# Голубой лиф

Петр Дмитриевич Боборыкин

## Голубой лиф


Рассказ


## I


Аннушка стояла перед шкапом и вынимала оттуда посуду. Надо приготовить тарелки к десерту и нести в кухню салатник. Барыня сейчас будет сама делать салат, и если опоздать хот на одну минуту, она рассердится. Внутренность шкапа косвенно освещала лампочка, висевшая за углом коридора. Свет падал на лицо и профиль горничной, на ее рослую фигуру, на высокие плечи, на ее пышный бюст, стянутый голубым кашемировым лифом. Юбка из темной шерстяной материи падала модными складками. Турнюр усиливал выем спины, самой по себе гибкой.

Щеки Аннушки густо покрыты румянцем от подавания блюд, частой ходьбы в кухню из столовой и обратно, от душного воздуха комнат, от всего ее здорового молодого тела. Ей и в другое время дня, когда меньше ходьбы, кровь беспрестанно била в голову и в лицо. Сейчас она только что обносила соус и слышала, как господа говорили про нее по-французски. Всего она не понимала, но некоторые слова и мины поняла. Обедает гость, приезжий из Москвы, товарищ барина, таких же лет, лысый, толстый, очень шумный. Она почуяла, что он заметил что-то насчет ее наружности, должно-быть, сказал, что франтиха, что-нибудь о ее голубом лифе, о талии и груди. Барышни скосили свои, и без того косые, рты, к что-то каждая проговорил в нос. Наверно что-нибудь нехорошее сказали про нее. Пускай их!

-- Аннушка! Скорей! -- раздался нз столовой высокий, немного надтреснутый голос барыни.

Горничная шла уже назад из кухни с салатником. Она ускорила шаг. До сих пор она не может выносить равнодушно оклики и понуканья. Особенно голос барыни -- не то что запугивает, а раздражает ее. И пальцы у ней начинают, вздрагивать, нападаете рассеянность, все валится из рук. Если господа в конце месяца захотят вычитать из жалования за то, что она разбила, -- пожалуй, ничего и не останется из девяти рублей. Две тарелки, стакан, рюмка, целый соусник. А фарфор и хрусталь дорогие.

Ее грубо не бранят ни барыня, ни барышни, а только пожимают плечами, или которая-нибудь из них спросит: "О чем вы задумались?". И этот насмешливый вопрос--хуже всякого бранного окрика. А она, действительно, думает, когда подаете за столом, вовсе не о том, как бы ей половчее обнести блюдо. Совсем о другом... Всего чаще о том, что не годится она в услужение. Собой она слишком рослая и видная. Брови дугой, коса до колена, любит нарядно одеться, талия в рюмку, бюст такой, что обе, барышни на нее без злости глядеть не могут, и походка у ней -- особенная; каждый в праве ей сказать; "Да что вы это манежитесь?". А она не виновата, по-другому ходить не может.

Вот почему ей служить--да еще при гостях -- чистое мучение.

В столовой, просторной квадратной комнате, оклеенной обоими под орех, с дорогой дубовой мебелью и массивными шкапами, уставленными серебряной посудой и вазами из граненого хрусталя, сидело за обедом семь человек: барин с барыней, две барышни -- одна лет девятнадцати, другая по шестнадцатому году, мальчик-гимназист, приходящая учительница музыки и гость. Барин под пятьдесят лет, с большими усами, узенькими бакенбардами, курчавый, глаза часто прищуривает, губы толстые и гнилые зубы, весь холеный, но толстый, одет и дома, точно молодой человек, в коротком пиджаке, носит светлые галстуки. У него жемчужина на булавке, а на безымянном и четвертом пальцах правой руки несколько перстней и колец, как у женщины. Место хозяйка занимает его жена, когда-то красивая барыня, с двойным подбородком, толстая, тяжело дышащая, затянутая в корсет. Ее серые глаза с толстыми складками век обводят сидящих за столом вопросительно: она любить надзирать, к мужу до сих пор неравнодушна и в двух своих барышнях не видит никаких недостатков; к мальчику -- построже. Старшая дочь -- рыжая, с чуть заметными веснушками и прозрачной кожей. И ресницы у ней светло-рыжие, глаза злые, немного раскосые, плоскогруда и узка в плечах, держится прямо и занимается своими волосами. Младшая, такая же сухая, но черноватая, маленького роста, старообразного лица с нечистым подбородком. Обе одеты в одинаковые платья из модной клетчатой вигони. Между ними сидит учительница музыки -- немка, широкая в кости, сухая, с мужеподобным лицом, в наколке и в шелковом сером платье. Мальчик-гимназист в блузе, хорошенький, черноглазый мальчик, выглядывает из своей салфетки, подвязанной под горло, и под столом стучит ногами. Разговор ведет гость, товарищ мужа по училищу. Он -- во фраке, и тоже завешен салфеткой.

Когда Аннушка вошла в столовую с салатником -- гость прервал свой шумный разсказ и тотчас же уставился на нее своими карими круглыми глазами. Локти его лежали на скатерти. Он занимал место против хозяйки, на другом конце стола.

-- Вот опять голубой лиф!--встретил он появление Аннушки и захохотал.

Обе барышни слегка поморщились. Барыня перевела глаза на горничную и с не совсем довольной миной приняла от нее салатник.

-- Судок! -- приказала она ей, и что-то прибавила вполголоса, по-французски мужу.

Тот взглянул на Аннушку не строго, с приятным прищуриванием. Она уже больше недели замечает, что барин к ней ласков, зовет ее к себе в кабинет мягким голоском... Чувствует она и то, что барыня, с каждым днем, все к ней строже. Должно-быть ревнует... И без того у барыни по этой части не мало терзаний. Кухарка сказывала уже ей, что у барина давно кое-кто на стороне. Много было из-за этой разлучницы в доме слез, истерик, крику. И девицы знают про это. Кажется, только та, на стороне-то, сама отошла, на другого променяла; а не мало тысяч стоила барину. Он до поступления Аннушки, так с месяц перед тем, стал сильно тосковать; барыня с барышнями просияли: да только ненадолго; боятся, что опять заведется кто-нибудь, и опять он начнет целые дни и ночи проводить у своей "сударушки" и тысячи в нее всаживать. Аннушку барыня не хотела брать, -- это тоже ей кухарка передавала, -- да барин настоял, целый день ворчал: "вы, говорит, меня в гроб уложите, все уродов берете в горничные". Мужской прислуги барыня не выносит, и когда куда ехать--нанимают лакея, на вечер.

Судок Аннушка не сразу нашла в буфетном шкапу. Возглас гостя, прозвище, которое он ей дал, смутили и не то обидели, не то приятно задели ее. Она и без того разсеяна, а тут еще этот гость... Вместо правого отделения шкапа, она кинулась к левому и дождалась окрика:

-- Совсем не там!

Грудь ее пришла в волнение. Щеки пылали. Гость переглянулсл с барином и мотнул головой. Они поняли друг друга. Поняли их мимику и обе девицы, и мать их. Барышни как будто начали краснеть, но тотчас же каждая нагнулась к учительнице и что-то заговорили через нее.

Судок трепетал в руках Аннушки, когда она ставила его. Одна из хрустальпых пробок упала на стол со звоном.

Все женщины нервно вздрогнули. Аннушка еле успела удержать в руке весь судок. Она от смущения даже закрыла глаза.

-- Что это такое!..--вырвалось у барыни. -- Это ни на что не похоже. Такое ротозейство!

Барин по-французски успокаивал ее.

-- Фальшивая тревога! -- крикнул гость.-- Все цело и невредимо.

Пробка только задела за одну из бутылок. Их стояло несколько.

Руки продолжали дрожать у Аннушки, и дыхание можно было слышать.

"Что вы сопите!" -- хотела ей крикнуть барыня, но воздержалась.

Она знала, что муж способен прочитать ей нотацию при детях за этот "голубой лиф": так уже все мысленно стали звать горничную.

Аннушка отошла к двери и немного укрылась портьерой. Но половина ее лица, спущенная на лоб прядь волос орехового цвета и густая бровь, и вся ее роскошная грудь, еще поднимающаяся от смущения,--заставили опять барина и гостя переглянуться.


## II


Разговор в столовой пошел о разных городских новостях, а всего больше о недавних осенних скачках.

Аннушка прислушивалась, стоя за портьерой. Барышни держали пари за лошадей и беспрестанно употребляли слово, которое ей перед тем никогда не удавалось схватить ухом. Это слово было "тотализатор". Она не сразу поняла его значение, но вдруг сообразила, что это--азартная игра. Вот бы ей взять на счастье, на какую-нибудь лошадь. Попросить бы одну из барышень; но ни старшая, ни меньшая не входят с нею в разговоры; все только морщатся или односложно приказывают. Подделываться к ним она не желает. Подарить ни одна такого билета на тотализатор -- и не подумает. Обе "скупищие". Отец им дал каждой по красненькой на игру; одна выиграла пятьдесят слишком рублей; другая проиграла и так разозлилась, что ее рвало даже жёлчью...

