искать их среди мертвых. Я уходил на кладбища, дабы питаться на могилах яствами, пожертвованными из благочестия родственниками. В этих местах я любил размышлять. Я говорил себе: здесь город покоя, здесь исчезли могущество и гордость; невинность и добродетель здесь в безопасности. Здесь умерли все страхи жизни; здесь -- постоялый двор, где возница навсегда распряг лошадей, где отдохнет и парий. Эти размышления сделали для меня смерть желанною, и я стал презирать землю. Я наблюдал восток, откуда все время появлялось множество звезд, и хотя судьбы их были мне неизвестны, я чувствовал, что они связаны с судьбами людскими и что природа, которая подчинила их нуждам столько невидимых им предметов, связала с ними, по крайней мере, эти вот существа, что видны им. Так душа моя поднималась по небосклону вместе со светилами, и, когда утренняя заря соединяла с их вечным и нежным мерцанием свою розовую окраску, я чувствовал себя у врат неба. Однако, едва только лучи ее золотили верхушки пагоды, я исчезал, как тень. Я уходил далеко от людей отдыхать в поля, к подножию дерева, где засыпал под пение птиц".

"Чувствительный и несчастный человек, -- сказал англичанин, -- ваш рассказ очень трогателен. Поверьте мне: большинство городов заслуживает, чтобы их видели лишь ночью. В сущности, есть в природе ночные красоты, которые отнюдь не наименее трогательны; один знаменитый поэт моей родины не воспевал иных красот. Но скажите мне, как же достигли вы того, что стали счастливы при свете дня?"

"Было уже многое в том, что я мог быть счастливым ночью, -- ответил индус. -- Природа похожа на красивую женщину, которая в течение дня являет черни лишь красоту своего лица, а ночью открывает тайные прелести свои возлюбленному. Но если у уединения есть свои радости, то есть у него и недостатки. Оно представляется несчастному тихой пристанью, откуда он в спокойствии наблюдает, как движутся страсти других людей. Но в то время как он радуется своей неподвижности, время увлекает его самого. Оно равно увлекает и того, кто борется с его бегом, и того, кто отдается ему, -- мудрого так же, как и глупого, и оба приходят к концу дней своих, один -- пресытившись, другой -- не насладившись ими. Я не хотел ни быть умнее природы, ни искать счастия вне законов, которые она предписала людям. Особенно жаждал я друга, которому мог бы поведать свои радости и печали. Я долго искал его среди равных мне. Но я видел лишь завистников. Однако мне удалось найти друга чувствительного, преданного, благородного и недоступного предрассудкам. По правде сказать, я нашел его не среди людей, а среди животных. То была собака, которую вы видите тут. Ее бросили безжалостно на углу улицы, где она чуть было не сдохла с голоду.

