# Султан и его враги. Том 2

Георг Борн

Части III и IV.

## Георг Борн


## Султан и его враги


## Том 2


Der TЭrkenkaiser und seine Feinde oder Die Geheimnisse des Hofes von Konstantinopel


## Часть 3


## I. Новые сановники


Большие перемены произошли при турецком дворе за последние месяцы. Но они не могли задержать хода событий. Из-за неимоверных требований и жестокого обращения турецких чиновников состоявшие под владычеством султана христианские княжества восстали.

Из всех племен, томившихся под игом турок, боснийцы и болгары первыми взялись за оружие, чтобы стряхнуть ненавистное иго и положить конец неимоверным требованиям и несправедливостям турецких наместников и чиновников.

Повсюду стали появляться люди, которые подготавливали восстание и подстрекали недовольных к открытым враждебным действиям. Эти провокаторы Мансура-эфенди и его сообщники делали свое дело так ловко и с таким успехом, что действительно случилось то, чего желали эти ослепленные ревнители магометанства: восстание вспыхнуло и дало туркам повод дать волю своей ненависти к христианам во славу пророка.

Идея, которую вынашивали эти ревнители веры, наконец осуществилась. Они хотели восстановить падшее могущество и величие, еще раз заставить засверкать угасающее светило исламизма, придать ему новый блеск и славу; они очень хорошо видели и понимали, как сильно приближался к закату турецкий полумесяц при последних султанах.

При жизни султана Абдула-Меджида возлагали большие надежды на Абдула-Азиса. Последние дни жизни Абдула-Меджида были только тенью прежнего султанского величия, так говорится в сочинении "Под полумесяцем" барона Швейгер-Лерхенфельда. Бледный, больной деспот в ужасающих размерах предавался пьянству; в то время как он приказал воздвигнуть мраморный дворец Долма-Бахче, стоивший 80 миллионов франков, служившие в его свите офицеры в рваных мундирах сопровождали его императорское величество, а по молочно-белым, мраморным плитам больших лестниц дворца босиком слонялась нерадивая прислуга. Но вот наступила роковая ночь Рамазана, з которую Абдул-Меджид расстался с жизнью и таинственной кончиной завершил свое жалкое существование.

Абдул-Азис в последнее время больше, чем когда-либо, предчувствовал, что он вместе со своей империей приближается к пропасти. Дружба с западными державами казалась ему недостаточно прочной и, чтобы утвердить свое царское достоинство, он вторично обратился к владыкам востока, еще способным верить в его могущество.

Со всем почетом встретил он у Золотого Рога посла кашгарского эмира Якуба-бея, осыпал любезностью генералиссимуса афганской армии Магомета-Саддык-хана и даже принял одного подвластного ему шейха Гассира-пашу, как своего гостя в Долма-Бахче. Все эти дружественные отношения, как нам кажется, вытекали из необходимости искать себе поддержку в среде своих соплеменников и единоверцев. Насколько Абдул-Азис действовал с успехом, стараясь воспрепятствовать разрушению калифата, мы увидим впоследствии.

В безрадостном уединении проводил султан свои дни: в кругу жен и в своей мечети или наслаждался зрелищем петушиных боев.

Среди боевых петухов любимец Абдула-Азиса спесивее всех своих соплеменников носил орден Османие, не оскорбляя людей, владевших этим орденом, между прочим, дипломатов и министров, которые с тем же орденом важно поднимались по большой лестнице, ведущей в аудиенц-зал Долма-Бахче.

21-го числа месяца Джемади-эль-Ауваль{Пятый месяц у магометан.} в Константинополе ежегодно совершалось празднество в честь восшествия на престол султана Абдула-Азиса-хана.

Иностранный западный путешественник, посетивший город калифов, чтобы еще раз взглянуть на угасающий блеск бывшей мировой державы, странно чувствует себя среди торжественной вакханалии, по-видимому, предназначенной для того, чтобы заглушить вопли бедствующего народа, -- и задумчивость охватывает его душу.

Наступил знойный летний вечер, за которым внезапно следует ночь. Тогда восточный семихолмовый город (как называют Константинополь в противоположность Риму) заливается морем света, волны которого отливают пурпуром. Необозримые потоки пламени бледно-розовыми полосами обрисовывают на темном небесном своде части города, мечети, дворцы, села и даже безмолвные кладбища. Словно огненные волшебные корабли, скользят суда по спокойному морю, похожему на расплавленную бронзу... Вот прекрасный сон, на несколько часов разгоняющий ужасную действительность.

Местами расставлены по улицам отряды пехоты и кавалерии, последние, однако, отдыхают от продолжительной праздничной службы, покинув своих роскошных коней, взад и вперед разгуливая по улицам. Отряды эти занимают постоянно только одну сторону улицы, другая же предоставляется публике.

И какая пестрая картина представляется здесь взору: никто, будь это даже еврей, или суннит, или измаилит, или месидей{Еврейская секта.} -- никто не захотел бы упустить удобную минуту лицом к лицу увидеть султана, "тень Аллаха" на земле. Большинство европейцев избирают для своих прогулок главную улицу Галаты, большой мост и площадь перед Исла-Джами в Стамбуле. Выше к "Высокой Порте", к стенам сераля, теснятся типичные фигуры магометан, модничают разодетые турки в своих исполинских, закрывающих все лицо головных уборах. У ворот сераля, на насыпях песка и камня развалившихся зданий, сидит толпа мусульманских женщин, с часу на час ожидающих появления "земного светила", -- большеголового турецкого повелителя, лицо которого освещено хотя и усталой, но исполненной сознания собственного достоинства улыбкой. Конечно, его величие лучезарно, но блеск алмазов и других драгоценностей, сияя на обыкновенных смертных, не дает теплоты.

Этот праздник султана должен был напоминать жителям турецкой столицы древний блеск и величие престола и в то же время разжигать религиозную вражду к гяурам.

Но могущество турецкой империи, перед которым некогда трепетала половина Европы, потеряло свою силу. Двести лет тому назад тогдашний султан объявил войну немецкому императору в следующем послании:

"Мы, Волки-ханы, милостью Великого Аллаха на небе, и я, величайший державный властелин, отрада и спасение турок и язычников и губитель христианства..." -- это было вступлением, затем следовало само объявление войны, и в заключение говорилось: "А потому ты должен ожидать, что мы в скором времени осадим и займем своими силами всю Германию, нашу империю, не желая держать у себя тебя и твоего брата Карла".

Теперь турецкая империя уже не та. Хотя великий визирь и мог еще использовать тот же язык в своем указе, но ему недоставало силы для того, чтобы тотчас же выполнить его.

При дворе за последние месяцы после описанного з прошлой главе падения Шейха-уль-Ислама произошли многочисленные перемены. Мансур-эфенди хотя и пал, но только он сам, а не его идеи! Мансур был свергнут, но дух его еще жил и царствовал. На его место Шейхом-уль-Исламом назначен был Кайрула-эфенди, во всех отношениях следовавший советам Мансура, который умел распространять вокруг себя сияние тайного могущества.

Важным шагом в пользу Мансура и тайным торжеством после его падения было назначение Рашида-паши министром. Рашид был слепым орудием Мансура, и назначение его визирем давало низверженному Мансуру в руки новые средства и впредь всюду утверждать свое могущество. Одного визиря он теперь имел вблизи султана и именно такого, который во всем беспрекословно исполнял его волю. Теперь его задачей было приобрести второго.

В вечер праздника султана, полгода спустя после своего низвержения, Мансур-эфенди бежал от торжественных огней, заливавших морем света все дома и площади города. Он отправился в развалины Кадри. Здесь все еще была его сфера влияния. Здесь был невидимый трон, с которого направлялись нити могущественнее, чем бразды правления в руках министров.

Войдя в галерею башни Мудрецов, Мансур увидел там грека Лаццаро, который, зорко глядя по сторонам, в почтительной позе приближался к нему. Лаццаро, с тех пор как его прогнала принцесса, находился в услужении у Мансура-эфенди. Теперь, по-видимому, он возвращался с важным известием, принесенным по поручению своего господина.

Мансур дал ему знак следовать за ним, и оба вошли в залу совета.

-- Ну что, был ли ты в конаке Гуссейна-Авни-паши? -- спросил Мансур своего слугу.

-- Конак военного министра, могущественного Гуссейна-Авни-паши, занят часовыми и слугами, -- отвечал Лаццаро, -- мне удалось познакомиться с Ибрагимом, верным слугой паши, и я отправился к нему. Произошло нечто очень важное и благоприятное для тебя, мудрый Баба-Мансур, -- продолжал грек, лукаво прищурив глаза, -- нечто такое, что совершенно отдает в твои руки благородного пашу.

-- Я поручил тебе узнать, желает ли Гуссейн-Авни-паша иметь свидание со мной.

-- И я принес тебе, мудрый Баба-Мансур, ответ, что благородный паша считает за честь сегодня же вечером посетить тебя здесь.

Сам Мансур был, по-видимому, поражен таким успехом.

-- Как это так случилось? -- спросил он.

-- Твой раб Лаццаро донесет тебе сейчас обо всем, мудрый повелитель, и посвятит тебя во все подробности. Гуссейн-Авни-паша, военный министр, теперь твой. Он безусловно примкнет к тебе и вполне подчинится твоим советам, так как ему нанесено оскорбление, он изгнан из внутренних покоев императорского дворца Беглербега.

-- Ему нанесено оскорбление? Кем же? -- спросил Мансур-эфенди.

-- Тем, кому благородный паша был до сих пор самым ревностным слугой, -- принцем Юссуфом-Изеддином.

-- Что ты сказал? Принцем?

-- Ты знаешь, повелитель, что у Гуссейна-Авни-паши есть молодая прекрасная дочь, которую зовут Лейла. Благородный паша, желая обеспечить себе благосклонность султана и еще больше расположение принца и приобрести на него влияние, отдал свою дочь Лейлу принцу Юссуфу в жены. Принц, казалось, был тоже влюблен в дочь паши, но это было лишь мимолетное увлечение, сердце принца все еще пылает любовью к пропавшей без вести дочери Альманзора. Довольно того, что Юссуф приказал вчера одному из своих адъютантов отвезти прекрасную Лейлу в конак ее отца.

-- Неслыханное оскорбление! -- пробормотал Мансур, и торжествующая улыбка пробежала по его лицу, так должен улыбаться дьявол при виде новой жертвы, запутавшейся в его сетях.

-- В гаремнике своего сиятельного отца прекрасная Лейла пала на колени, в отчаянии ломая себе руки, -- продолжал свой доклад Лаццаро, -- и паша едва мог удержать несчастную от самоубийства, она непременно хотела лишить себя жизни, так как любит принца!