Всякий господский разговор или около игры и денег вертится, или около театров. Вот сейчас начнут непременно перебирать великих актеров и певцов. Имена их Аннушка уже знала по афишами. Она сама любила театр, бывала на верхах и в русской опере. У барыни и барышень есть любимцы. Особенно один французский актер; его имя через каждое пятое слово назовут. У барина--танцорки. Про выписную итальянку всего больше бывает разговора. Об оперетке в Ливадии, в Аркадии расспрашивал гость; он уже не застал загородных театров.

Там Аннушка не бывала; она жила у других господ, по варшавской дороге, в усадьбе, около Сиверской станции. Ей тоже хотелось бы на острова попасть. Да и всякие господские забавы она не хуже их оценит. Только им деньги легко очень достаются, а у ней жалованья всего 9 рублей, "с горячим". Но на это жалованье разве она могла бы так одеваться? У ней есть маленькая поддержка. Два раза в год она получает, на Рождество и на Пасху, свою "пенсию".

До Рождества еще далеко... Аннушка задумалась.

-- Что ж вы!--вдруг раздался окрик барыни.

Она встрепенулась и опять покраснела. Окрик показался ей очень обидным. И почему на нее так покрикивают? Чем она хуже их? Особенно вот таких, худосочных и безгрудых девиц? Сумела бы и она одеться "по последнему журналу", поехать на скачки или в театр, и там всякий бы из мужчин уставил на нее бинокль.

Надо было бежать за пирожным. И пирожное -- на этот раз -- жидкое. Того и гляди -- разольешь. Руки у ней снова начали вздрагивать. Кухарка тоже заворчали на нее: минута перепущена -- барыня "забранится", и виновата все Аннушка своим ротозейством.

-- Пялишься больно, матушка! -- послала ей кухарка вдогонку и хлопнула дверью.

И по коридору Аннушка не могла унять своего волнения от всех неизбежных обид.

И обед этот, постылый, так тянется. К десерту надо подать особые тарелки, из китайского фарфора. На каждую тарелку дуй, -- хрупки точно бисквиты; и так уж у двух из под низа оббиты ободки; хорошо еще, барыня не заметила. Да корзиночку с ликерами надо еще вынуть из буфетного шкапа и не уронить ни одной рюмочки, что привешены с боков.

За кофе и ликерами Аннушка слышала все те же разговоры, только теперь начали балетом, а кончили тотализатором. Ей так хотелось, чтобы поскорее перешли в гостиную. Мужчины давно уже курили; барышни что-то мурлыкали, учительница музыки -- вся красная и потная-- допивала кофе маленькими глотками; барыня посоловела, как всегда с ней бывало от сытного обеда; гимназист еще сильнее стучал ногами под столом.

Наконец-то зашумели стульями. Аннушка в эту минуту была опять в коридоре, ставила на столик посуду. Господа перейдут скоро из гостиной -- барин с гостем в кабинет; барышни -- или сядут играть в четыре руки на рояле, или к себе уйдут-- валяться по диванам с книжками. А ей надо опять все убрать со стола, встряхнуть и сложить скатерть и салфетки, вынести всю посуду в кухню и сдать судомойке, потом сдвинуть стол и прибрать в столовой.

К этой половине обыденной работы Аннушка каждый почти день чувствовала особенную истому. Она старалась докончить все как можно скорее, и тут опять мог случиться "бой посуды". И есть ей всегда хотелось об эту пору. "Люди" закусывали после господ. Настоящий обед полагался после господского завтрака, но тогда у ней не было никакого аппетита, да и то, что готовила кухарка -- для себя и для нее--она часто не могла есть. У кухарки вкус грубый, она любит селянки, да тюри, да студень, да жаренные кровяные колбасы, в скоромные дни. И соблюдает, все посты, ест постное и по средам, и по пятницам. У Аннушки желудок--деликатный, хоть и кажется, что здоровье так и пышет у ней из всех пор. Многого она не могла есть, а от постного масла ее всегда мутит. Из-за этого у ней с кухаркой постоянные стычки. Кухарка беспрестанно корит ее тем, что она и того не терпит, и этого в рот не берет, и третьего "на дух не пускает". От барыни полагалось на еду их обеих и третьей, швеи,--уходившей после господского обеда,-- всего семьдесят копеек. Хорошо еще, что швея тоже плохо переносила постное, студени и селянки, и кухарка должна была уступать большинству голосов.

Аннушка настоящим образом закусывала только остатками от господского стола. Когда гостей не было -- эти остатки скудны: барышня, барыня, гимназист много ели. Да и когда гости были, очень-то не оставалось, и то надо прямо все кухарке нести, и у нее "клянчить". Она сваливала на барыню, которая требовала, чтобы из оставшегося мяса или телятины, или жареной живности делать на другой день, к завтраку, "рагу". На эти "рагу" Аннушка в праве была смотреть, как на своих личных врагов.

Только что она прибрала столовую и хотела идти в кухню закусить, как ее окликнул голос барина, растворившего дверь из кабинета, где он уже сидел с гостем.

-- Подайте чистое полотенце, -- ласково сказал он ей,--и умыться Ивану Павлычу.

Иваном Павлычем звали приезжего приятеля. Умывальный мраморный стол помещался в темной уборной, в закоулке коридора. Аннушка достала полотенце, осветила уборную и приготовилась подать гостю умыться: держала в правой руке огромный умывальник из тяжелого английского фаянса, мохнатое полотенце--в левой руке.

Гость вкатился в уборную точно шар, снял с себя сначала фрак, засучил рукава, подмигнул девушке, щелкнул себя по лысине ладонью и нагнул голову над лоханью:

-- Вы, душечка, полейте мне на самую маковку.

-- Хорошо-сь,--почти с неудовольствием сказала она.

-- Вас как звать... Аннушка?--спросил он.

-- Аннушка.

-- А папеньку вашего как величали?

Вопрос этот он задал из простого балагурства и женолюбия: горничная настраивала его в игривом духе.

Рука Аннушки слегка дрогнула: она уже поливала водой лысину гостя. Когда он поднял голову и мокрым лицом, с полузакрытыми глазами обернулся в ее сторону, она выговорила:

-- Я - питомка.

-- А-а! - протянул гость, и глаза его стали еще игривее..

Это "а-а" отозвалось у девушки внутри, и уже не в первый раз. Всегда почти ей, после ее слов "я -- питомка", приводилось выслушать такое: "а-а", или более бесцеремонное: "вот что", и с ней тотчас после того начинали говорить совсем другим тоном. Даже и такие господа, кто поделикатнее и подобрее, кто точно жалел ее, глазами или звуком голоса все-таки выказывали ей, как будто, что на ней есть особенное пятно, что она не такая, как все другие.

Гость громко фыркнул и потер себя обоими ладонями по лысине, она блестела от свечи, стоявшей тут же, около умывального стола.

Он опять обернул свое красное лицо к горничной.

-- Соблаговолите-ка на руки, - сказал он еще игривее и взял кусок мыла.-- Стало, из воспитательного? Небось, в деревне воспитывались, на лоне природы?

Эти выражения продолжали волновать Аннушку. Если б от волнения и усталости службы за обедом щеки ее так не рдели -- она бы покраснела сразу.

-- В деревне жила -- выговорила она и отвернула голову к двери.

Гость мог полюбоваться ее профилем, шеей, выходившей из стоячего воротинка ее голубого лифа, контуром ее головы с высокой прической и всем ее бюстом.

-- Плохо, небось, кормили?--спросил он, когда принимал из рук ее мохнатое полотенце.

-- Теперь уж забыла, сударь - сказала она совсем не своим обыкновенным голосом. И слово "сударь" она почти никогда не употребляла.

-- А родители-то у вас, должно-быть, не из простых были? -- с подмигиванием заметил гость, утирая себе щеки.

Если б его глаза не были закрыты полотенцем, он мог бы схватить в изменившихся чертах горничной выражение нервной горечи. Ее рот передернуло на особый лад. Она поставила на мраморную доску умывальник и отошла к двери.

-- Полотенце... вот тут вешается.

Она указала на деревянные пяльцы для развешивания полотенец.

Тон ее слов показал, что балагурить она не желает. Но гость, должно-быть, не обратил на это внимание. Он продолжал вытирать себе голову за ушами и под подбородком и сам мелкими шажками пододвинулся к горничной.

-- Хорошо-с, милая, хорошо, -- говорил он и поглядывал на нее своими глазками, где, после того, как она назвала себя "питомкой", явились искорки в зрачках.

Вероятно, ему уже представилась возможность особенно легко и удобно "приударить" за этой петербургской субреткой из "питомок", у которой такая роскошная фигура и что-то в лице есть "несомненно породистое".

-- Отлучаетесь редко? -- сказал он потише.

-- Куда? -- спросила Аннушка рассеянно и небрежно.

-- Господа отпускают?