Она возбудила во мне сострадание. Я приручил ее; она привязалась ко мне, и в ней обрел я неразлучного товарища. Но этого было недостаточно; мне нужен был друг более несчастный, чем собака, который знал бы все бедствия человеческого общества и помог бы мне сносить их, который желал бы лишь благ природы и с которым я мог бы наслаждаться ими. Только переплетаясь друг с другом, два слабых деревца противостоят буре. Провидение исполнило мое желание, даровав мне добрую жену. У источника своих несчастий нашел я источник счастия своего. Однажды ночью, когда я находился на браминском кладбище, я увидел при свете луны молодую браминку, наполовину скрытую желтым своим покрывалом. При виде женщины, в которой текла кровь моих мучителей, я было в ужасе удалился, но затем приблизился к ней, движимый состраданием при виде того, чем она была занята. Она клала пищу на холм, покрывавший пепел ее матери, сожженной недавно заживо вместе с телом ее отца, по обычаю ее касты; она возжигала над ним фимиам, чтобы вызвать ее тень. Слезы выступили у меня на глазах при виде существа еще более несчастного, чем я. Я сказал себе: увы, узы бесчестия связали меня, тебя же -- узы почета. По крайней мере, я живу спокойно на дне моей пропасти, а ты -- в вечном трепете на краю своей. Та же судьба, которая отняла у тебя мать, грозит унести однажды и тебя. Тебе дана всего одна жизнь, а должна ты умереть двумя смертями. Если собственная твоя смерть не сведет тебя в могилу, то смерть супруга твоего сведет тебя туда живой. Я плакал; плакала и она. Наши глаза, орошенные слезами, встретились и заговорили друг с другом, как глаза несчастных. Она отвернулась, закуталась в свое покрывало и удалилась. На следующую ночь я пришел к тому же месту. На этот раз она положила больше пищи на могилу матери. Она решила, что я нуждаюсь в ней. И так как брамины часто отравляют погребальные яства, дабы помешать париям съедать их, она принесла только плоды, дабы успокоить меня, что они съедобны. Я был растроган этим выражением человеколюбия и, чтобы засвидетельствовать ей уважение, которое я питал к ее дочерним приношениям, вместо того чтобы взять ее фрукты, присоединил к ним цветы. То были маки, выражавшие участие, которое я принимал в ее скорби. На следующую ночь я с радостью увидел, что она приняла мои знаки почтения. Маки были политы, и она положила новую корзину с фруктами на некотором расстоянии от могилы. Жалость и благодарность сделали меня смелым. Не смея говорить с ней как парий из страха скомпрометировать ее, я решил как мужчина открыть ей все те чувства, которые она вызвала в моей душе. По обычаю индусов, чтобы быть понятым, я избрал язык цветов. Я прибавил к макам ноготки. На другую ночь я нашел мои маки и ноготки окропленными водой. На следующую ночь я стал более смелым и присоединил к макам и ноготкам цветок фульсапата, -- который служит сапожникам для окраски кожи в черный цвет, -- в знак выражения любви смиренной и несчастней. На другой день, лишь только рассвело, я побежал к могиле, но увидел, что фульсапат засох потому что он не был полит. На следующую ночь, дрожа, положил я тюльпан, чьи красные лепестки и черная сердцевина олицетворяли огонь, что сжигал меня. На другой день я нашел тюльпан в том же достоянии, что фульсапат. Я был подавлен печалью. Однако через день я принес туда бутон розы с шипами как символ моих надежд, смешанных с опасениями. Но каково же было мое отчаяние, когда при первых же лучах дня я увидел свой розовый бутон на далеком расстоянии от могилы! Я думал, что лишусь разума. Что бы ни случилось со мной, я решил заговорить с ней. На следующую ночь, лишь только она появилась, я бросился к ее ногам, но оставался безмолвным, протягивая ей мою розу. Она заговорила и сказала мне: "Несчастный, ты говоришь мне о любви, а скоро меня не будет. По примеру моей матери, я должна сопровождать на костер моего мужа, который только что умер. Он был стар, я вышла за него замуж ребенком. Прощай, удались и забудь меня. Через три дня я буду лишь кучкой пепла".