-- Трагическая судьба, клянусь бородой пророка!

-- Когда донесли об этом благородному паше, он поспешил к своей дочери. Постигший ее позор, отчаяние, свидетелем которого был он сам, все собралось одно к одному, чтобы возбудить в могущественном визире страшную злобу. Однако как военный министр, член тайного совета сераля и один из высших сановников, он преодолел свой гнев. Он заперся с дочерью и дал ей клятву мести, это успокоило Лейлу, сегодня ее видели в экипаже на главной улице Перы.

-- А паша?

В эту минуту в зал совета вошел молодой дервиш и с низким поклоном остановился перед Мансуром.

-- Прости мне, мудрый Баба-Мансур, что я должен тебя беспокоить, -- тихо сказал он, -- сейчас прибыл благородный Гуссейн-Авни-паша и спрашивает тебя.

-- События опережают мой доклад! -- с поклоном сказал Лаццаро.

-- Проводи сюда господина военного министра! -- приказал Мансур молодому дервишу и встал, чтобы принять высокого сановника, появление которого заставило его торжествовать в душе. В его руках были теперь все новые опоры трона, все могущественные визири, кроме Махмуда-паши, великого визиря: Кайрула-эфенди, Рашид-паша, а теперь даже и Гуссейн-Авни-паша, самый влиятельный из всех, так как в его распоряжении было войско, любимцем которого он был.

Мансур дал своему верному слуге знак удалиться, а сам пошел навстречу военному министру.

Тот только что вошел в галерею башни. Он был в европейском костюме и в красной чалме. Мрачное суровое лицо его выражало сильную волю.

Гуссейн-Авни-паша поздоровался с Мансуром-эфенди и быстро вошел с ним в зал совета.

-- Приветствую тебя, мой благородный паша, -- сказал Мансур вкрадчивым тоном и с видом преданности, -- я не смел надеяться приветствовать тебя здесь! Тем более благословляю я тот час, который привел тебя сюда!

Гуссейн-Авни-паша принял приглашение Мансура и сел рядом с ним.

-- Благородный Рашид-паша сообщил мне, что ты приглашаешь меня на свидание! -- отвечал он. -- Теперь настал для меня час последовать твоему приглашению!

-- И это случилось в день праздника султана? -- пытливо спросил Мансур-эфенди.

-- Объясняй себе это как угодно, Мансур-эфенди!

-- В таком случае я объясню это в свою пользу или, лучше сказать, в пользу дела, которому я служу! -- сказал Мансур. -- Ты самый могущественный и усердный поборник желания султана изменить порядок престолонаследия и передать корону принцу Юссуфу. Я желал бы обменяться с тобой взглядами по этому делу, и твое посещение доказывает мне, что ты желаешь удостоить меня этой чести, в то время как султан из окон сераля любуется на ликующую толпу.

-- Одни ли мы, и не подслушивает ли нас кто-нибудь? -- спросил Гуссейн-Авни-паша.

-- Никто нас не видит и не слышит.

-- Так знай же: я был сторонником желания султана, о котором ты сейчас говорил, мудрый Мансур-эфенди!

-- Так ты уже больше не поборник этого нововведения? -- спросил Мансур, по-видимому, крайне удивленный. -- Должен ли я верить своим ушам? Давно ли благородный паша, военный министр, надежда армии, так счастливо изменил свое мнение? Давно ли желания султана потеряли свою самую могущественную опору? Ты видишь меня радостно удивленным! Никогда другая весть не могла бы меня так осчастливить: ты должен знать, что желание это было оставлено всеми остальными вельможами империи. Один ты защищал его, и я боялся тебя, нет, позволь мне говорить с тобой откровенно: я боялся за тебя! Ибо при твоем падении это желание султана увлекло бы за собой всех своих приверженцев! Теперь я еще радостнее приветствую тебя, благородный паша! Одно твое содействие, одна твоя помощь нужны еще нам для поддержания старых традиций нашего могущественного государства, находящихся в тесной связи с религией.

-- Я пришел предложить тебе руку помощи, мудрый Мансур-эфенди, я стал другим! Я вижу теперь, что изменение закона о престолонаследии может привести к гибели. С этого дня я непримиримый враг этой перемены, и мое единственное желание -- это применить все средства для того, чтобы помешать исполнению этого.

-- Дозволь мне обратить твое внимание на то обстоятельство, что люди сживаются со своими желаниями, -- отвечал Мансур, -- султан и принц Юссуф всей душой преданы своему желанию, и они используют все, для того, чтобы привести его в исполнение.

-- Тогда они погибнут вместе со своим желанием, -- мрачно сказал Гуссейн-Авни-паша.

Глаза Мансура сверкнули при этих словах -- он дружески обратился к военному министру:

-- Намерен ли ты сдержать давешнее слово, желаешь ли ты способствовать нашему делу? -- спросил он.

-- Я уже сказал тебе это!

-- В твоей власти погубить султана и принца Юссуфа! В твоей власти низвергнуть их обоих!

Гуссейн-Авни-паша, казалось, ужаснулся чудовищности этого плана.

-- Государственная измена... -- прошептал он.

Мансур дьявольски улыбнулся.

-- Это пустой звук, подобные слова часто пугают нас, -- сказал он, -- тогда как мы не отступим перед самим делом, если оно подвернется нам. Пойми меня хорошенько, благородный паша, не ты, не я, не мы все, наконец, низвергнем султана и принца -- они сами погубят себя! Желание отменить древние законы приведет их к падению!

Твое дело -- только подтолкнуть и поощрить их к этому государственному перевороту! Партия наша велика, она охватывает весь Стамбул и все государство -- это партия принца Мурада, законного наследника престола! Спрашивается только, желаешь ли ты тайно примкнуть к этой партии? Если согласен, то ты должен пытаться поддержать и укрепить в султане его желание и привести нас к желанному и нужному результату!

-- Я готов на это!

-- Ты важен для султана, так как в твоем распоряжении войско, -- продолжал Мансур, -- дай понять ему, что, действуя силой, он и принц скорее всего достигнут цели их желаний!

-- Да, да! Твоя правда! -- воскликнул Гуссейн-Авни-паша.

-- Убеди султана, что войско безгранично предано ему и готово содействовать ему в перевороте, который должен передать престол принцу Юссуфу. Это ободрит его и побудит к решительным действиям...

-- Это будет предательство! -- пробормотал паша.

-- В твоей власти возвести на престол принца Юссуфа или...

-- Ни за что! Никогда не бывать этому! -- поспешил воскликнуть Гуссейн.

-- Тогда прими во внимание мой совет! Заставь султана верить в успех насильственной меры, и он ухватится за нее, если ты только обнадежишь его в содействии войска! Больше тебе ничего не надо делать, благородный паша: султан и принц Юссуф сами бросятся в пропасть, дело обойдется без нашей помощи!

-- Пусть будет так! Я ваш! -- отвечал военный министр, и этим словом была решена участь султана и Юссуфа.

-- Они падут, чего они вполне и заслуживают, благородный паша! В добрый час! -- закончил Мансур этот тайный и столь богатый последствиями разговор. Затем он вместе с военным министром вышел из зала совета и провел его через всю галерею до самого выхода.

Там они расстались.

Мансур-эфенди, торжествуя, вернулся в башню Мудрецов, а Гуссейн-Авни-паша в своем экипаже поехал в город, который все еще утопал в море света, уныние и неудовольствие толпы были заглушены блеском праздника.


## II. Предатель


Между тем Сади так сильно возвысился в милости не только у великого визиря, по и у султана, что уже причислялся к визирям, не имея еще в действительности этого титула. Сильное, непреодолимое желание подниматься все выше и выше по пути к славе наполняло его душу, и в сердце его не было другой мысли, как только сделаться необходимым султану.

Но великодушие Сади побуждало его, кроме того, преследовать еще и другую цель -- облегчить бедствия народа! Махмуд-паша, великий визирь, нисколько не заботился о том, что положение низших классов во всем государстве с каждым днем становилось все ужаснее, его занимали только свои дипломатические планы, о внутренних же делах государства он очень мало беспокоился и менее всего думал о бедах несчастного народа.

Сади счел задачей своей жизни внять страданиям народа, он хотел воспользоваться своим высоким положением не для своего личного обогащения, как это делало большинство других сановников, а для облегчения жизни народа.

Эти стремления возбуждали в высших кругах чиновников только затаенный смех, а муширы и советники шептали друг другу, что эти человеколюбивые стремления молодого паши скоро кончатся. Другие же полагали, что он должен питать слишком смелые замыслы на будущее, стремясь сделаться любимцем народа, и что это легко может ему удаться, так как вместе с рукой принцессы ему достанутся несметные богатства.

Новый визирь Рашид-паша, а также Гуссейн-Авни-паша выказывали ему большое расположение, и Сади был слишком доверчив, чтобы видеть за этим еще что-нибудь, кроме желания подружиться с ним.

Сади сам был чужд всякого лукавства. Его исполненная благородных планов и стремлений душа, его жаждущий великих подвигов ум и в других не подозревал ничего дурного, а потому он чистосердечно и с радостью примкнул к новым друзьям.

То, что он в этом бурном порывистом стремлении к славе и почестям забыл Рецию, что бледный образ ее являлся ему только во сне, -- виной этому было проснувшееся в нем честолюбие, которое заглушало все остальные чувства, но все-таки не могло уничтожить его благородства и великодушия.

Первое время часто по ночам, когда он покоился на мягких подушках, когда блеск и свет гасли вокруг и безмолвие ночи окружало его, в воображении его рисовался прекрасный образ Реции, слышался ее нежный голос, называвший его по имени. Он вскакивал с постели, и имя Реции замирало у него на устах.

Утром же образ ее бледнел перед хлопотами во дворцах, перед просьбами бедных просителей, которым покровительствовал Сади, перед отношениями с визирями и министрами, перед блеском трона, к ступеням которого он мог приблизиться. Потом исчезал образ, терялось воспоминание, внутренний голос, напоминавший ему о Реции, был заглушен суетой мира, жаждой подвигов.

Упоенным взорам молодого паши представлялось блестящее светило трона, заманчивая высота, и он чувствовал, что здесь найдется для него столько дел, сколько едва он мог вынести. Он чувствовал, что здесь при таком высоком положении необходимо честное сердце, бьющееся для блага народа и султана. И на нем лежала обязанность занять это место, которого недоставало при дворе, и выполнить все связанные с ним обязанности.

Через несколько дней после праздника султана Гассан и Сади встретились в Беглербеге.