Этот вопрос она поняла в таком именно смысле, в каком задал его гость. Она даже ничего ему не ответила, а, принужденно улыбнувшись, попятилась к дверке и скрылась.

Через коридор она скорыми шагами прошла мимо кухни в свою комнату-- такую же узкую, как уборная, только с окном. Ей так стало гадко от этого гостя и его расспросов, что она забыла о своем голоде, об остатках обеда. Ей захотелось поскорее остаться одной у себя, до того часа, когда надо опять накрывать на стол, тащить самовар, готовить чайную посуду, достовать сухари и печенье, варенье и лимон. Да и до того еще раз пять-десять зазвенят в электрический звонок, особенно если господа сядут играть в карты.


## III


В своей комнатке Аннушка прилегла на кровать. Там горела и немного чадила низенькая стеклянная лампочка. Кроме кровати, стоял комод с зеркалом, покрытый цветной салфеткой. Платья и пальто висели в углу, под ситцевой простыней. Она держала комнатку чисто и жаловалась только на темноту: окно упиралось прямо в стену. Когда она поступила к новым господам, барыня поставила ей на вид, что вот у ней будет "особенная комната". Тут же шила и суточная мастерица, уходившая к обеду господ, что начинало очень стеснять Аннушку.

Шел уже двенадцатый час. Никого не было дома, кроме мальчика-гимназиста и кухарки. Барин уехал в клуб, барыня с барышнями к родным, запросто... Гимназист, после чая,-- он пил один, -- поготовил часа два уроки и лег спать. Кухарка тоже спит. Но Аннушка не раздевается. Надо ждать господ. Сначала вернутся барыня с барышнями; позднее, часам к трем -- барин. Раздеваться нельзя до трех.

Работать ей не хочется, надоело при лампе, Она боится, что у ней будут болеть глаза. Да и не может она, как другие, разгонять мысли работой. Машинка тут стоит у окна. Она еще плохо с ней умеет обращаться... А мысли уже так и реют в голове.

Тот, приезжий барин, сегодняшний гость, расстроил ее своими вопросами. Каждый раз, как она вынуждена выговорить: "я -- питомка", в груди у нее заноет, и на весь вечер она уже не может стряхнуть с себя особенного душевного настроения.

Вопрос этого гостя, -- как звали "ее паненьку",-- всколыхнул в ней то самое, от чего она не в силах отделаться -- ее вечную обиду.

Отчего она "питомка"? Она знает, что у ней отец--барин, и большой барин, богатый, титулованный. Будь она простого рода, подкидыш какой-нибудь кухарки, судомойки или уличной потаскушки, ее не взяли бы из воспитательного, не отдали бы в приют, и не стала бы она получать, по два раза в год, род пенсии. Но кто ее отец? Тот ли барин, к которому ее водили после того, как она из приюта вышла, или другой какой? У того она два раза была. Он, по летам, может быть ей отцом, ему не больше пятидесяти, рослый и румяный; в глазах у него что-то есть похожее на ее глаза; ей сдавалось, в последний раз, как она его видела, что и голоса у них схожи. Она подходила к нему, к ручке, он ее трепал по плечу и за подбородок брал. Глаза у него ласково глядели на нее.

Но если этот князь в самом деле, ее отец, то как же мог он оставить ее в горничных, когда она "его кровь" ?!... Этого она никогда не могла ему простить, да и теперь не прощет. С тех пор не известно, где этот князь, принимавший участие в ее судьбе. Кажется, за границей живет; ей пенсию -- по пятидесяти рублей в полгода--выдают из домовой конторы. Раз навсегда это положено. И никогда она не слыхала ни от кого, кто могла быть ее мать... Из простого звания или барышня? Аннушка давно уж убедилась в том, что и мать ее была дворянка, красавица, или девица, согрешившая тайно, или молодая вдова -- и непременно красавица... Почему вдова не воспитала ее, хоть и тайно, а отослала в воспитательный -- на такой вопрос Аннушка не находила нужным отвечать. Чаще всего она считала себя дочерью барышни, знатной, которая должна была скрыть свой грех. Потом эта барышня умерла. Живи она -- ей бы не бывать в приюте, а отдали бы ее в пансион. В приюте надзирательница не любила ее, бранила лентяйкой н беспрестанно тыкала ей в глаза то, что она должна быть смирнее всех остальных девочек. И она понимала-- почему. От женщин, вообще она не знала ласки. И та солдатка, что держала ее в деревне на прокормлении, часто вместо груди давала ей скверную соску, а то так просто жеваных пряников или толокна. Но та, по крайней мере, по-своему любила ее, сокрушалась, когда у "Анютки" была корь, плакала, когда должна была сдавать ее на другие руки. Об этой глуповатой и рябой Матрене Аннушка долго помнила, знала, что у ней есть и молочный брат в солдатах; не отыскивала его, и если б он пришел, быть может, почувствовала бы еще сильнее обиду своего происхождения.

Сегодня у барышень, когда они позвали ее к себе, помочь им одеться, она, глядя на их плоские груди и костлявые спины, с особенной горечью чувствовала свое превосходство. Что в них есть такого, господского? С какого права они важничают и "ехидничают"? Не будь у них законного отца-афериста, с порядочным чином, какая им цена? Не обучи их языкам да музыке, они себе и место на пять рублей не нашли бы.

И только одно утешало Аннушку и злобно радовало ее: никто их никогда не полюбит и не присватается по доброй воле; ни один мужчина. А она -- будь она на месте старшей, давно бы стояла уже под венцом.

Под венец и ее тянет. И у ней есть предмет. Разумеется не офицер, и не крупный чиновник, и даже не купец. Что ж за нужда, что он унтер-офицерскую форму носит?! Нынче все должны быть солдатами, будь ты хоть княжий сын--- вольноопределяющимся зовешься, а все такой же солдат.

Аннушка зажмурила глаза нарочно, чтоб ей ясней представился ее Алеша: его смуглый овал с пышными губами и усами, закрученными по-офицерски, и низко лежащей на лбу кудрявой "чёлкой". И глаза его ей сейчас же представятся "как живые" -- глаза с крапинками в зрачке, то совсем темные, то посветлее, так что она до сих пор не знает-- какие они у него: темно-серые или синие. Мундир гвардейского сапера, даже и солдатская шинель сидит на нем точно он из благородных. Да и должен он быть не простого звания. И он из незаконных детей. Только в воспитательный его не сунули, а так держали в чужих людях; хорошо еще, что кое-чему выучили, и он, еще до службы, место получил.

В тот день, когда она поступила к этим, господам, Аннушка услыхала от барыни:

-- Первое условие -- никаких мужчин к себе не принимать.

-- И родных? -- заикнулась было Аннушка.

-- У вас родных быть не может. Если вы хоть раз не исполните моего запрещения, то будете сейчас же рассчитаны.

Тогда она согласилась. Алеша еще не был для ней тем, чем теперь стал. В каких-нибудь три недели -- и может совсем чужой мужчина так притянуть к себе!.. Еще недавно она отыгрывалась от мужчин -- и пожилых господ, и подростков-барчуков, и офицеров, и лакеев:--кто только не делал ей глазок и не порывался взять за талию!.. Она всех одинаково "отваживала" -- одного шуткой, другого окриком, третьего полным пренебрежением... А тут что-то совсем иное захватило. Верно судьбы своей не миновать...

Барынин запрет сдерживал ее первые две недели. Она уходила раза два со двора, поблизости, на сквер Пушкинской улицы, без спросу; да один раз отпрашивалась после обеда до вечернего чая; выбегала под ворота раза два. Алеша требует ночного свидания, или, по крайней мере, хоть разговора "как следует", если нельзя на стороне, то у ней в комнате.

Ей надо ладить с кухаркой. Она ей подарила платок я фунт кофею. Та стала помягче; но с ее сварливым нравом трудно рассчитывать на что-нибудь верное. Кухарка какая-то точно порченая -- сейчас обидится и донесет, а то так и просто не пустит через кухню постороннего мужчну, да еще молодого унтер-офицера.

В кухне принимать его Аннушке. самой не хочется; у себя в комнатке можно только или утром, до господского завтрака, или после обеда, когда швея уйдет; правда, она иной день и не приходит; но рассчитать верно нельзя. Алеша на службе, и отпуск у него не каждый день.

С закрытыми глазами Аннушка лежит и на губах ее--поцелуй Алеши. Он поцеловал ее так быстро, что она и не взвиделась, когда они сидели на скамейке сквера и только что стало смеркаться. Нет, принять ночью -- нечего и думать! Даже если б подкупить кухарку -- все-таки опасно. Опасно для нее... Она --девушка, она хочет быть его женой и жить с ним в законном браке. Но отчего же не принять его в дообеденный час, заручившись тем, что швея в этот день работать не будет или попросит ее уйти в комнату барышень? Только бы господ никого не было... Чтоб она этого не добилась -- быть не может!