Произнеся эти слова, она вздохнула, а я, удрученный горем, сказал ей: "Несчастная браминка, природа расторгла узы, наложенные на вас обществом. Попробуйте же порвать узы суеверия. Вы сможете сделать это, если возьмете меря в мужья". -- "Что? -- воскликнула она плача. -- Мне избегнуть смерти, чтобы жить с тобой в позоре? Ах, если ты меня любишь, дай мне умереть!" -- "Не дай мне бог, -- закричал я, -- избавить вас от ваших несчастий для того, чтобы навлечь на вас мои. Дорогая браминка, бежим вместе в леса! Лучше довериться тиграм, нежели людям. Небо, на которое я возлагаю надежду, не оставит нас. Бежим: любовь, ночь, твое несчастие, твоя невинность -- все покровительствует нам. Спешим же, несчастная вдова: уже готовится костер тебе, и мертвый твой супруг зовет тебя. Бедная, погибшая лиана, обопрись на меня, я буду твоей пальмой!" Тогда она бросила, рыдая, взгляд на могилу матери, потом на небо и, уронив одну руку в мою, приняла другой от меня розу. Тотчас же я взял ее под руку, и мы тронулись в путь. Я кинул ее покрывало в Ганг, чтобы заставить ее родных думать, будто она утопилась. Мы шли в течение нескольких ночей вдоль реки, прячась днем на рисовых плантациях. Наконец мы прибыли в эту область, которую некогда обезлюдила война. Я проник в глубину леса, где выстроил эту хижину и насадил маленький сад. Мы живем здесь очень счастливо. Я чту свою жену, как солнце, и люблю ее, как луну. Нас презирает свет, но мы чтим друг друга, и когда она внимает моим похвалам или я -- ее, они кажутся рам более сладкими, чем восторги всего мира". При этих словах, он поглядел на своего ребенка в колыбели и на жену, которая проливала слезы радости. Ученый в свою очередь, утирая слезы, сказал хозяину: "Поистине, то, что в почете у людей, заслуживает часто презрения, а то, что презирается ими, достойно почитания. Но бог справедлив. Вы в тысячу раз счастливее в вашей безвестности, чем глава джагернаутских браминов во всей своей славе. Он так же, как и его каста, отдан всем превратностям судьбы. На браминов обрушивается большая часть тех бичей внутренних и внешних войн, которые разоряют вашу прекрасную страну в течение стольких веков. Именно к ним обращаются обычно, чтобы принудить страну к контрибуции, ибо известна власть, какой они пользуются над общественным мнением. Однако наиболее жестоко для них то, что они являются первыми жертвами своей бессердечной религии. Стремясь возбудить страх, они сами проникаются им до потери чувства правды, справедливости, человеколюбия, милосердия. Они связаны цепями суеверия, которыми они хотят держать в плену своих соотечественников. Они принуждены ежеминутно мыться, очищаться и выдерживаться от многих невинных наслаждений. Наконец, -- об этом нельзя говорить без содрогания, -- они видят, как вследствие их варварского учения сжигают их родственниц, матерей, сестер и дочерей. Так, наказывает природа, законы которой они нарушили. А вы, -- вы можете быть искренним, добрым, справедливым, гостеприимным, верующим, избегая унижением своим ударов судьбы и дурных толков".

Окончив эту беседу, парий простился с гостем, чтобы дать ему отдохнуть, и удалился с женой и с колыбелью ребенка в соседнюю небольшую комнату. На другой день, на рассвете, ученый был разбужен пением птиц, свивших себе гнезда в ветвях индийского фигового дерева, и голосами пария и его жены, которые вместе творили утреннюю молитву. Он встал и был очень рассержен, увидев, когда парий и его жена открыли дверь, дабы пожелать ему доброго дня, что в хижине не было другой постели, кроме супружеской, и что они бодрствовали всю ночь, чтобы уступить ее ему. Сказав ему "гелям", они поспешили приготовить для него завтрак. В ожидании ученый прошелся по саду. Оказалось, что сад был, как и хижина, окружен сводами индийских фиговых деревьев, которые так переплелись друг с другом, что образовали изгородь, совершенно непроницаемую для глаза. Он заметил лишь над ее листвой красные склоны уступов, подымавшихся кругом по равнине. Оттуда бежал маленький источник, который орошал этот беспорядочно насаженный сад. В нем вперемешку встречались мангостаны, апельсины, кокосы, бананы, манговые и другие плодовые деревья, отягощенные цветами и плодами. Даже стволы были покрыты ползучими растениями, которые вились вокруг пальм и сахарного тростника. Воздух был насыщен их благоуханием. Хотя большинство деревьев было еще в тени, первые лучи зари уже освещали их верхушки. Там порхали колибри, блистая, как рубины и топазы, меж тем как бенгальские воробьи-многоголоски, спрятавшись под влажной листвой, оглашали из гнезд воздух своим нежным пением.