-- Очень рад, что встретил тебя, -- сказал Гассан, входя вместе с Сади в пустую комнату по соседству с кабинетом султана.

-- Ты хочешь что-нибудь передать мне?

-- Предостеречь тебя, -- отвечал Гассан.

-- Предостеречь? И какой у тебя торжественный вид!

-- Это потому, что мое предостережение очень важно.

-- Относительно кого же намерен ты предостерегать меня, Гассан?

-- Относительно новых друзей.

Сади с удивлением и вопросительно поглядел на своего товарища.

-- Я все еще не понимаю тебя, -- сказал он.

-- Ты собираешься примкнуть к Рашиду и Гуссейну.

-- Они весьма предупредительны относительно меня.

-- И к тому же фальшивы.

-- Ты меня удивляешь.

-- Тем не менее это правда, Сади, я не доверяю этим обоим визирям, они преследуют свои планы и замыслы. Рашид -- давным-давно орудие Мансура.

-- У Мансура нет теперь орудий, друг мой. Мансур не имеет уже больше власти.

-- Открыто нет, это правда. Но втихомолку он все еще закидывает свои сети. Ты знаешь, что Рашид-паша ему одному обязан своим теперешним положением и всем, что имеет. Рашид н теперь еще орудие Мансура.

-- Ты, Гассан, глядишь на все слишком мрачным взглядом.

-- Не отвергай моего предостережения. И Гуссейн-Авни-паша с некоторых пор изменился, причина понятна. Ты знаешь, принц был настолько неосторожен, что отослал его дочь Лейлу в дом отца. Гуссейн никогда не забудет этого оскорбления, но он слишком умен и осторожен, чтобы хоть как-нибудь обнаружить происшедшую с ним перемену.

-- Мне кажется, Гассан, ты слишком далеко заходишь в своих подозрениях, тем не менее благодарю за предостережение. Рашид никогда не будет моим другом, я отвечаю только на его любезность, как того требует долг вежливости, Гуссейн же -- другое дело, он военный министр и благоволит ко мне.

-- И постарается употребить тебя для своих целей, -- запальчиво перебил Гассан своего товарища, -- он знает, что ты в последнее время стал правой рукой великого визиря, и хотел бы через тебя получить необходимые сведения о подробностях в решении разных дел. Остерегайся его, вот мой совет. Сейчас тебя позовут к султану.

-- Право, я не знаю, по какому делу!

-- По твоему собственному, как ты увидишь. Вчера я получил от Зоры первое письмо. Кажется, в Лондоне он запутался в приключениях и интригах, -- сказал Гассан, -- по крайней мере, из письма его видно, что он завален делами, постоянно в обществе и окружен удовольствиями. Любовь же его к леди Страдфорд, кажется, еще усилилась, он бредит ее красотой, умом и любезностью. Хорошо, если только он не игрушка в ее руках.

-- Ты всюду видишь ложь и измену.

-- Нас окружает много лжи, друг мой, -- отвечал Гассан, который в последнее время часто бывал угрюмым и сосредоточенным: пророчество старой Кадиджи не выходило у него из головы.

-- Мне кажется, -- продолжал он, -- что в будущем нам не предстоит ничего светлого.

-- Нет, Гассан, брось эти глупости, -- улыбаясь, воскликнул Сади, -- отгони от себя эти мрачные мысли и образы, прежде они не так одолевали тебя.

-- Тише, звонок, я должен вернуться в кабинет, -- прервал Гассан разговор и, оставив своего друга, поспешил на зов султана в его кабинет.

Через несколько минут он снова вернулся к Сади.

-- Султан зовет тебя, -- сказал он и отвел Сади в маленький красивый тайный кабинет, где Абдул-Азис сидел на диване.

-- Я приказал позвать тебя, Сади-паша, чтобы объявить тебе о решении, принятом мной и касающемся тебя, -- начал султан, окинув испытующим взглядом красивого молодого пашу. -- Мне докладывают, что принцесса Рошана намерена вступить в брак и что она желает отдать тебе свою руку.

Лицо Сади засветилось надеждой, он горел нетерпением услышать решение султана.

-- Хотя ты и низкого происхождения, но я не против этого союза, так как ты своими заслугами и моей милостью возвысился до сана паши, -- продолжал Абдул-Азис, -- я даже очень доволен, что принцесса желает вступить в брак.

-- Приношу вашему величеству благодарность за новое доказательство благосклонности! -- прошептал Сади.

-- Я ничего не имею против этого союза и желаю только, чтобы ты остался у меня при дворе, так как великий визирь хвалит мне тебя, -- сказал султан. -- Теперь ты знаешь мою волю. Гассан-бей, позови военного министра Гуссейна-Авни-пашу в мой кабинет!

Сади не мог уйти, так как не был еще отпущен и, казалось, что Абдул-Азис хотел удержать его при себе.

Гассан отдернул портьеру.

Военный министр с поклоном вошел в кабинет.

-- Садись, паша! -- приказал ему султан. Сади же остался стоять возле Гассана. -- Ты пришел ко мне с докладом, начинай!

Гуссейн бросил вопросительный взгляд на Сади.

-- Сади-паша останется здесь! -- сказал султан. -- Говори так, как если бы мы были одни!

Визирю, по-видимому, вовсе не хотелось, чтобы Гассан и Сади оставались свидетелями его доклада: он не знал, насколько еще можно было им доверять.

-- Новые полки выступают завтра, -- начал он, -- корабли с солдатами и военными снарядами уже три дня, как оставили гавань и отправились на место возмущения! Меня извещают, что все христианские народы, подвластные вашему величеству, намерены восстать, но пока довольно тех сил, которые мы уже отослали в Боснию.

-- Мятежники принуждают меня к этому важному шагу, я приступаю к нему неохотно, так как заранее предвижу, что этот раздор приведет меня к столкновению с другими державами! Продолжай!

-- Я хотел бы обратить внимание вашего величества на один благоприятный случай, -- продолжал Гуссейн, -- но не знаю, смею ли я в настоящую минуту говорить обо всем?

-- Обо всем!

-- Даже и о престолонаследии?

-- Даже и об этом! Гассан-бей пользуется моим полнейшим доверием, и Сади-паша также знает мои намерения, Махмуд-паша не будет скрывать их от него.

-- Я хотел, не теряя времени, указать вашему величеству, что теперь настала удобная минута ввести новый закон о престолонаследии! -- сказал Гуссейн-Авни-паша. -- Шейх-уль-Ислам молчит, но исполнить желание вашего величества, может быть, удастся и без него, принудив его затем дать свое согласие.

-- Что ты говоришь? -- перебил Абдул-Азис визиря. -- Ведь это насилие!

-- Государственный переворот, ваше величество, что не редкость в истории разных государств, -- это быстрый и энергичный шаг к достижению желания вашего величества, смелый удар, насильственная отмена обременительных и устаревших законов!

Сади недоверчиво глядел на человека, высказавшего такое предложение, ему казалось, будто возле султана шипела змея, как будто это были слова Иуды, желавшего предать своего господина и благодетеля. Преследуя добрые, честные намерения, Гуссейн никогда не мог бы посоветовать султану подобной насильственной мерой поссориться с духовенством и этим дать грозное оружие в руки врагов!

-- Ваше величество имеете в своем распоряжении меня и войско! -- льстиво продолжал визирь, чтобы успокоить султана. -- Теперь самая благоприятная минута. Всеобщее внимание устремлено на вассальные княжества, и войско внезапно выдвинулось на сцену! Войска вашего величества в образцовом порядке, они душою и телом преданы своему повелителю, за что я ручаюсь!

-- Ты говоришь о насилии, я должен буду штыками и пушками придать вес своей воле.

-- В назначенный вашим величеством день совершится переворот, и, проснувшись на следующее утро, Константинополь найдет уже все оконченным, -- продолжал Гуссейн. -- Войска займут все важные пункты, Шейх-уль-Ислам и его советники будут окружены караулом, и новый закон о престолонаследии будет объявлен вашим величеством народу!

Абдул-Азис, по-видимому, находил удовольствие в заманчивой картине, которую рисовал ему военный министр, он задумчиво слушал его и позволил ему продолжать.

-- Большинство слуг вашего величества стоят за этот план, противники же его и ненадежные будут в ночь накануне решительного дня арестованы в своих квартирах. Примкнув к новому закону, они тотчас же будут освобождены. Если народ возмутится, тогда выступят на сцену штыки. Принцы будут отправлены в отдаленное место, а от имени наследника принца Юссуфа будут розданы народу деньги. За один день решится все и, не дожидаясь согласия Шейха-уль-Ислама, желание вашего величества будет приведено в исполнение.

-- Я обдумаю твой план, Гуссейн-паша, -- отвечал султан.

Затем, отдав визирю еще несколько распоряжении, отпустил его.

Сади не мог больше сдерживать себя. Как только Гуссейн вышел из кабинета, он бросился перед султаном на колени.

-- О чем хочешь ты просить, Сади-паша? -- спросил Абдул-Азис.

-- Быть милостиво выслушанным вашим величеством! -- отвечал Сади. -- Речь Гуссейна не была речью верного слуги, умоляю ваше величество оставить его слова без внимания! Это были слова предателя!

Даже Гассан был удивлен этой неожиданной выходкой Сади, но тот следовал влечению своего сердца.

-- Не отвергайте, ваше величество, моей просьбы, -- продолжал он, -- внутренний голос говорит мне, что за словами этого визиря скрываются измена, фальшь, что заставляет меня трепетать за жизнь вашего величества!

-- Что ты сказал?! -- резко и сердито перебил молодого пашу султан. -- Обвинение твое падает на испытанного советника и слугу моего трона!

-- Внутренний голос не обманывает меня, я взываю о милостивом внимании вашего величества! Заманчивые предложения визиря фальшивы, а если и не так, то это результат заблуждения, последствия которого будут ужасны! -- сказал Сади.

-- Довольно, Сади-паша! -- закричал султан. -- Я извиняю твою опрометчивость твоими добрыми намерениями, но в этом случае просьба твоя опрометчива и недальновидна. Ступай!

Сади встал, предостерегающий голос его не был услышан, он только навредил себе своими словами, он это почувствовал, он впал в немилость, но нисколько на раскаивался, так как не мог поступить иначе.


## III. Отравление великого визиря


Единственное влиятельное лицо при дворе, которое оставалось противником бывшего Шейха-уль-Ислама и все еще мешало его замыслам, единственное лицо, которого еще боялся Мансур-эфенди, был великий визирь.

Махмуд-паша был человек энергичный, хотя о внутреннем правлении его и говорили мало хорошего, но он твердо следовал своим планам и вникал в планы других. Мы знаем, что в продолжение многих лет он уже был противником Шейха-уль-Ислама, и Мансур неоднократно называл его интриганом.