Аннушка задремала, улыбаясь. Треск звонка заставил ее вскочить: господа вернулись.


## IV


В доме опять никого нет из господ. Все уехали в театр. В комнатке Аннушки за столиком, с которого снята и поставлена на пол ручная швейная машина, сидит она и ее жених. Она так уже зовет своего Алешу, но только про себя, или разве в разговорах с кухаркой.

Этот "жених" -- красивый брюнет смуглого лица, несколько худощавого в щеках. Хрящеватый тонкий нос и закрученные вверх усы его выставляются из полутемноты. Он сидит между столиком и комодом, курит папиросу, небрежно пьет чай. Аннушка должна была подкупить кухарку, сделать ей подарок дороже, того, как рассчитывала, чтобы пригласить Алешу к себе, не днем, а вечером, хоть и не очень поздно. Она могла бы уйти со двора и до приезда господ быть дома, но побоялась назначать свидание Алеше на стороне, где-нибудь в гостинице.

Он ей сильно нравится. Что-то в нем влечет к нему--общее, точно родственное, и только еще больше волнует ее кровь. Кроме наружности, и разговор его ей чрезвычайно нравится: ее не обижает то, что он умнее ее, учился "почти как в гимназии -- и по манерам ей не уступает. Вот он и теперь сидит, в своем унтер-офицерском кафтане с галуном на воротнике; из-под которого выставляется белый ободок воротничка крахмальной рубашки. Такую голову не стыдно иметь и офицеру в самом первом полку. Аннушка гордится им, и ей горько, что такой красавец и такая умница---должны быть "в низком звании" оттого только, что он родился иезаконным сыном.

У себя она его не так сильно боится. Ей даже приятно, что кухарка дома и что-то чинит за перегородкой кухни; наискосок дверь к ней притворена. Так гораздо безопаснее.

Они -- на "ты" уже вторую неделю. Это "ты" немного успокоило Аннушку. У ней уже не бьется сердце каждый раз, как он взглянет на нее и улыбнется своими красными, точно вишни, пухловатыми губами и немножко поведет правым крылом носа. Ей с ним легче, минутами совсвсем легко, и она давно бы подошла, схватила его за курчавую голову, расцеловала, если б не боялась, что он этим воспользуется, или скажет что-нибудь но такое... не в ответ на ее чувство. Он уж подговаривался, чтоб она его пустила к себе попозднее; но у Аннушки достало духу сказать:

-- Ну, уж это, Алексей Петрович,-- одни глупости!

Когда он пришел сегодня, через кухню, она сначала посидела с ним там и кухарке назвала его еще раз женихом и минут через десять, когда самовар был готов, перешла с ним к себе. Сделала она это очень просто, точно он ей брат, даже не очень краснела. На ней был все тот же голубой лиф, но с другой юбкой; кушак она надела, подаренный ей летом, из темно-малиновой матовой кожи, заграничный. Он удачно пришелся, по цвету, к голубому лифу. В волосы она воткнула бронзовую шпильку. Больше ей не хотелось рядиться, да и господа заметили бы.

Одно ее немножко мозжит: они в зависимости от этой вздорной женщины -- кухарки. Та ежеминутно может выдать ее тайну.

-- Еще не хочешь стаканчик? -- спросила Аннушка и взглянула на сапера через самовар.

-- Не суть важно. Выпью и еще.

Он закурил новую папиросу и быстро сплюнул в угол. Такой привычки она не могла бы одобрить ни в ком другом; но Алеша даже и это делал изящно и почти незаметно.

Аннушке ужасно хотелось заговорить о своем чувстве и навести Алешу на то: думает ли он серьезно о венце.

Он встал, подсел к ней ближе, на постель, и вдруг спросил:

-- А барин-то к тебе приволакивается?

-- Глупости какие!

-- Однако?

-- Ты что же, Алеша, ревновать что ли хочешь?

Глаза ее ласкали его и весело улыбались.

-- Ведь ты сказывала,--продолжал Алеша,-- барина-то теперь тужурка его бросила.

-- Как ты назвал?--переспросила Аннушка.

-- Тужурка... значит, которую на содержании имел.

-- Бросила.

-- Вот он и стал на тебя облизываться... II какая это сволочь, эти разжирелые жуиры из благородных господ,--выговорил он с силой и опять быстро сплюнул. -- Можно ли к ним чувства иметь какие-нибудь человеческие?

-- Да, нечего сказать!

Он попадал прямо на то, что в ней каждый день поднималось внутри. И побледневшее лицо, острый взгляд его красивых глаз получают совсем особое выражение. Ей сначала становится жутко и тотчас же приятно. Недаром он так привлек ее к себе: никто лучше не понимает, как они с ним обижены перед богатыми, перед теми, что "с жиру бесятся".

-- Сволочь!--повторил Алеша.

Ругательное слово звучало для нее и красиво, и сильно, и злобно.

Он уже не в первый раз говорит о "господах". Аннушка от него только слышала эти, по ее мнению, умнейшие слова. Сапер уже доказывал, что им с ней никак нельзя смотреть на всех этих "аспидов" и "пакостников" по-христиански. Надо держать камень за пазухой, надо всякими средствами карабкаться, чтобы сесть на их место. А если этого никак добиться нельзя, то себя всячески ограждать, "зуб за зуб" с ними быть.

Аннушка слушает его и думает:

"С таким мужем проживешь не хуже, чем барыней. Уж он выйдет в люди, пробьется, из за нее сделает что-нибудь, заведение ей откроет: она же вкус имеет и в мадамах расцвела бы, как пава".

Но не из интереса мечтает она о "венце" с Алешей. Все в нем влечет ее, и бросает в краску, и на сердце вызывает сладкую истому.

Она взяла его за руку и хотела приложить к своей груди, против сердца, да застыдилась.

Она не сумела бы выразить так, значительно то, что сейчас говорил он, да и кому же бы она стала говорить --кухарке? Та только глазами хлопает да зевает, если не дуется на нее. Господами и кухарка часто недовольна, даже плюется и ворчит вслух; но для нее есть "хорошие" господа и "сквалыги", то-есть такие, что не требуют отчета в каждой копейке и позволяют воровать, или те, что "суют нос во всякую дрянь, прости Господи". Но она не способна была всех господ, огулом, считать "сволочью", потому только, что они "разжирелые жуиры", как сейчас вот так "шикарно", по ее мнению, выразился Алеша.

Сапер, видимо, попал на свою зарубку. Он стал говорить все в том же духе, голос его делался глуше, рот поводила презрительная усмешка. Аннушка слушала его с низко опущенной головой. Ее лицо становилось напряженным и глаза потемнели. Она перебирала, внутри себя, все свои обиды, заброшенность питомки, плохое житье у кормилицы, приют, князя, не пожелавшего признать ее "своей дочерью". II в эту минуту она еще сильнее была убеждена в том, что она его дочь. Он мог бы признать ее, усыновить, сделать княжной... Разве она бы выносила лаханки после таких "паршивок", как ее теперешние барышни?

-- Вот хоть бы меня взять, -- слышался ей голос Алеши, -- нешто мои родители захотели вникнуть в то, каково мне будет весь свой век попрыгивать? Точно с клеймом на лбу! Прежде, когда в рекруты брали -- так и сейчас: лоб! И на нас с тобой, Анюта, такое же лежит отличие. И всю-то жизнь надо его носить. И никакого дела, никакого себе счастья нельзя устроить, самого такого, что мужику сиволапому, и то сподручнее.

Она подняла голову, поняла, что тут есть какой-то намек. Не на их ли любовь и свадьбу?

-- Алеша, -- чуть слышно выговорила она, -- много ли нам с тобой нужно?.. Проживем -- была бы только любовь. Ты скоро из службы выйдешь... Можно заведеньице открыть, у меня пенсия есть... А?

С тревогой в глазах поглядела она на него, опять через самовар, и протянула руку.

Он встал, весь выпрямился, крякнул и бросил на пол окурок.

-- В том-то и дело, что нам с тобой и этого делать не следует... нельзя. Мы -- пролетарии.

Это слово он при ней выговорил впервые. Она не совсем понимала его смысл, но почувствовала, что это что-нибудь самое унизительное для людей их положения.

-- Почему нельзя?-- с дрожью в голосе спросила она и тоже встала.

-- Видимое дело! Какая у нас гарантия?

"Гарантия" Аннушка поняла, только не увидала тотчас же, почему нужно было употребить именно это слово.

-- Нищих разводить? Надевать на себя ярмо?

Ей не хотелось с ним соглашаться. Какое же "ярмо"? Могли бы и деток воспитать. Много не надо, а двоих бы очень и очень вытянули и поставили на ноги.

Сапер тряхнул головой, повернулся на каблуке, присел снова, на кровать, нагнулся всем корпусом и обнял ее за талию.

-- Ты, чай, не за одно то меня полюбила,-- шепотом заговорил он, -- что замуж мечтаешь выйти... Тяк-то, Анюта?