Ученый гулял под этим прелестным навесом, забыв о науке и честолюбивых мыслях. Вскоре парий пришел просить его к завтраку. "Ваш сад восхитителен, -- сказал англичанин. -- Я не нахожу в нем других недостатков, кроме того, что он слишком мал. На вашем шесте я прибавил бы к нему лужайку и углубил бы его в лес". -- "Сударь, -- ответил ему парий, -- чем меньше занимаешь места, тем более ты скрыт. Одного листа достаточно для гнезда птицы-мушки". С этими словами они вошли в хижину, где увидели в углу жену пария, кормящую ребенка. Она прислуживала им за завтраком. После молчаливой трапезы ученый стал готовиться к отъезду. Индус сказал ему: "Гость мой, поля еще затоплены ночным дождем, дороги непроходимы; проведите этот день с нами". -- "Я не могу, -- сказал ученый, -- со мной слишком много людей". -- "Я вижу, -- возразил парий, -- вы спешите покинуть страну браминов, чтобы вернуться в страну христиан, религия которых заставляет всех людей быть братьями". Ученый со вздохом поднялся. Тогда парий сделал знак жене, которая, опустив глаза, безмолвно подала ученому корзину с цветами и плодами. Парий же вместо жены сказал англичанину: "Сударь, простите бедность нашу, у нас нет амбры, ни алоэ, чтобы воскурить благовоние перед гостем, по обычаю Индии. У нас есть лишь цветы и плоды. Но я надеюсь, что вы не отнесетесь с презрением к этой маленькой корзине, которую наполнили руки моей жены. В ней нет ни маков, ни ноготков, но есть жасмины и бергамоты, избранные за устойчивость запаха, -- символ нашей преданности, которую мы сохраним даже тогда, когда перестанем видеть вас". Ученый взял корзину и сказал: "Я не могу достаточно отблагодарить вас за гостеприимство и выразить все уважение, которое питаю к вам. Примите эти золотые часы, они от Грэхэма, знаменитейшего лондонского часовщика. Их заводят лишь один раз в год". Парий ответил ему: "У нас нет надобности в часах, ибо есть часы, которые всегда идут и никогда не портятся: это -- солнце". -- "Мои часы отбивают время". -- "Для нас то же делает пение птиц", -- возразил парий. -- "По крайней мере, -- сказал ученый, -- примите эту нить кораллов, чтобы сделать красное ожерелье для вашей жены и ребенка". -- "У моей жены и ребенка, -- ответил индус, -- не будет никогда недостатка в красных ожерельях, пока в нашем саду не переведется ангольский горох". -- "Примите тогда эти пистолеты, -- сказал ученый, -- чтобы защищаться от воров в вашем уединении". -- "Бедность, -- сказал парий, -- вот крепость, удаляющая от нас воров. Серебра, которым украшено ваше оружие, было бы достаточно, чтобы привлечь их. Во имя бога, покровительствующего нам и от которого ждем мы награды себе, не отнимайте у нас награды за наше гостеприимство". -- "Все же, -- возразил англичанин, -- мне хочется, чтобы у вас сохранилось что-нибудь на память обо мне". -- "Хорошо, гость мой, -- ответил парий, -- раз вы этого желаете, то я осмелюсь предложить вам обмен: дайте мне вашу трубку и примите мою. Когда я буду курить да вашей, я буду вспоминать, что европейский пандит не презрел гостеприимства бедного пария". Тотчас же англичанин протянул ему свою трубку из английской кожи, у которой конец был из желтого янтаря, и получил в обмен трубку пария, ручка которой была из бамбука, а чубук -- из глины.

Затем он позвал слуг, промокших после дурно проведенной ночи, и, обняв пария, сел в носилки. Жена пария, плача, осталась у дверей хижины, держа на руках ребенка, а муж проводил ученого до опушки леса, напутствуя его благословениями: "Да вознаградит вас бог за вашу доброту к несчастным! Пусть буду я пред ним жертвой за вас, пусть он благополучно доставит вас в Англию, в эту страну ученых и друзей, которые ищут правды по всему свету, для того чтобы сделать людей счастливее!" Ученый ответил ему: "Я объездил половину немного шара и видел повсюду лишь заблуждение и раздор. Истину и счастие я нашел лишь в вашей хижине". С этими словами они расстались, проливая слезы. Ученый был уже далеко в поле, но все еще видел у подножия дерева доброго пария, который делал ему знаки рукой, чтобы сказать "прости".

Возвратившись в Калькутту, ученый отплыл в Шандернагор, откуда морем отправился в Англию. Прибыв в Лондон, он передал девяносто тюков своих манускриптов председателю Королевского общества, который поместил их в Британский музей, где ученые и писатели по сей день еще переводят их, восхваляют, оспаривают, критикуют и осыпают памфлетами. Что же касается ученого, то он для себя сохранил лишь три ответа пария относительно истины. Он часто курил свою трубку, и когда его спрашивали о том, что наиболее полезного узнал он во время странствований, он отвечал: "Истину нужно искать простым сердцем. Ее находишь лишь в природе. Надо сообщать ее только людям добра". К этому он добавил еще: "Счастие находишь лишь с доброй женой".