Кайрула-эфенди, новый Шейх-уль-Ислам, был человек пожилой, держался вдали от двора и не слишком много давал поводов говорить о себе. Он был более под стать великому визирю, чем Мансур, который ненавидел и боялся великого визиря, потому что он один понимал его планы.

Мансур хотел возвести на престол принца Мурада и был вполне уверен в его благодарности за такую услугу. В пользу насильственного низвержения султана кроме Рашида и Гуссейна-Авни-паши были также визирь Халиль-паша, морской министр Ахмед-Кайзерли-паша и Мидхат-паша. Мансур нашел уже нового преемника великому визирю в лице преданного ему Мехмеда-Рушди-паши, по прежде всего надо было во что бы то ни стало устранить Махмуда.

При этом, однако, надо было избегать всякого шума; открытое насилие, убийство, нападение не могли иметь места, к тому же подобное дело трудно было выполнить. Великий визирь никогда не выезжал без свиты, и, кроме того, рассказывали, что он, по совету одного посланника, носил под сорочкой толстую кожаную кольчугу, которая вполне предохраняла его от ударов и пуль. Надо было, значит, избрать другой путь.

Мансур-эфенди только потому взял к себе в услужение грека Лаццаро, что у него были свои причины купить его молчание и он пока еще нуждался в услугах грека. Извлекая из него необходимую пользу, Мансур... Но не будем забегать вперед.

Лаццаро был при Мансуре и давно уже заметил, что тот ненавидел и боялся великого визиря.

-- Что, ваша светлость, если бы Махмуд-паша умер скоропостижно? -- тихо спросил Лаццаро, все еще величая своего господина прежним титулом и стоя в почтительной позе, глядя искоса на Мансура своим страшным взглядом.

-- Говорят, великий визирь по временам прихварывает, -- отвечал Мансур-эфенди.

Никто, кроме него, ничего не знал об этом, но Лаццаро тотчас же понял смысл этих слов.

-- Правда, ходят такие слухи, -- сказал он, украдкой посмеиваясь. -- Махмуд-паша уже немолод, к тому же он довольно тучен -- при подобном сложении с ним может случиться что-нибудь недоброе, например, в один прекрасный день он скоропостижно умрет.

-- Невелика будет потеря для государства.

-- А ваша светлость избавится от одного противника. Мне хотелось бы сделать один опыт -- у меня в Галате есть одна знакомая, которая в былое время много странствовала и привезла с собой из одного персидского монастыря много прелестных вещиц! Она показывала мне однажды тоненький кожаный мешочек, но надо быть с ним чрезвычайно осторожным! Между редкостными средствами против всякого рода припадков имеются и такие, что при случае могут иметь опасное действие. Мне помнится, что раз она показывала мне маленькую коробочку с желтой цветочной пылью и говорила, что она ядовита. Кому наскучит жизнь и кто захочет умереть, тому стоит только понюхать эту коробочку. Одного запаха, тонкой струйки этой пыли достаточно, чтобы вызвать мгновенную смерть.

-- Достаточно одного вдыхания этой цветочной пыли? Вот уж действительно редкое средство!

-- У моей знакомой в Галате их много! Мне помнится, в одном из ее кожаных мешочков есть несколько зернышек: кто проглотит хоть одно из них, делается жертвой неминуемой смерти.

-- По-моему, цветочная пыль лучше, ведь зернышко все равно, что пилюля, а пилюли зря не принимают.

-- Так-то так, ваша светлость, но ведь можно растолочь это зернышко в порошок и насыпать в стакан, -- сказал Лаццаро, -- у моей знакомой есть еще более редкие средства! Так, в одном флакончике у нее есть белый, прозрачный, как вода, сок, она говорит, будто он выжат из корня одного цветка, растущего в монастыре далеко в Персии. Сок этот действует как экстракт гашиша, но в десять раз сильнее его! Одной капли достаточно, чтобы вызвать чудеснейшие видения, двумя -- можно возвести душу к небесам, а трех капель достаточно для того, чтобы она уже никогда больше не возвращалась на землю, чтобы человек заснул навеки!

-- Опасные средства! -- заметил Мансур-эфенди.

-- Вот что пришло мне в голову. Не даст ли ваша светлость какого-нибудь поручения к великому визирю? -- вдруг спросил грек.

-- Поручение? Гм, да, -- отвечал Мансур медленно и, растягивая слова, как бы в раздумье.

-- Мне помнится, я должен был запечатать и отнести письмо великому визирю.

-- Так, так -- письмо! Разве я тебе говорил об этом?

-- Кажется, сейчас, ваша светлость.

-- Сейчас?

-- Или давеча, хорошенько не помню!

Теперь Мансур хорошо понял, чего желал грек. Он сел за письменный стол и написал просьбу от неизвестного, в которой просил о месте, и подписался вымышленным именем.

Затем, свернув бумагу и написав адрес, но не запечатав письма, передал его греку.

-- Проситель -- бедняк, которому я желаю добра, -- сказал он, -- может быть, у Махмуда-паши найдется для него какое-нибудь место! Но не говори ему, что пришел от меня, это не принесет пользы просителю. Знает ля великий визирь, что ты у меня в услужении?

-- Нет, ваша светлость, -- отвечал Лаццаро, принимая письмо, -- этого никто не знает, кроме нас двоих да проклятого Черного гнома, которая снова ускользнула из рук палача и с тех пор бесследно пропала. Я уже разыскивал лжепророчицу, но все усилия мои тщетны, я нигде не мог найти ее. Теперь все мои надежды на Сади-пашу.

-- На Сади-пашу? -- с удивлением сказал Мансур.

-- Точно так, ваша светлость. Через него я надеюсь разыскать ее, она наверняка имеет тайные связи с молодым пашой.

-- Так затем-то ты и шляешься так часто по вечерам?

-- До сих пор я еще не имел никакого успеха. Но я терпелив, ваша светлость! Сирра и Сади-паша не друзья Лаццаро, хе-хе-хе, -- пробормотал он, скаля зубы, -- а враги Лаццаро, рано или поздно они непременно попадут ему в руки.

-- Доставь эту просьбу Махмуду-паше, -- перебил Мансур-эфенди излияния грека.

Мансур был осторожен и боялся, чтобы откровенность грека не зашла слишком далеко.

Лаццаро пошел исполнять данное ему поручение. Из развалин он прямо отпрпвился в Скутари и на пристани взял каик на весь вечер. Прежде всего он велел лодочнику везти себя в Галату. На противоположном берегу он вышел далеко от дома старой Кадиджи и велел лодочнику ждать себя здесь. Он предпочел пройти немного пешком, чтобы лодочник не мог видеть, куда он отправился.

Уже стемнело, когда Лаццаро подошел к старому грязному деревянному домику толковательницы снов. У дома он увидел изящный экипаж, по-видимому, у Кадиджи были знатные гости.

Пока грек раздумывал, не лучше ли ему подождать, дверь дома отворилась, и из него вышли две дамы, плотно закутанные в ячмаки. Лаццаро по одежде узнал в одной из них принцессу Рошану, а в другой -- ее сестру, супругу Нури-паши. Старая Кадиджа проводила принцесс до экипажа.

Грек спрятался от них и только после отъезда экипажа подошел к старухе, все еще смотревшей вслед своим знатным гостям.

-- Это ты! -- сказала она, указывая в том направлении, куда скрылся экипаж. -- Ты их видел?

-- Это были принцессы.

-- Хи-хи-хи, -- захохотала старая Кадиджа вслед уехавшим дамам, -- пришли разгадывать свои сны -- немного-то было в них хорошего. Принцесса любит Сади и все еще опасается своей соперницы Реции.

-- Ты все еще ничего не знаешь о ней?

-- Ничего, сыночек, совсем ничего. Но войди в комнату. Ведь ты пришел ко мне, не так ли?

-- Значит, все еще нет никаких следов Реции. И Сирры тоже.

-- Я думаю, что обе они умерли, -- заметила старая Кадиджа, введя Лаццаро в грязную жалкую комнату, где все еще носилось благоухание от нежных духов принцесс, а на столе горела тусклая лампа. -- Третьего дня, -- продолжала старуха, -- на девичьем рынке у торговца Бруссы я случайно встретилась с одной женщиной, муж которой, как я потом узнала, персиянин, башмачник. Она пришла спросить Бруссу, не попадалась ли ему девушка с ребенком, которую зовут Реция.

-- Реция? С ребенком?

-- Слушай дальше, -- отвечала старая Кадиджа и в беспокойстве убрала золотые монеты, полученные ею от принцесс. -- Услышав имя Реции, я стала прислушиваться, расспросила ту женщину, которую звали Макуссой, и от нее узнала, что дочь старого Альманзора нашла себе убежище у башмачника Гафиза.

-- Так это действительно была она? А чей же это ребенок?

-- Это ее сын от Сади! Но Сади теперь и знать ее не хочет, из-за чего она в отчаянии и бежала ночью из дома Гафиза.

-- Когда же это было?

-- Уже с полгода, старая Макусса сама, наверное, не знает, когда.

-- И она не возвращалась?

-- Она так и пропала вместе с ребенком. Старая Макусса спрашивала у Бруссы, не попадалась ли она ему, но он засмеялся и сказал, что он не торгует девушками с детьми.

-- Сади-паша еще не раз вспомнит ее, он, у которого теперь другое сватовство в голове, -- с пренебрежением сказал Лаццаро. -- Он отнял у меня Рецию, выгнал меня из дома принцессы -- я этого никогда не прощу бывшему лодочнику, он должен бояться меня! Пробьет и его час!

-- Так, так, сыночек, твоя правда. Если бы я только знала, живы ли еще Реция и Сирра. Но говори, что тебе нужно от меня? Зачем ты пришел к старой Кадидже?

-- Ты должна дать мне щепотку пыли, которую достала в персидском монастыре, мне нужно ее для одного хорошего приятеля.

-- Для одного хорошего приятеля, хи-хи-хи! Ты все еще такой же шутник, мой сыночек, -- засмеялась старая толковательница снов, -- ты хочешь получить от меня тонкую, драгоценную пыль, которая убивает на месте того, кто только вдохнет или понюхает, или другим путем примет ее, не так ли? Но у меня ее осталось только самая безделица.

-- Если ее достаточно для одного, я дорого заплачу тебе, -- отвечал Лаццаро, бренча деньгами.

-- Посмотрим. Уж не для молодого ли Сади-паши готовишь ты это угощение? -- спросила старая Кадиджа.