Его губы потянулись к ней. Она начала бледнеть от волнения и прильнула к нему щекой.

В тихой комнатке раздался звук поцелуя. Из кухни доходило тиканье маленьких стенных часов. Кухарка задремала-было, вдруг проснулась и стала прислушиваться.

"Шепчутся" -- про себя сказала она.

Новый звук поцелуя заставил кухарку брезгливо повести ртом. Она потушила свечку и залеглась спать, не раздеваясь. Ей какое дело! Подарок Аннушка сделала ,,не Бог знает какой". А если барыня "сцапает" -- ей какая печаль. Всегда можно отговориться... "провела, мол, тайком, когда я заснула за перегородкой".

Но ей и теперь казалось, что это -- неладно, час уже поздний. Аннушка говорила, что ее "жених" посидит всего "с часок", а они там шушукаются уже больше, двух часов. Вон -- целуются...

Кухарка гадливо потянулась в темноте. Она была по-жилая девушка, и если имела в молодости любовные связи, то уж очень давно. Теперь у ней сразу и сон отрезало. Ворочается и не может заснуть. И разжигает ее внутри все сильнее и сильнее. Она не вытерпела, встала, зажгла опять свечу, потом подошла к двери в коридор и вполголоса окликнула:

-- Анна!

В комнате продолжали целоваться.

-- Анна! -- повторила кухарка раздраженнее. -- Пора вашему гостю и домой. Господа скоро будут.

Поцелуи смолкли.

-- Хорошо! -- откликнулась нехотя Аннушка.

И сейчас же они довольно громко заговорили с Алешей.

"Нечего! " -- ворчливо подумала кухарка и зашлепала стоптанными туфлями по коридору.

Минут через десять сапер, уже в шинели и шапке, поскрипывал сапогами, пробираясь за Аннушкой через кухню. Она ему светила лампочкой. Оба они молчали до самой выходной двери. Там они подержали друг друга за руки; но поцелуя не было.

-- Когда придешь?--шепнула она.

Он ей что-то сказал на ухо. Аннушка покачала головой.

-- Нет, нет, милый... Лучше сюда.

Он кивнул на перегородку.

-- Ничего,--успокоила она его,-- какое ей дело?

Последние три слова были сказаны чуть слышно; однако кухарка их схватила, и ее всю передернуло.

"Ладно! -- думала она. -- Я тебе, матушка, покажу, какое мне дело, коли на то пошло!"

Дверь за сапером заперла Аннушка на крюк и торопливой походкой пошла обратно через кухню.

-- Анна!--раздался глухой и хмурый голос кухарки.-- Ты уж лучше бы на воле; своими шахер-махерами занималась.

-- Что такое?--спросила звонко Аннушка и вся вспыхнула.

-- Да то! Ровно я без ушей! Слышала, матушка!

Нестерпимо обидно сделалось Аннушке. Как сметь эта "гарпия" делать такие грязные намеки? Ну, поцеловал ее Алеша, и она его -- это правда; но и только! Она затем его и пригласила к себе, чтоб все было " честно-благородно".

-- С какой это стати вы такие мерзости мне говорите?--вспылила она.

-- Ла-а-дно,-- в нос протянула кухарка.-- Я тебе не надзирательница досталась; только надо и честь знать; из-за тебя я, сударушка, в ответ перед господами не намерена попадать.

Кухарка окончательно задула свечу и стала раздеваться впотьмах.

-- Совсем напрасно!-- кинула ей Аннушка, сдерживая свое сердце, и немного хлопнула дверыо.

"Выдаст!" -- мелькнуло у ней в голове, когда она заперлась.


## V


Барыня решила, про себя, не держать Аннушку дольше следующего месяца. Она разочла бы ее и теперь; но до конца месяца остается всего девять дней; Надо было предупредить за неделю, -- так делается за границей; так и она поступила -- не из доброты, а чтобы "не было никаких глупых сцен".

Рассеянность горничной, ее запаздывания в услугах, битье посуды усилились. Раза два на нее давали резкие окрики -- она "грубила", по выражению барыни и барышень, то есть отвечала на каждый окрик в обиженном тоне.

-- Она невыносима!--говорили все три.

И барыне очень было неприятно, что ее муж постоянно защищает Аннушку, даже при детях, в особенности за столом. В последний раз, дело дошло до того, что она должна была сказать при детях же:

-- Cette fille est tout bonnement scandaleuse! (франц. Эта девушка просто возмутительна!)

И при этом так поглядела на него, что он начал краснеть. Накануне, проходя по коридору, мимо двери в кабинет, она увидела, в полуотворенную дверь, голубой лиф (от этого голубого лифа просто поводило ее всю); Аннушка стояла перед кушеткой, на которой лежал барин и брал с подноса стакан. Показалось барыне, что муж ее поднял голову к бюсту горничной и рукой оправлял кружевца.

Оно действительно так и было. И Аннушка снисходительно улыбалась, когда барин пошалил с ней. На нее последнее свидание с Алешей, его разговор о "пролетариах", о невозможности порядочного брака между такими "клеймеными", как он да она, навели особый "стих"--так она назвала свое настроение. Она и раньше замечала, что барин к ней льнет; теперь его заигрывания -- правда, довольно деликатные, но уже совсем прозрачные -- не возмущали ее, как прежде.

"Ну и пускай,-- думала она, когда пухлая рука барина в перстнях "пошутила" с кружевцами ее лифа,-- и пускай влюбляется в меня... Так и надо! "

В этом "так и надо" было желание насолить барыне и ее "криворотым", сознание того, что она красивее и привлекательнее их, и если б хотела, сделалась бы "тужуркой" барина; но она честная, и этого не будет.

Каждый день барин находил предлог остаться с ней с глазу на глаз, позвать ее в кабинет или остановить в коридоре.

"Пускай его",-- продолжала думать Аннушка, и когда барыня наткнулась на них-- и не спроста -- в передней, где барин с ней балагурил, ей доставило большое удовольствие кисло-недоумевающее вытягивание губ этой покинутой жены.

Она стала догадываться, что ее скоро "протурят". Можно было бы пожаловаться барину, но ей самой не хотелось оставаться тут; только обидно будет, если ее разочтут так, "здорово-живешь". Намекнула она об этом в одно из дообеденных балагурств барина, в виде вопроса: "Доволен ли он ей? Он сказал: "Очень доволен", и поглядел на нее пристально: "во мне, дескать, вы всегда найдете поддержку".

Посоветовалась она с Алешей. Они виделись с ним на улице. Никуда она с ним заходить не хотела: в эти дни она всего сильнее боялась его. Алеша ей сказал, что он ее к барину не ревнует, что "к этой сволочи" надо совсем по-другому относиться и их "эксплоатировать". Слово эксплоатировать ей очень понравилось.

-- А если он мне что-нибудь посулит, -- спросила Аннушка,-- подарочек какой или что?

Ей было совсем будто и не стыдно делать такой вопрос. Они разговаривали, как два приятеля, действующих сообща против врагов своих.

-- Возьми, разумеется!-- сказал Алеша и презрительно сплюнул.

Они стояли на углу против Пушкинского сквера, в сумерки, и статуя виднелась им сбоку и немного как бы пугала Аннушку.

-- Взять?--переспросила она.

-- Обязательно!

-- Да ведь он потом приставать будет? -- выговорила она и повернула вбок голову.

-- Велика важность!

Но ей все-таки показалось, что Алеша рассуждает "правильно", хотя и не следовало ему говорить последних слов: "велика важность".

Она вернулась домой не с тем чувством, с каким пошла на свидание. Против господ "вообще" -- она была настроена уже без всякого снисхождения... Алеша прав -- они эксплоатируют, они сволочь,--употребляла она мысленно его бранное слово. По дороге, она даже начала мечтать о том, как выйдет замуж за Алешу, а барина заставит достать ему хорошее место, хотя бы артельщика в какой-нибудь конторе, и залог за него внести.

И ей казалось тогда, что все это обойдется ,,честно-благородно" что дело не пойдет дальше балагурства или маленьких прикосновений

"Велика важность! -- повторила она те самые слова Алеши, которые ее покоробили сначала, когда начала она подниматься по черной лестнице. -- Ну, поцелует, ну, прижмет, от этого меня не убудет!"

Бегала она в надежде, что барыня ее не хватится. Она просила кухарку "сказать -- на случай чего", что Аннушка пошла за нитками в суровскую лавочку.

Дверь была заперта изнутри. Это ей показалось нехорошим признаком. Она позвонила. Ей не сразу отперли. Кухарка встретила ее с красным и сердитым лицом. В руках держала она деревянную ложку.

-- Барыня спрашивала.

-- Хватилась?

-- А то как же? -- резко ответила кухарка и стала тотчас же мешать в кастрюле.

-- Ты что же сказала?

Кухарка не отвечала на этот вопрос.

-- В лавочку, мол, пошла,-- подсказала ей Аннушка, порывисто дыша и останавливаясь у дверей в коридор.