С этими словами она прошла в угол комнаты, где приподняла старую, грязную подушку и вынула из-под нее оклеенный серебряной бумагой, звездами и разными фигурами ящичек.

-- Тебе нужно это для прекрасного Сади, да? -- повторила она.

-- Да, если уж ты так любопытна.

-- Посмотри, вот весь остаток, -- продолжала старуха и достала из ящичка тонкий стеклянный флакончик, где было еще немного мелкого, как мука, желтого порошка.

-- Я куплю у тебя остаток!

-- Весь остаток? В уме ли ты? -- вскричала старая толковательница снов. -- Этим количеством можно отправить на тот свет человек десять! Довольно будет одной хорошей щепотки! Что у тебя там такое, письмо? -- продолжала она, увидев, что Лаццаро вынул бумагу. -- Ах, я понимаю, ты хочешь использовать порошок вместо песка, хочешь посыпать им письмо! Смотри, довольно будет четверти, и ты дашь мне за это сто пиастров!

-- Сто пиастров за одну щепотку?

-- Это еще полцены, сынок. Такого порошка больше нигде нет!

Лаццаро бросил на стол горсть пиастров и развернул письмо.

-- Осторожнее, чтобы пыль не попала нам в нос или рот, а то мы погибли, -- сказала старуха. -- Предоставь мне это сделать, я уж знаю, как обходиться с этими вещами. Ба! -- вдруг вскричала она, осторожно рассыпав немного порошка по бумаге и затем осторожно сложив письмо. -- Вот какие у тебя знатные знакомые, хи-хи-хи!

Она успела пробежать глазами письмо и узнала, что оно адресовано великому визирю.

-- Ба! На какие еще знакомства ты намекаешь? -- сердито отвечал Лаццаро и вырвал письмо из ее костлявых рук.

-- Зачем тебе иметь от меня тайны, сынок?

-- Тайны, не тайны, но если ты не будешь молчать, тогда между нами все кончено!

-- Ого, ты, кажется, боишься, чтобы я не разболтала о твоем письме?

-- Да, когда бываешь пьяна!

-- Никогда не бываю я пьяна настолько, чтобы забыть, что можно сказать и чего нельзя, -- возразила старая Кадиджа, -- мы делали с тобой немало хороших дел, не забудь это, сынок! Не я ли отвела тебя к Баба-Мансуру, когда ему понадобилось устранить Альманзора и его сына Абдаллаха...

-- Ты это сделала. Но так как мы уже заговорили об этом, то скажи, пожалуйста, чему приписать твою ненависть к старому Альманзору и его семейству, что скажешь на это, Кадиджа?

-- В другой раз, сыночек, в другой раз, -- отвечала старая толковательница снов.

При последних словах грека ею овладело сильное беспокойство, и судорожные гримасы совершенно исказили ее и без того страшно безобразное, сморщенное лицо.

-- Хорошая вещь твое письмо, хи-хи-хи, -- продолжала старуха, -- да, да, по крайней мере, освободится место, и младшие смогут получить повышение. Берегись только, чтобы в случае скоропостижной смерти Махмуда-паши красавец Сади-паша не стал великим визирем. Хи-хи-хи, почем знать, принцессе снилось нечто похожее!

-- Лучше бы ты давеча ослепла, чтобы не читать, чего не следует, -- пробормотал Лаццаро и вышел из дома старухи.

-- Какие у тебя всегда благочестивые желания, -- крикнула, смеясь, Кадиджа, провожая своего друга до дверей.

Долго слышался ему отвратительный, хриплый смех безобразной старухи.

Он поспешно вернулся к пристани, где его ждал каик, и приказал лодочнику везти себя в Стамбул.

Здесь, недалеко от сераля, помещался большой, роскошный конак великого визиря.

Махмуд-паша к вечеру отправился на совет визирей в сераль.

Заседание, на котором было решено усмирить мятеж вооруженной силой, продолжалось недолго, и в сумерках он вернулся в свой конак. Поужинав в кругу семьи, он отправился в свой рабочий кабинет, где имел обыкновение часто заниматься до поздней ночи. Рабочий кабинет великого визиря находился рядом с большим приемным залом возле маленькой прихожей.

Прежде чем приняться за работу, Махмуд-паша отворил высокие створчатые двери в приемный зал, так как в кабинете было очень жарко. Затем он сел за письменный стол, над которым висела большая роскошная лампа, и занялся окончанием некоторых дел. Но едва он успел просмотреть несколько бумаг, как вдруг услышал шум. Он быстро вскочил с места. В приемном зале, слабо освещенном несколькими канделябрами, ясно слышались шаги. Великий визирь посмотрел в зал, где царствовал таинственный полумрак. Вдруг его удивленным глазам предстала какая-то фигура. Было еще не поздно, по галереям везде еще сновали слуги, может быть, это был один из них. Он крикнул -- ответа не было. Он хотел выяснить, в чем дело, но у входа в приемный зал он вдруг увидел фигуру в лохмотьях, в зеленой арабской повязке, а под нею на лбу сверкала золотая маска. Великий визирь с удивлением посмотрел на таинственную фигуру, которая в ту же минуту исчезла.

-- Золотая Маска, -- пробормотал он, -- да, это был он, а в народе ходит поверье, что появление его служит предостережением. Он появлялся на улицах перед началом мятежа. Что предвещает мне его появление?

Махмуд-паша не окликнул его и не преследовал. Он даже не позвал прислугу. Несколько минут простоял он в раздумье, но размышления его были прерваны появлением камердинера. Великий визирь думал, что он пришел доложить ему о странном видении.

-- Человек с письмом ожидает в передней, ваше сиятельство, -- сказал камердинер. -- Он так настоятельно просил увидеть вас, что я уступил его просьбам.

-- Что это за человек? -- спросил Махмуд-паша.

-- Какой-то проситель.

-- Возьми у него письмо!

-- Он не хочет его отдавать мне, боясь, что оно не дойдет до вашей светлости и что вы его не прочитаете.

-- Скажи ему, что я приму и прочту письмо. Если он и тогда не захочет уйти, то выгони его.

Слуга с поклоном удалился.

-- Странно, -- пробормотал великий визирь, -- что означает появление этой таинственной фигуры здесь?

Он подошел к открытой двери и пристально посмотрел в далекое, полутемное пространство. Зал был пуст, не осталось никаких следов Золотой Маски.

Слуга с письмом вернулся в кабинет и, положив его на письменный стол, удалился. Махмуд-паша в раздумье оставил зал. Что-то удерживало его спросить слугу о загадочном видении. Не было ли это просто обманом чувств, галлюцинацией?

Великий визирь сел за стол и снова принялся за работу. Около часа спустя взгляд его случайно упал на письмо и, вспомнив свое обещание прочесть его, он взял письмо, развернул его и ударил рукой по бумаге: ему показалась на ней желтая пыль. Маленькое, едва заметное облачко пыли поднялось с бумаги прямо в лицо великому визирю, но он, ничего не подозревая, принялся читать просьбу. От вдыхания этой пыли им овладел легкий кашель, но Махмуд-паша не обратил на это внимания, прочел письмо до конца и, таким образом, вдохнул в себя весь яд, содержащийся в нем. Через некоторое время он почувствовал сильную усталость и в изнеможении откинулся на спинку кресла. Им овладело состояние полнейшего оцепенения -- роковое письмо выпало у него из рук. Перед глазами его носились беспорядочные картины. Ему казалось, что молния ударяет в него, что яркое пламя огромными языками обвивает его тело. Ослепленный яркими лучами, как казалось ему, он закрыл глаза и все же не мог избавиться от света сверкающих молний, он хотел бежать от них, но не мог. Смертельный страх овладел им.

Супруга его, удивляясь, что он так долго сидит за работой, вошла в кабинет. Каков же был ее испуг, когда она увидела, что муж ее лежит в обмороке, откинувшись в кресле, голова и руки, словно налитые свинцом, тяжело свесились на пол. Крик ужаса сорвался с ее уст. Она бросилась к мужу -- он был в полном оцепенении. Она позвала прислугу, и в ход были немедленно пущены все средства, чтобы привести его в чувство. После долгого труда это им, наконец, удалось.

Махмуд-паша действительно пришел в себя, но жаловался на мучительную боль в голове и во всем теле.

Немедленно были вызваны доктора, а великий визирь был отнесен на постель.

За ночь благодаря немедленной медицинской помощи головная боль успокоилась, но боль в теле так увеличилась, что доводила его до обморока. Доктора сказали супруге визиря по секрету, что тут налицо отравление. Это доказывали все признаки его болезни, хотя и не нашли ничего, что подтверждало бы это подозрение. Великий визирь ужинал в кругу семьи и после этого ничего не ел.

Состояние Махмуда-паши было так опасно, что доктора сочли нужным приготовить его супругу к самому худшему. Конечно, они не могли определить, когда наступит смерть, но на выздоровление было так мало надежды, что они сочли своим долгом прямо объявить об этом его близким.

Наутро султан, узнав о внезапной болезни Махмуда-паши, послал Гассана-бея в его конак узнать о состоянии здоровья великого визиря.

Гассан принес зловещий ответ, и весть об опасном состоянии первого сановника в государстве быстро разнеслась из уст в уста, а телеграф передал ее во все концы.


## IV. Восстание начинается


Угнетенные христианские народы начали восставать, вассальные государства не хотели больше подчиняться для них одних установленным законам, не хотели больше переносить самоуправства турецких чиновников. Тщетно другие державы ходатайствовали перед Портой за подчиненные ей христианские страны. Визири обещали немедленно приступить к улучшению их положения, но дальше обещаний дело не шло, и христиане оставались в прежнем положении. Тогда угнетенные народы -- гяуры, как с пренебрежением называли их турки, восстали.

Они не хотели больше выносить нестерпимое иго и, зная, что ничего не достигнуть просьбами и убеждениями, взялись за оружие, подстрекаемые разными лицами, происхождение и замыслы которых никому не были известны, но которые в действительности были переодетыми турками, подосланными Мансуром и другими, заодно с ним действовавшими ревнителями ислама.

Вере божественного пророка необходима была новая кровавая жертва, новое торжество.

Как при лесном пожаре опустошительное пламя неудержимо стремится вперед, не зная преград, так и пламя мятежа с неимоверной быстротой переходило с места на место, и в короткое время борцы уже собрались по призыву их вождей. Все клялись вести борьбу с турками не на жизнь, а на смерть, и лучше умереть, чем снова покориться.

Силы повстанцев возрастали с каждым днем, и турецкие войска выступили для усмирения мятежа, о бурном начале которого в столицу уже приходили известия.