На ней была шубка "по талье" и шляпка с бантом. в виде большой бабочки. Щеки рдели от легкого октябрьского мороза.

-- Мне какое дело тебя выгораживать! -- огрызнулась кухарка.

"Выдала, ехидна" -- хотела-было крикнуть Аннушка. Но ей стало "низко" перекоряться с этой "гадиной" -- и она, даже не хлопнув дверью, прошла к себе тихо, сняла шляпку и шубку, неторолливо, и начала перед зеркалом поправлять прическу.

"Ну, и ладно, велика важность!" -- повторяла она про себя, краснея еще больше от волнения и от душного воздуха своей комнатки. Она ждала, что вот зазвонят, а сама не хотела "предъявляться". Лучше сразу оборвать и самой попросить расчета. Без места она не останется. Только надо ей сначала повидаться с барином. Ничего ей не стоит так к нему подладиться, что он ни за что не позволит прогнать ее. Да она этого не хочет. Опостылело ей быть в услужении. Никогда она еще так не возмущалась положением "холопки".

Волосы она поправила и вышла в коридор, прислушиваясь по направлению кабинета -- не дома ли барин; хотела пройти в переднюю: поглядеть -- висит его пальто с бобровым воротником.

Из-за угла ее окликнули. Это была барыня.

По одному взгляду на ее лицо, Аннушка поняла, что кухарка не просто ее выдала, а разсказала про посещение Алеши.

-- Где вы были?--спросила глухо барыня.

По щекам ее пошли красные пятна.

-- Ходила по своей надобности.

-- К любовнику! -- отрезала так же глухо барыня.

Дочери ее могли слышать; но это ее не останавливало.

Теперь она знает через кухарку, что "эта негодница" принимает к себе, "ночью", своего возлюбленного -- солдата! Кухарка рассказала ей также, что сама она спала и только тогда спохватилась, когда солдат проходил через кухню, домой. Так вот какова эта "девица" в голубом лифе, за которую горой стоит ее муж!.. Солдата принимает у себя в комнате! Надо сейчас бы ее выгнать вон, и со скандалом; но есть барышни, вмешается муж -- непременно; да и эта "мерзкая" нагрубит, надо будет ставить их с кухаркой на очную ставку; она, конечно, запрется.

Вот что было на душе у барыни, когда Аннушка догадалась об измене кухарки.

На окрик: "к любовнику!"-- она ничего не ответила, только стала заметно бледнеть, и глаза сверкнули так, что барыня немного попятилась к передней.

-- Вы у меня больше не живете, -- выговорила она и поглядела ей прямо в глаза, сделав над собой усилие.--После двадцатого,-- прибавила она, спохватившись.

Отдать за неделю жалованье она все-таки не хотела.

Тут на Аннушку налетало почти неудержимое желание "выложить" ей, что она сама уходит сейчас же.

Но и она подумала: ..

"А с барином повидаться?..".

-- Очень хорошо, -- небрежно ответила она и повернула назад.

-- Стойте!.. Выглажены у вас кружева?

-- Какие?-- сурово спросила Аннушка.

-- Как какие!.. Этому имени нет!

И пошел разнос. Барыня уже не считала нужным сдерживать себя и начала браниться, в первый раз так сильно и разнообразно. Была тут "дура", "дрянь", "потаскушка".

Аннушка вдруг подошла к ней -- нос к носу-- и, громко переводя дыхание, почти крикнула:

-- Не извольте ругаться!

Барыня не унималась.

-- Не извольте ругаться! Я уйду сейчас и жаловаться буду.

-- Кому? -- успела спросить барыня.

-- Известно кому -- мировому.

-- Жалуйтесь!

Больше, однако, никаких ругательств барыня не произносила. Она почти бегом отправилась в комнату девиц, показавшихся было в дверях, заперлась с ними, и целый час раздавались негодующие разговоры, по-французски. Кажется, они требовали, чтобы горничную прогнать сегодия же и даже послать за полицией; но мать поставила им на вид то, что не могут же они остаться без прислуги, хотя бы и один день; а тетка обещала прислать прекрасную горничную из лютеранской конторы.

Аннушка прошла в свою комнатку, вся бледная от злобного чувства. Если бы она знала -- где найти теперь Алешу, она сейчас же бы убежала. Что-то такое в ней точно оборвалось. Она уже не мечтала о замужестве, о чистой любви -- ее душило, ей надо было сорвать на чем-нибудь свою обиду.


## VI


Неделя, оставшаяся до срока службы Аннушки, доходила.

Опять в квартире никого. Ушла и кухарка, отпросилась на свадьбу к племяннице, попросила позволения у барыни, коли засидится, переночевать там, где-то в Чекушах. Барышни уехали с отцом в театр. Барыня -- особенно, к родным. Мальчика она с собой взяла.

В комнатке горничной слышались голоса -- тот же глуховатый и отрывистый мужской голос вперемежку со звонким полушепотом девушки.

У ней сидел Алеша.

В последние дни на нее "отчаянность" напала. Она задумала пустить к себе Алещу, как только кухарка отлучится. Ей точно хотелось истории. И на Алешу она стала совсем иначе смотреть. В его любовь она как будто перестала верить; только сам он ей все больше и больше нравился. Она была уже почти уверена в том, что он на ней не женится, что он не может на ней жениться, что для таких, как "он да она", законный брак -- "ерунда", -- тоже его любимое слово. И все это сваливала она на свое "каторжное" звание, во всем этом видела она дело все той же "сволочи", все тех же господ, которые больше ничем не занимаются, как пьют да едят, да по диванам валяются, да в карты играют, да по театрам ездят, да "тужурок" имеют.

С барином у ней уже было раз объяснение, обиняками, однако, довольно-таки понятное. Он ее по голове погладил и за талию взял. Если б она хотела, она довела бы его до более ясных предложений. Что-то ей говорило: он, только и ждет того дня, когда барыня прогонит ее. "Посулов" он ей еще не делал: но она по его глазам видела, что он готов подарить ей сейчас же всякую ценную вещь.

Еще так недавно она боялась остаться одной с Алешей в пустой квартире, а теперь поехала бы с ним куда угодно, и если пригласила к себе, так сделала это нарочно.

Лампочка горела на столе в коридоре и свет ее заходил чуть-чуть в комнатку.

-- Ах, Алеша... не о том я мечтала. Не любишь ты меня... не любишь!

Шепот перешел в поцелуй. Из темноты глаза молодого, властного мужчины жгли ее...


* * *


В кухне пробило одиннадцать. На постели, неподвижно лежала Аннушка с закрытыми глазами, По щекам ее текли тихие слезы. Она не хотела, ей совестно было бы плакать громко. Алеша стал бы стыдить ее.

Он -- тут, развалился на стуле и курит. На пышных, но злых губах блуждает усмешка.

"Чего, чего я разрюмилась,-- стыдила себя девушка,--он мой душенька, я ему не противна, чего же мне еще? Насильно на себе не женишь. Нешто у меня приданое? Сто то рублей в год... да жалованьишко. Нечего сказать большая власть на горничной жениться, Надо ему место достать. А где его достанешь, если честно жить?.. Да и чего мне бояться? Что я, барышня что ли? Грех хоронить от женихов!.."

Дальше она не смогла рассуждать. Ей стало очень уж горько и обидно. Она должна сейчас зарыдать.

-- Алеша, --с усилием начала она звать его,---поди сюда, поди, милый!

Он подошел, лениво, чуть переберая ноги...

-- Ах, Алеша!

Аннушка приподнялась. Рука ее обхватила шею любимого человека.

В кухне затрещал воздушный звонок.

Руки Аннушка опустила мгновенно.

-- Эх! Каторжная жизнь.

Алеша прыснул: ему, должно-быть слишком смешным показался такой конец страстной сцены.

-- Удирать, что ли, прикажете? -- спросил он, приподнимаясь.

--- Зачем, оставайся!

-- Да ведь сцапают.

-- Я выпущу... позднее.

Звонок повторился.

-- Наверно сама!

Аннушка быстро встала, пошла к двери и приостановилась.

-- Знаешь что, Алеша: ляг на кровать. Так лучше не заметят.

Он лег, вытянул ноги и засмеялся.

Лампочку Аннушка взяла с собой в переднюю.

Звонила, действительно, барыня. Она вернулась из гостей с мальчиком.

-- Вы вечно спите! Не дозвонишься!..

Окрик был умеренный. Барыня не хотела себя "унижать". Новая горничная была припасена на четверг: оставалось всего два дня. Надо было терпеть эту "грубянку" и "развратницу".

-- Чай готов?

-- Никак нет.

-- Как нет! Ведь вы знали, что господа поехали в театр?

-- Вы ничего не приказывали.

--- Чтоб сейчас был самовар!

-- Кухарки нет.

-- А сами вы не можете?!

Аннушка сообразила, что ей удобней будет возиться в кухне с самоваром и выпустить Алешу в это время.