И здесь втихомолку и открыто разжигали фанатизм. Повсюду на площадях появлялись дервиши с зеленым знаменем и подстрекали толпу к кровавой религиозной войне. На улицах толпились софты. На оружейных рынках в скором времени распродали все запасы, и на улицах Стамбула ослепленные фанатизмом турки грозно сжимали кулаки и размахивали кинжалами, ярко сверкавшими на солнце.

В Бейко, прелестном летнем дворце, а также на пустынной Тагандшитарской равнине между Скутари и Кадикией уже с давних пор возвышались белые, конусообразные палатки войск. В этом смысле вышеупомянутый пункт -- это историческое сборище созванных под знамена пророка борцов династии Османов. Здесь собирались войска, которые в тридцатых годах в виде подкрепления были посланы в глубь Анатолии, когда египетский Ибрагим-паша уже перешел Тавр и при Конве разбил турок наголову.

Весь северо-запад Анатолии походил тогда на огромнейший лагерь.

Перед Крымской войной и во время нее неоднократно повторялись подобные сцены, и теперь стоит только бросить взгляд на лагерное поле в Скутари, как все эти сцены снова предстают перед глазами наблюдателя. Живо представляется ему весь этот восточный сброд, яркие разнообразные костюмы которого напоминают маскарад.

Сераскир приложил все усилия для подкрепления своих войск в мятежных областях. Хотя система набора рекрутов в азиатских провинциях и находится в младенческом состоянии, но кто знает быструю процедуру этого дела в Турции, тому нисколько не покажется удивительным, что отряды, расположенные лагерем вдоль Босфора, с каждым днем все увеличивались. В больших городах барабанным боем созывают специальных людей, не являющихся солдатами регулярной армии, затем следует чтение короткого приказа, и их дикие орды мчатся в соседние округа, где ловят всех мужчин, способных носить оружие, и отправляют в казармы.

Долгие и утомительные походы приходится делать этим новобранцам. С высот Киликийского Тавра и из опасных разбойничьих притонов Антитаврской горной страны спускаются они в малоазиатские области: в Ангору или Канвий. Величие этого последнего города, где под куполообразным сводом почивает магометанский святой Джеллиль-Эддин Стевмрой, быстро помогает рекрутам забыть свое подневольное положение, воспламеняя их сердца любовью к отечеству и разжигая фанатизм.

Многие из новобранцев пришли из северных понтийских стран. Надетые на них колючие амулеты выдают в них береговых жителей Симсонских островов, между тем как сильные, рослые фигуры, только что занятые приготовлением жирного барана, внутренность которого они начиняли рисом, не могли скрыть своего происхождения с Аракса, с озера Ван и из Курдистана. Все они вместе примкнули к малоазиатским башибузукам. Их связующим началом служит седобородый дервиш из Баязета, амулеты которого, состоящие из пестрой коллекции камней, раковин, зубов акулы, бренчат на мускулистой, обнаженной шее. Глаза его дважды видели Каабу, а сандалии, ступавшие на землю Геджаса, изрезанные на мелкие ремешки, представляют странное, оригинальное украшение пояса. С восторгом приковываются взоры старика к сверкающим золотом исполинским куполам Айя-Софии.

Взгляд этот словно устремлен в видение, может быть, он вызван употреблением слишком сильной дозы гашиша, сквозь розовый туман тусклый взгляд его погружается в золотую область рая.

Пронзительно звучат барабаны арнаутов. Радостные крики потрясают воздух. Боязливо смотрит мрачный Аймар, а старый дервиш с истоков Евфрата вздрагивает, словно пробужденный от тяжелого сна.

Суеверные сыны гор Курдистана, которые у себя на родине находят большое удовольствие в таинственных приключениях, снова увидели давно исчезнувший призрак, Золотую Маску, предвестника бурных событий... Один хороший приятель рассказывал мне однажды, что в Сирии во время вступления французских войск в 1860 году в одной ливанской деревне встретился он с Золотой Маской, который прошел среди дравшихся друзов и маронитов, положил монету на прилавок шинка, где происходила ссора, и спокойно удалился тем же путем.

После заката солнца, когда вечерняя заря уже погасла на небосклоне и яркое пламя костров освещало живописные группы башибузуков, черкесов и других горцев, в одном конце бивуака внезапно возникло дикое смятение. Нельзя было разобрать ни одного звука, и высокомерные дервиши с благоговением складывали руки на груди. Скоро загадка разрешилась -- фигура в лохмотьях, со страшно бледным лицом и необычайным взглядом, словно желавшим открыть мир страданий, прошла сквозь остолбеневшие от удивления ряды. Затем таинственный гость исчез во мраке ночи.

Мало-помалу на обширном поле водворилась тишина, только собаки с громким лаем бродили по лагерю, подбираясь к кострам, где они поедали остатки мяса и кости. По временам раздавался однообразный оклик часовых: "Кто идет?".

Вот картина турецкого лагеря. Теперь бросим взгляд на лагерь повстанцев: боснийцев и герцеговинцев, пестрой толпы людей в разнообразнейших костюмах, частью плохо вооруженных, которые вблизи одной деревни расположились на несколько дней для отдыха, между тем как вождь их ждет еще подкрепления из окрестных деревень и всех призывает принять участие в борьбе за веру и отечество.

Восстание начинается! Повсюду собираются подобные пестрые толпы. Из всех деревень, через которые они проходят, примыкают к ним новые борцы за веру и свободу, сопровождаемые благословениями жен и невест. Отважное мужество и воодушевление всецело овладели ими! Они были в том возбужденном состоянии, в котором воины, презирая опасности, смело идут на смерть.

Вот в лагере за деревней, словно цыгане, собравшись у огня, лежат эти мощные, стройные люди с угрюмыми лицами, обрамленными черными кудрями и усами, с темными, сверкающими глазами. Пристально смотрят они в ярко-красное пламя, и один из них рассказывает о новых оскорблениях турок. Ночной ветерок колышет над ними верхушки вековых деревьев, и вдали слышится тихая музыка скрипок и цимбал -- там танцует веселая, пылкая мятежная молодежь с красивыми черноглазыми деревенскими девушками, забывая на время про смерть, на которую они идут.

Как обнимаются они в диком, бешеном танце, затем опять, взявшись за руки, в такт музыке выделывают па и потом снова смелыми, ловкими прыжками, показывающими силу их мускулов, несутся по кругу под дикие звуки музыки.

Сегодня танцуют -- завтра будут биться! Сегодня целуются -- завтра будут истекать кровью, сегодня веселятся, пьют, едят -- завтра пойдут на смерть!

В шинке, расположенном на краю деревни, два бледных чернобородых предводителя повстанцев сидят за столом, с каким-то высоким иностранцем и пьют вино. Он сам присоединился к ним и, яркими красками рисуя прежние злодейства последователей полумесяца, разжигает в их сердцах еще большую ненависть к притеснителям. С бледным лицом и в сильном негодовании подстрекает он мятежников к решительным действиям и велит подавать им вина, чтобы при помощи его заставить их начать действовать быстро и решительно.

По-видимому, он отлично знаком с местностью, а между тем он не серб, не болгарин!

Он говорит обоим славянским предводителям, что слабый турецкий отряд под предводительством паши прибыл в лагерь, расположенный на расстоянии двух миль от лагеря повстанцев, и ждет подкрепления. Он так увлекся своим красноречием, что даже не замечает, что в тени открытого портика два больших черных глаза наблюдают за ним и что стоящий в темноте слышит каждое его слово.

-- С рассветом совершите нападение на этот отряд и вы наверняка одержите победу, -- продолжает он, -- первую победу в вашем походе против притеснителей. Враги ваши слабы, они и не думают о нападении. Позовите сюда ваших солдат и начните атаку!

-- Что там такое? -- перебил один из вождей повстанцев иностранца. -- Кто там? Что случилось?

Громкий крик раздался в портике, толпа мужчин и женщин обступила какого-то необыкновенно высокого, полунагого человека.

-- Укротитель змей! Посторонитесь! Укротитель змей! -- слышалось со всех сторон, и собравшаяся толпа проводила старика, вокруг мускулистых загорелых обнаженных рук которого обвились змеи, до зала, где сидели оба вождя вместе с иностранцем и стояло еще несколько мужчин.

Укротитель змей был в старой, грязной чалме, с амулетом и дудкой на шее и в коротких, до колен, широких шароварах. Лицо его так же, как руки и ноги, было сильно загорелое, и резкий контраст с темным цветом кожи представляла длинная, белая борода. Он казался очень старым. Он был худощав, но зато рослый, мускулистый, сильный. Рубашка, покрывавшая верхнюю часть тела, расходясь спереди, обнажала его худощавую, но широкую и сильную грудь.

-- Дайте место укротителю змей! -- слышалось из толпы. -- Он заставит сейчас танцевать змей!

И в несколько минут около странного старика образовался кружок из любопытных девушек и парней.

Старик бросил шкуру на гладко утоптанный глинистый пол шинка, поджав ноги, уселся на нее и снял с рук пять-шесть змей, которые, поизвивавшись несколько минут, спокойно улеглись около своего хозяина.

При виде длинных, извивающихся змей присутствующие, особенно девушки, в ужасе отскочили назад, затем снова образовали круг, увидев, что страшные животные, повинуясь знаку своего господина, смирно легли у его ног.

Но вот укротитель змей заиграл на дудке, и притихшие, словно сонные, змеи, услыхав эти звуки, мигом поднялись одна за другой. Странно было видеть, как они, привлекаемые музыкой, как стрелы тянулись вверх, приближали головы к дудке и шевелили своими острыми раздвоенными языками.

Тут старик стал извлекать другие звуки из своей дудки, змеи вскакивали, приседали и принялись как бы танцевать под музыку.

Это вызвало среди присутствующих громкие крики одобрения: одни бросали старику деньги, другие предлагали ему вина, но старик отказался.

-- Турок, он турок! -- послышалось несколько голосов, но они были заглушены всеобщим интересом к танцующим змеям.

Но вот старик положил дудку, музыка смолкла, а змеи остались стоять в той же позе перед своим укротителем длинным рядом, приподнявшись всем корпусом и высоко вытянув головы.

Старик взял маленькую палочку и коснулся ею затылка первой змеи, она, словно мертвая, мгновенно упала, как бы по мановению волшебного жезла. И со второй, и с третьей, и так до последней повторил он свой фокус. Все змеи повиновались ему и, словно мертвые, попадали на землю. Это был, по-видимому, конец страшного представления. Между тем как старик все еще оставался на земле со своими змеями, толпа любопытных разошлась, за столом пировало только несколько человек.

Оба начальника повстанцев и сидевший с ним иностранец, казалось, совсем забыли о странном зрелище. Они все еще были увлечены жарким разговором, а иностранец прилежно пил за их здоровье.

-- Если вы соберете всех ваших солдат, то у вас будет достаточно сил для того, чтобы обратить в бегство весь корпус паши! -- сказал он так громко, что ни одно слово не ускользнуло от сидевшего сбоку укротителя змей. -- Он еще не знает, что вы со всех концов собираетесь сюда, иначе он не отважился бы зайти так далеко! До наступления утра вы должны выступить со своими храбрыми воинами, а на рассвете совершить нападение.

-- Не делайте этого! -- внезапно прозвучал глубокий, сильный голос -- он принадлежал укротителю змей. -- Это было бы для вас гибелью!

Незнакомец вскочил с места.

-- Кто сказал это? -- гневно вскричал он.

-- Я, Абунеца, укротитель змей! Не полагайтесь на слова этого человека, он хочет отправить всех вас на смерть!

-- Допросить старика! -- беспорядочно закричали другие, а иностранец громко выражал свою ярость и, казалось, не хотел допустить укротителя змей до ответа.

-- Это турок, шпион! -- закричал он, указывая на Абунецу. -- Он держит змей только для виду!

-- Он -- турок! Он отказался от вина, -- раздавалось из толпы.

-- Паша подослал его выведать численность ваших сил, -- продолжал иностранец, -- он -- шпион!

-- Шпион! Да, да! Он -- шпион! -- кричали многие.

Абунеца поднялся с места.

-- Делайте что угодно, -- сказал он, -- возьмите меня под стражу как шпиона или выступайте против паши. Но только я говорю вам, что вы погибнете, если совершите нападение! Не хотите верить моему предостережению, так слушайте вот того...

Присутствующие, по-видимому, разделились на две партии.

-- Тот же, что назвал меня шпионом, сам явился сюда подтолкнуть вас к нападению и тем предать вас в руки паши, -- продолжал укротитель змей. -- Берегитесь его, он -- орудие Мансура, приспешник бывшего Шейха-уль-Ислама, он пришел отправить вас на смерть.

-- Замолчи, старый пес, или я выбью из тебя храбрость! -- закричал иностранец и, бешено размахивая кулаками, подступил к Абунеце.

-- Не трогай меня, Алабасса, младший ходжа из Перы, или ты пропал! -- отвечал укротитель змей.

-- Он знает его! Он его знает! -- восклицали присутствующие, обступая обоих противников. -- Он знает его имя! Он назвал его младшим ходжой! А тот назвал старика шпионом!

Иностранец, которого укротитель змей назвал Алабассой, орудием бывшего Шейха-уль-Ислама, был вне себя от гнева, в нем кипела злоба на старика, который снял с него маску и назвал его приспешником Мансура! Откуда мог его знать укротитель змей? Как он узнал его имя? С бешенством напал он на старого Абунецу и ударом кулака хотел заставить его замолчать, считая это лучшим и скорейшим средством избавиться от опасного врага! Он полагал, что старость сделала Абунецу неспособным ко всякому серьезному сопротивлению и что потому ему не будет стоить никакого труда справиться с ним.

Но расчет Алабассы оказался неверным, хотя его отнюдь нельзя было назвать слабым, к тому же злоба и опасность делали его еще сильнее, чем когда-либо, тем не менее нападение его неожиданным образом приняло другой оборот, чем он предполагал!

Оба вождя повстанцев оставались пока безмолвными зрителями происходящей ссоры. Они не знали, кому из двоих верить! Алабасса показал себя их другом и доброжелательным советником, пил с ними вино и призывал их к нападению -- они никак не могли поверить, чтобы он мог быть изменником! Другой был бродяга, укротитель змей, по-видимому, принадлежавший к врагам!

Итак, положение старого Абунецы было далеко не завидным! Он был среди мятежников, которые ненавидели и опасались каждого турка! Вид присутствующих уже убедил его, что среди них не было ни одного, кто бы держал его сторону! Никто не помогал ему, никто не удерживал его противника, когда он, размахивая кулаками, бросился на старика -- все оставались праздными зрителями жестокого кулачного боя, никто не вмешивался в него -- все стояли кругом и смотрели, даже оба предводителя и те, сидя за столом, равнодушно смотрели на воинов, спокойно пуская голубоватый дым из своих коротких глиняных трубок.

Алабасса, посланник Мансура, боялся дурных результатов, если только ему не удастся заставить замолчать проклятого старика, который обличил его как изменника и мог добиться для него страшной смерти на одном из ближайших деревьев.

Но бешеный удар кулака, направленный им в голову противника, отскочил от нее, словно она была из железа. Тем не менее никто из присутствующих не сомневался, что в этой борьбе старый укротитель змей должен уступить, так как противник его был моложе и, казалось, значительно превосходил его силой.

Алабасса вторично поднял кулак, чтобы на этот раз, словно молотком, ударить Абунецу прямо в голову -- но в ту же минуту он почувствовал на себе кулаки старика. Укротитель змей спокойно выдержал первый удар, второго он не стал дожидаться, а схватил своего противника за грудь и шею и далеко отбросил его от себя.

При этом Алабасса нечаянно наступил на одну из змей. В бешенстве, со страшным шипением кинулась она на него и заставила его в ужасе отступить назад, разозленная змея бросилась преследовать его. Остальные змеи последовали примеру своей подруги.

-- Убери своих ядовитых гадов, старый пес, иначе мы убьем их, -- закричал вне себя от ярости Алабасса.

-- Убейте змей! -- кричали некоторые из присутствующих, сильно напуганные яростью страшных животных.

-- Кто тронет у меня хоть одну из них, смерть тому! -- грозно воскликнул укротитель змей.

-- Уж не хочешь ли ты воспользоваться ими для своей защиты, шпион? -- с сарказмом спросил Алабасса, желая натравить всех присутствующих на старика.

-- Я сам сумею защититься от тебя, младший ходжа из Перы, который хочет по поручению Мансура заманить этих воинов на погибель, -- отвечал Абунеца.

-- Так спрячь же своих змей, чтобы я мог размозжить тебе твой проклятый череп, злоречивый пес! -- кричал Алабасса, будучи не в силах сдерживать больше свой гнев.

-- Будешь ли ты отрицать, что ты Алабасса? -- спросил укротитель змей, успокаивая раздраженных животных и пряча их в стоявший сбоку ящик. -- Уж не намерен ли ты отрицать, что ты младший ходжа из Перы?

Алабасса бросился на старика, завязалась бешеная схватка. Яростное нападение молодого и к тому же раздраженного человека, по-видимому, должно было сейчас же положить конец этой борьбе -- старый Абунеца вынужден оыл отступить.

Но он отступил только на два шага, затем положение дел мгновенно изменилось. Укротитель змей схватил своего противника и со всего размаху бросил на землю. Он сделал это так быстро, так легко, казалось, это не стоило ему никаких усилий. По его обнаженным смуглым худощавым рукам нельзя было догадаться о присутствии в нем такой силы, и все считали падение Алабассы просто несчастной случайностью.

Мигом вскочил он на ноги и, бледный, дрожа от бешенства и злобы, снова бросился на старого Абунецу, вытащив из кармана маленький кинжал, которого до сих пор никто у него не видел.

Абунеца заметил блестящее оружие в руках не помнящего себя от ярости врага.

-- А, так вот чего ты хочешь, младший ходжа из Перы, -- хладнокровно сказал он, -- в таком случае тебе ничто не поможет, ты должен умереть!

С пеной у рта бросился Алабасса на своего противника, однако ему не удалось ранить его. Старик снова далеко отбросил его от себя и на этот раз с такой ужасной силой, что вызвал всеобщее удивление и на минуту возвысился в глазах толпы.

В первый раз видели они старика, обладавшего такой силой, этого никто не ожидал от него и теперь просто не верил своим глазам. Такой поворот дел невольно вызвал у всех крики удивления, и почти казалось, что благосклонность толпы перешла теперь на сторону человека, который имел еще такую громадную силу в своих сухих старческих руках.

Но Алабасса вовсе не хотел признать себя побежденным, хотя при падении и вывихнул левую руку. Он вскочил как ни в чем не бывало. В правой руке при свете спускавшейся с потолка лампы сверкнул кинжал. Скрежеща зубами, как олицетворение безумной злобы, бросился он в третий раз на старика.

На этот раз нападение обошлось ему гораздо дороже.

Терпение старика, казалось, истощилось. Не ожидая нового удара, он ударил Алабассу по лицу.

Кровь хлынула у того изо рта и из носа, он зашатался: с такой ужасной силой поразил его меткий удар укротителя змей.

Но тому хотелось положить конец борьбе. Второй меткий удар кулака лишил чувств приспешника Мансура. Затем Абунеца вырвал у побежденного врага кинжал.

Словно мертвец, лежал Алабасса на полу, а Абунеца с мрачным видом стоял над ним, как победитель, над побежденным. В его власти был этот человек, жалкое орудие Мансура. Ему оставалось только убить негодяя, вонзив ему в сердце кинжал.

Но укротитель змей считал унизительным для себя убивать сраженного, лежащего у ног врага, и он с отвращением отбросил от себя кинжал.

В эту самую минуту один из вождей повстанцев встал из-за стола. На улице, перед шинком, поднялся страшный шум, с каждой минутой принимавший все большие и большие размеры.

Ясно слышались крики нетерпеливых солдат, громко требовавших, чтобы их вели в бой.

Но вот и внутри шинка снова поднялась суматоха. Воины утверждали, что турецкий укротитель змей -- шпион.

Предводитель мятежников подошел к нему.

-- Ты слышишь, мои солдаты считают тебя шпионом! -- сказал он. -- Я не желаю слушать твоих оправданий, все равно они ничем не смогут изменить твоего положения! Ты -- мой пленник.

-- Я не отказываюсь от плена, -- отвечал старым укротитель змей, -- я знаю, что я невиновен. Я вовсе не шпион. Я пришел предостеречь тебя от выступления. Нe полагайся на слова того человека, который лежит на полу без чувств, он -- изменник!

-- Обыскать карманы иностранца! -- приказал предводитель стоявшим около него солдатам.

Они бросились к Алабассе, оборвали его шитый шнурками кафтан и обшарили все карманы.

-- Вот бумажник! -- закричал один из них, нащупав его рукой и почувствовав, что он глубоко вшит в подкладку.

-- Оторвать его! -- приказал начальник.

Солдаты сделали свое дело и подали бумажник предводителям.

Те подошли к столу, чтобы подвергнуть бумаги тщательному осмотру.