-- Слушаю, -- ответила она кротко, повесила" шубку барыни, пальто гимназиста, зажгла в столовой канделябр и пронесла его в спальню барыни.

То, что у ней спрятан мужчина, -- ее нисколько не волновало... Да и к чему? Вся-то жизнь, видно, так же пройдет. В такие минуты -- и надо бросаться на звонок, точно ученая собака...

Она чуть не расхохоталась истерически. Но надо самовар ставить, огонь разводить, углей насыпать. Вся еще перепачкаешься...

Проходя по коридору, она приперла дверь к себе и шепнула:

-- Лежи смирно, Алеша!

В кухне она надела на себя фартук, засучила рукава и начала доставать из печки угольков для самовара.

Сначала она возилась около самовара усиленно и шумно, хотела и сама перебороть свою горечь. Но не выдержала. Новый наплыв неистерпимой обиды захватил ее. Она села на скамейку у плиты, опустила голову в руки и зарыдала. Ни о чем она уже больше не думала, никого не обвиняла, ни на кого не сердилась, только повторяла одно слово: "питомка!"

Кое-как набила она углями трубу самовара н вынесла его на площадку заднего крыльца. Потянуло ее к себе -- туда, где Алеша... Броситься к нему на шею, забыть все на его груди, целовать его до полного забвения тут же, под носом этой "толстой ругательницы".

Она не устояла против этого желания: скинула с себя фартук, бросила на лавку с сердцем и вышла на цыпочках из кухни.

У дверей в свою комнатку она остановилась и приложила ухо.

Алеша всхрапыпал. Этот храп кольнул ее больно в сердце. Она испугалась за него -- не за себя; вошла, растолкала его и шепотом пожурила. Он, в просонках, обнял ее. Она осталась.


* * *


Барыня, в пеньюаре, -- она раздевалась сама, проходила по коридору, минут десять спустя, со свечой в руках. Ее шагов не было слышно. Она плыла по половику, лежавшему вдоль коридора.

Вдруг она остановилась и начала прислушиваться, Да, в комнате горничной шепчутся. Мужской голос...

Барыня шмыгнула в чуланчик и притаилась. Разговор продолжался шепотом, и все чаще проскальзывали мужские, хриповатые звуки.

У Аннушки спрятан любовник. Иначе быть не может! Только надо поймать с поличным. Барыня почувствовала приятное щекотанье во всем теле, вот сейчас негодница получит, что она заслужила. Позвать швейцара с парадной лестницы, приказать послать за полицией... Нет, полиции не надо, довольно дворника.

Пока она колебалась мысленно между дворником и полицией, в передней затрещал сильный п продолжительный звонок. Вернулись барышнин с отцом. Не успела барыня выйти из своей засады, как Аннушка, шумя юбками, проскользнула мимо нее к передней. Барыня вышла, набралась духу, растворила дверь в комнатку и, держа свечу, крикнула:

-- Кто вы? Как вы смели! Вон!.. вон!

Сапер хотел было укрыться за дверью; но это ему не удалось: сапоги торчали и выдали его.

-- Извините, -- довольно робко пробормотал он.

-- Вон! --крикнула барыня н убежала.

Она сообразила, что муж ее вернулся не один, что надо сделать все прилично. Как только барышни прошли в спальню, а барин -- в кабинет, она догнала его и, по-французски, порывисто доложила, какая гадость у них в эту минуту, требуя, чтоб он "распорядился".

-- Ах, матушка, -- выговорил он с гримасой, -- какое мне дело до всего этого...

-- Шашни!.. В нашей квартире!

И это на него не подействовало.

Она настояла на том, чтобы Аннушка сейчас же была призвана, сюда, в кабинет.

Ее призвали. Барыня, все еще колебалась между швейцаром, дворником или городовым, начала на нее кричать. Барин сейчас же остановил ее.

-- Кто у нас? -- спросил он ее тихо, и в этом вопросе слышалась скорее легкая обида на то, что у ней -- любовник.

-- Молочный брат мой, -- ответила она и поглядела, на него, тут же на глазах барыни, так, что он захотел поверить ей.

-- Она лжет! -- крикнула барыня.--У ней не может, быть брата.

-- Молочный-то наверное есть, --не согласился барин.

Сцена кончилась истерикой барыни. Прибежали барышни. Аннушка обратилась к барину, среди слезь и оханья, и сказала:

-- Позвольте мне, сударь, завтра утром съехать. Я себя на службе у вашей супруги не считаю.

-- Идите, идите!--отправил ее барин и даже не потребовал, чтобы горничная помогла девицам уложить больную.


## VII


Семейство опять в сборе, за обедом. И приезжий приятель приглашен. Все с большим аппетитом едят паштет из перепелов. Кухарка превзошли себя.

Служит новая горничная, маленькая, черноватая, сухая в лице и фигуре, одетая в форменное темное платье, с белым высоким фартуком и даже в маленьком чепчике, на заграничный лад.

Ее службой барыня довольна и особенно мягким голосом зовет ее:

-- Оля!

Гость, ничего не знал, спросил в средине обеда:

-- А где же голубой лиф?

Гимназистик первый бросил взгляд на мать. Барышни сделали такую мину, точно гость сказал какую-нибудь неприличность. Барыня опустила ресницы и не сразу ответила. Барин дожевывал кусок и даже головы не поднял.

-- Вы спрашиваете про ту... горничную -- выговорила, наконец, барыня.

-- Да.. Эффектная была особа!

Гость сделал жест кистью правой руки, показывая какой у Аннушки роскошный бюст.

Барышни переглянулись, и обе разом закусили губы.

-- Ее прогнали!

Эти два слова барыня произнесла с таким презирающим выражением, что гость, при всей своей провинциальной бесцеремонности, не стал дальше расспрашивать.

-- Дайте мне еще соусу! -- крикнул барин новой горничной и вбок поглядел на приятеля.

"Как мол, тебе не стыдно так бестактно вести себя? Ты видишь, небось, за что ее это бабье возненавидило Аннушку..."

Гость, наконец, понял. Но это подзадорило его. После обеда они пошли с барином в кабинет, курить и пить кофей. Новая горничная подала ящик с сигарами и подставила маленький столик к турецкому дивану, куда оба улеглись с ногами.

-- Что такое вышло? --- спросил гость барина, когда они остались одни.

-- Насчет чего? -- лениво откликнулся тот, но уже понимал, о чем его спрашивают.

-- Голубой-то лиф?.. Неужели... супруга накрыла?..

Это ему показалось так смешно, что он прыснул.

-- Вздор какой!. Ничего подобного.

Барин мямлил и жевал сигару, лежа с низко опущенной головой.

-- Однако. Дело житейское. Я бы на твоем месте охулки на руку не положил (Примечание. Не упустил бы своей выгоды, интереса, не зевал, не ошибался в чём-нибудь.).

-- Да вздор же, говорю тебе... Мари с первых же дней ее не возлюбила. И в самом деле, как горничная, она... как бы это сказать...

Он все больше и больше мямлил.

-- Оставляла желать многого,-- подсказал гость.

-- Именно. Но Мари выгнала ее... Какой-то там молочный брат пришел к ней на той неделе. Вот и вышел...

-- Скандал в благородном семействе, -- подсказал опять гость и щелкнул пальцами.

Гостя своего барин находил "ужасной провинцией"; но ему было довольно приятно говорить про "голубой лиф". Окруженный дымом дорогих сигар, со вкусом крепкого кофею и любимого ликера во рту, он переваривал свой обед с тихой усмешкой петербуржца, в котором не может, до самой смерти, замереть охота к сладкой жизни, и непременно с чем-нибудь запретным; у него -- он не был игроком -- к женщинам.

Его недавняя связь вне дома оборвалась внезапно и обидно для него. Потосковал он неделю-другую, и --наполнить пустоту надо было как, можно скорее. Без этого он не признавал жизни. Ему, в ту минуту, под звуки рояля из гостиной, хотелось даже рассказать кое-что про "голубой лиф", да от приятеля уж очень отшибало пошловатостью.

Все-таки пересилило желание начать холостой разговор.

-- Ты разве не знаешь наших барынь... с их нервами!

-- Знаю, брат. Сам дотягиваю первое десятилетие.

А этот кавалер-то, что Марья Кирилловна у девицы нашла, ты веришь в то, что он ей родственник? Ведь она, кажется питомка? Так какое же родство?

-- Молочный брат!

-- Вот она какая статья...

И гость свиствул.

Барину хотелось верить, что сапер, найденный у Аннушки, был действительно молочный брат. Да и какая охота ему входить в разбирательство? Не будь его приятель так пошловат, он рассказал бы ему про то, как теперь думает об устройстве "голубого лифа" на "квартирке".

Вот они оба выйдут вместе. На Невском было бы еще удобнее продолжать этот разговор... Но тот, пожалуй, еще привяжется.

Барин, иа вопрос гостя:

-- Куда же эта птичка спорхнула? -- ответил, обернувшись к печке:

-- Такая не будет сидеть без места.

И приятель поверил. Он знал, что его вкусы -- дорогие барыни при удобных мужьях или француженки...

Больше об Аннушки и речи не было. Они вместе вышли на улицу. Гость спешил в русскую оперу и взял извозчика на углу Троицкого переулка. Барин, все еще c сигарой в зубах, повернул назад и пошел шагом человека, которому особенно спешить нечего, но приятно думать о том, куда он идет.

Он повернул на Пушкинскую улицу и в конце ее вошел в обширный подъезд дома, полного мебелированных комнат.

Там жила Аннушка.

В самый тот день, когда она с гордым и возбужденным лицом пришла к нему проститься, он обласкал ее, расспросил обо всем, обещал ей найти место бонны (Примечание: бонна - воспитательница маленьких детей в семье, с положением выше няньки и ниже гувернантки), сунул ей в руку порядочную пачку и сказал:

-- Возьмите, милая, приличную комнату.

Она поняла, но ручку у него не поцеловала, и это ему больше всего понравилось. Комнатка была, нанята; он туда ходит-- не каждый день, но очень часто. Ему не хочется ничего грубого, никакого вымогательства. Он ждет, чтобы она сама к нему привязалась, и в то же время сознает, что если б он захотел добиться всего сразу -- этого не будет.

Ему это ново и затягивает его чрезвычайно. Он чувствует в бывшей горничной "породу".


## VIII


На даче терраса, выходившая в садик на шоссе, огласилась восклицаниями барышень. Они вбежали разом. Их мать сидела над столом и чистила ягоды.

-- Мамаша! Это Бог знает что такое...

-- Нет, ты не знаешь!

-- Это невообразимо!

Они перебивали одна другую и задыхались от порывистой речи.

-- Да что такое? -- перебила их мать.

-- Figure toi (франц. Фигурируешь ты), -- заговорила еще стремительнее старшая дочь, и по-французски докончила свой рассказ. Она не хотела, чтобы слышала их горничная. Оля, промывала поодаль очищенные ягоды.

- Они сейчас обе видели Аннушку, "en fin notre Аннушка" (франц: в конце концов наша), и точно нарочно -- в голубом лифе, но только в прелестном туалете, на подъезде к дачи, в ста саженях от их домика, ближе к парку. И у подъезда стояла коляска с парой серых... И Аннушка -- "cette creature" (франц.: это существо) -- надевала перчатку, и на ступенях крыльца они прекрасно разглядели -- кого?.. Отца!

-- Taisez Vous! (франц.: заткнитесь) -- крикнула барыня, хотя и фраза об "отце" была сказана во-французски.

Барышни были в таком волнении, что щеки их пошли пятнами. Они расхаживали по террасе, сильно поводили руками, беспрестанно останавливаясь перед матерью, и то одна, то другая кидали ей все один и тот же вопрос:

-- Qu'en dis tu, Maman? (Что скажешь на это, мама?)

Для нее это известие было ударом. Она сейчас выслала Олю с террасы. Дочерям она не дала никаких объяснений, сказала только, что они вероятно ошиблись насчет отца, а до коляски и туалетов, и дачи той "негодницы" ей нет никакого дела. Но барыня сдерживала себя и соблюдала декорум (примечание: показное приличие). Ей больших усилий стоило, чтобы не прийти в ярость и не выложить наружу перед дочерьми, на какие дела способен их отец.

Так протянула она до обеда. К обеду муж ее не вернулся. Он с утра уехал -- якобы в город... Все уже спали, когда извозчичья пролетка подвезла его к крыльцу; но барыня не спала... Она даже сама открыла парадную дверь, впустила его, проводила в кабинет, где ему стлали постель на диване,-- и тут вышла продолжительная сцена. Кончилось припадком, разбудили прислугу, вскочили и девицы, послали за доктором, пошли припарки, компрессы... Никто в доме не спал до полного рассвета. Барин к утру заперся у себя в кабинете и не выходил до полудня.


* * *


В густой беседке садика Аннушка сидела в пеньюаре и курила папиросу. Она только что позавтракала. От июльского жара она вся разомлела. Пышная грудь ее чуть заметно колышется. Обнаженные руки выплывают из разрезных рукавов голубого пеньюара. Голубой цвет остался ее любимым. Она в него верит. Этот цвет принесет ей счастье.

"Счастье" пришло вместе с потерей того, что она так берегла... Была честная, любила, и теперь любит еще, быть-может, пуще прежнего, мечтает о "законе", а живет, как ей подсказывает милый друг. С его советами и пошла удача. Барин прилепился к ней сильнее, поди, чем ко всем своим прежним "тужуркам", и к нему нет у ней никакой жалости. Добр к| ней, руки у ней целует, ни в чем не стесняет, к Алеше даже не ревнует, на коленях стоит по целым часам,--а у ней внутри так и клокочет...

Она потребовала от него, чтобы была у ней дача дороже, чем у барыни с барышнями, и непременно чтобы в том же месте, чтоб она могла мимо них кататься, и в голубом лифе. "Помните, мол, и знайте: я -- ваша бывшая служанка, и вот как я живу на деньги вашего "папА" Так оно и случилось, хоть он и упрашивал, представлял всякие резоны,-- ничего не подействовало.

Барыня давно пронюхала про все; но какое ей, Аннушке, дело до его "фамилии"? Исполняй ее каприз. Алеша одобряет ее, говорит, что так и надо. Иногда ей как будто станет жалко "седушку", -- так она зовет бывшего своего барина; но Алеша сейчас же ее пристыдит. Он умный, он свою линию ведет аккуратно. Теперь он артельщик: в банкирской конторе, при кассе состоит. Еще годик-другой -- и свою контору откроет. И "седушка" ему еще на обзаведение отвалит куш: она так устроит... А там, а там.. "Нешто не доведу до "венца"? -- спрашивает она в который раз. И глаза ее уходят вдаль и губы оттягиваются болезненно, точно она собирается плакать.

Вот кто-то идет по дорожке, Это -- "седушка"-- "барин", как она еще иногда зовет его, когда думает или советуется с Алешей, Тот тоже не ревнует, говорит: "это все равно, что законный брак; мы с тобой старого мужа надуваем", и смеется своими пышными губами и сплевывает по-прежнему; но курит он уже хорошие сигары и одевается франтом.

"Барин" подошел поспешно, оглянулся, поцеловал ее в темя, -- она слегка поморщилась, -- сел рядом и сразу начал хныкать, просить, чтобы как-нибудь она не показывалась днем, если не хочет съезжать с дачи. Ему просто "мочи нет".

Аннушка заставила его представить ей в лицах, как его приняли "в три жгута" вчера ночью, и прерывала его рассказ взрывами смеха. Он кончил и стал еще умильнее упрашивать ее "пожалеть его", не дразнить его семейства, "подумать о приличиях"!

Тут она уже злобно рассмеялась и начала ему отчитывать. Чтоб она стала скрываться от его барыни и барышень? -- Да никогда! Дался им ее голубой лиф! И она другого цвета больше и носить не будет! Вот и пеньюар себе голубой сделала. Никогда еще ей не хотелось так выместить на его "фамилии" все, чего она натерпелась, как "питомка", принужденная жить по господам, выносить всякую гадость, подмывать и подчищать, подавать им умываться и одеваться, выслушивать их окрики и понуканья.

Ну, да, она теперь госпожа, настоящая госпожа, и если захочет -- заставит его сейчас написать себе вексель в тридцать тысяч, и дачу не то что нанять, а купить, как он ей купил и коляску, и лошадей, и мебель, и песцовую шубу, и брильянтовых вещей сколько!

Он слушал, опустя голову, и ее голос щекотал его нервы. Она его привлекала больше всех прежних -- нужды нет, что не прошло года, как она снимала ему сапоги. В ее озлобленности было что-то действующее на него особенно, лишающее его воли.

-- Я прошу тебя,-- шептал он, -- Аня, прошу честью --для нашего спокойствия!

-- Спокойствие! --крикнула она, встала и вся потянулась своим гибким и уже холеным телом. -- Есть оказмя... Пускай они тебя бросят и живут одни. Мало ли теперь таких разводок? Давай им пенсию. Ты семейным-то человеком, как быть следует, никогда и не бывал. Никто меня не принудит жить так, как я не хочу!

И она повернулась на каблуке туфли, с голубым же бантом, и медленно пошла к террасе. Она знала, что будет по ее, -- и сейчас вот прикажет она заложить коляску, наденет опять вчерашнее платье и проедет мимо их дачи. Пускай любуются!

Нет у ней жалости. Алеша прав. Надо с ними, с "законными", поступать без пощады и выжимать из них все, до последней копейки.


---------------------------------------------------------------


Источник текста: Бобобрыкин П. Д. Собрание романов, повестей, рассказов: в 12 т. -- СПб.: Издание А. Ф. Маркса, 1897. Том 3, стр. 146--180.

С корректировкой дореформенного текста, остальное оставлено как в оригинале.