Все они, по-видимому, были вполне невинного свойства, так как один из вождей хотел уже собрать их и обратно положить в бумажник. Но в эту минуту другой нашел в нем секретное отделение, разорвал бумажник и достал несколько бумаг, доказавших, что старый укротитель змей был прав, называя иностранца младшим ходжой Алабассой из Перы. Но это было бы еще ничего, он мог отказаться от своего прежнего положения и прежней религии. Но вот оба вождя, вокруг которых с любопытством толпились воины, нашли еще другие бумаги, из которых выяснилось, что Алабасса был родом серб, что он, желая возвыситься в Турции, перешел в магометанство, что он состоял на службе у бывшего Шейха-уль-Ислама и действовал в его интересах.

Тогда ярость всех бывших в шинке повстанцев перешла все границы, и оба предводителя вовсе не считали своей обязанностью защитить изменника, шпиона и врага отечества. Все бросились на успевшего уже прийти в чувство Алабассу, он мигом был вытащен из шинка на улицу и растерзан на куски. Подобно диким зверям, набросилась разъяренная толпа мужчин и женщин на изменника, одни били его камнями и палками, другие рвали на куски. Через несколько минут пособник Мансура обратился в какую-то неопределенную кровавую массу.

-- Ведите нас на бой! -- кричали повстанцы, размахивая оружием. -- Мы хотим напасть на проклятых мусульман, хотим биться с ними! Почему вы медлите, ведите нас! Мы хотим победить!

-- Победить! Хотим победить! -- отовсюду раздавались крики воинов, воодушевленных мужеством и ненавистью к врагам.

Это высокое чувство увлекло и обоих предводителей.

-- Не вступайте в битву! -- закричал старый укротитель змей, которого два повстанца связывали веревками, чтобы как пленника потащить его за собой. -- Послушайтесь моего предостережения! Вы будете побеждены! Паша имеет в своем распоряжении силы, втрое превосходящие ваши...

Но предостерегающий голос Абунецы был заглушен криками солдат.

-- Вперед! -- громко неслось со всех сторон.

Предводители приказали бить тревогу.

-- В бой! На победу! -- кричали исполненные мужества воины, размахивая оружием.

Под прикрытием ночи они собрали свои отряды. Это было значительное войско. Затем жаждущие брани смельчаки выступили, увлекая за собой и пленного укротителя змей.


## V. Жертва верной любви


Мы оставили Рецию как раз в ту минуту, когда она, беспомощная, всеми покинутая, в отчаянии, с ребенком на руках, бросилась на рельсы под приближающийся поезд.

Что было ей теперь делать в ее жалком нищенском существовании, когда Сади оставил ее? Что было ей в жизни без него? Зачем должен был бедный ребенок, залог его любви, прежде времени узнать горе и нищету, единственный удел его и матери в этом мире с тех пор, как Сади бросил ее?

Есть глубина скорби, равная безумию! Если она охватит нас своими когтями, если эта лютая скорбь терзает наше сердце, тогда нет места ни размышлению, ни страху, ни колебанию.

В такую-то минуту, когда кажется, что все отступились от нас и нечего уже больше ожидать нам на этом свете, в такую минуту Реция и решилась умереть, не испугавшись ужасной кончины и греха, в такую минуту с улыбкой мужества, словно шла не на смерть, а на освобождение, бросилась она на рельсы.

Не являлась ли эта ужасная картина во сне Сади-паше? Где был он в то время, когда несчастная Реция искала смерти?

Не подозревая об ее ужасной участи, занятый своими планами и важными делами, он сидел в роскошном дворце принцессы Рошаны.

Неужели в эту минуту страшное предчувствие внезапно не охватило ужасом его душу? Не подсказал ли ему внутренний голос имя несчастной, покинутой им возлюбленной? Или ласки принцессы заглушили в нем тихий голос совести, и он остался неуслышанным?

Говорят, что при такой пылкой любви между любящими сердцами существует тесная связь, так что один чувствует опасности и особенно тяжелые события в жизни другого, как бы далеко он от него ни был.

Было ли у Сади подобное предчувствие? Казалось, что да: у принцессы им внезапно овладело непреодолимое беспокойство, казалось, что-то влекло его от нее, точно где-то ждало его какое-то дело.

Но не образ Реции носился над ним, не он наполнял его душу, не он всюду преследовал его! Он был давно уже вытеснен из его сердца другими, более блестящими образами!

В то время как несчастная женщина приняла отчаянное решение умереть вместе со своим ребенком, сторож на железной дороге по имени Туссум, человек уже пожилой, вышел из своего маленького, вблизи рельсов стоящего домика выполнить свои обязанности: перед приближением поезда осмотреть полотно железной дороги.

Осмотр этот ему приходилось делать так часто, что мало-помалу он стал чисто механическим обходом. Такие часто повторяющиеся работы, которые, в сущности, вовсе и нельзя назвать работой, в конце концов делаются весьма небрежно. Но Туссум и в эту ночь тщательно выполнил свои обязанности: низко, над самой землей держа фонарь, обходил ом полотно железной дороги, производя осмотр.

Была холодная, темная, неприветливая ночь, и старый Туссум качал головой, отправляясь в путь. Все небо было подернуто облаками. Сквозь них не сияла ни одна звездочка.

Вот Туссум проверил свой участок и хотел уже повернуть назад по направлению к дому, как вдруг близко за собой он услышал рев локомотива. Он хотел отойти немного в сторону, так как ему хорошо было известно, что нельзя стоять близко к проходящему мимо поезду, иначе ветром может втянуть под колеса.

В эту минуту шагах в пятидесяти ему показалась человеческая фигура.

Туссум подумал, что ошибся, и хотел подойти поближе, но поезд с такой быстротой и силой приближался к нему, что старик поневоле должен был отскочить от рельсов. Он побежал дальше, но не прошло и минуты, как с шумом мчавшийся локомотив догнал его.

Тут он заметил, что какая-то женщина с ребенком бросилась на рельсы.

Он закричал, но было уже слишком поздно. Шум поезда и рев локомотива заглушили его голос.

Он хотел броситься к несчастным и оттащить их с рельсов -- но было уже слишком поздно. Он сам бы неминуемо погиб, если бы в ту же минуту поспешил к Репин. Она уже бросилась на рельсы.

Ужасная машина была совсем близко, для несчастной не было уже спасения.

Словно окаменелый, Туссум не двигался с места. Глаза его устремлены были на то место, где бросилась Реция, он ясно видел еще ее белую одежду, резко выделявшуюся на темной земле, видел, как она еще раз простерла свою белую руку, как будто в последнюю минуту еще искала спасения и помощи, искала руки, которая бы вырвала ее и ребенка из когтей близкой смерти, казалось, в последний момент ею овладело раскаяние.

Но было уже поздно, все было кончено. Неподвижно стоял Туссум под гнетом этого ужасного зрелища. Вытаращив глаза, пристально смотрел он на рельсы -- фонарь выпал у него из рук прямо на песок.

Поезд поравнялся с несчастными матерью и ребенком -- вот он уже промчался по ним... Они безвозвратно погибли.

Старый Туссум упал на колени, скрестил руки на груди и прошептал молитву. Такого ужаса он никогда еще не видывал. С большой неохотой, только из-за крайней бедности поступил он сторожем на железную дорогу, эту дьявольскую машину, как называли ее сначала старые турки. Он и его старая сестра Харрем не имели больше никаких средств к жизни, а другого места он не нашел. Но в эту ужасную минуту, сделавшись свидетелем такого страшного происшествия, от которого весь он трясся, словно в лихорадке, он снова был охвачен раскаянием, это было слишком ужасно! Он даже не мог спасти несчастную и ее невинное дитя. Может быть, он даже подвергнется наказанию, сделав донесение о случившемся.

Поезд давным-давно умчался и, наверное, уже достиг далекого города, а Туссум все еще стоял на коленях на песке возле своего фонаря. Никто во всем поезде и не подозревал о случившемся. Один он, Туссум, знал это, один он был свидетелем ужасного происшествия.

Но вот до ушей его долетел тихий крик ребенка.

Он прислушался -- он не ошибся, это плакало дитя. Через минуту плач стал громче.

Туссум сейчас же подумал, что, может быть, бедный, брошенный на рельсы ребенок избежал смерти, хотя и тяжело ранен.

Собравшись с духом, он встал с колен, взял фонарь и по рельсам пошел к тому месту, где лежали Реция с сыном. Он думал найти изувеченный, окровавленный труп, но удивительно! Хотя Реция и лежала, словно мертвая, между рельсами, так что вагоны наверное прошли над ней и ребенком, но Аллах спас несчастных, один какой-то удар лишил Рецию чувств, ребенок же остался невредимым и громко плакал.

Туссум прежде всего осторожно отнес обоих от опасного места и положил на песок далеко от рельсов, так что теперь они были уже в безопасности. Затем взял фонарь и по рельсам поспешил к своему довольно просторному сторожевому домику.

-- Харрем! -- крикнул он, толкнув ногой дверь, своей сестре, уже спавшей. -- Харрем, поди-ка сюда! Случилось большое несчастье!

-- Несчастье? -- спросила сестра Туссума, она имела очень сострадательное сердце и прежде, когда была побогаче, охотно делилась всем с каждым бедняком.

Туссум рассказал ей о несчастном случае.

-- Может быть, можно еще помочь им, -- сказала Харрем, -- пойдем. Сведи меня туда.

-- Ребенок жив, но женщина или девушка, кажется, погибла, -- заметил Туссум, провожая сестру к тому месту, где лежала Реция с сыном, -- она не шевелится.

-- О Аллах! -- вскричала старая турчанка, набожно сложив руки, она была богобоязненна и добра.

-- Клянусь нашим божественным пророком, это было зрелище, какого я век не забуду!

-- Ты и теперь, Туссум, бледен, как мертвец.

-- Я еще весь дрожу.

-- Аллах велик, -- сказала Харрем, -- если будет на то его святая воля, мы застанем в живых обоих.

-- Мы отправим их в город.

-- В город? Теперь, ночью, Туссум? Ни за что я не могу допустить этого. Их надо перенести в мою комнату.

-- Но если она умерла?

-- Вот они! Ты слышишь голос ребенка?

-- Он кричит так жалобно! Бедная, несчастная женщина! -- сказала сострадательная Харрем при виде бездыханной Реции, в отчаянии ломая руки. -- Какую нужду и горе должна была испытать бедняжка, чтобы искать здесь смерти и бросить в ее страшные объятья невинную крошку. Мы с тобой, Туссум, бедны, но есть на свете люди еще беднее нас.

И добрая Харрем, в широком платье из светлой материи, с лицом, закрытым старым белым ячмаком, прежде всего подняла плачущего ребенка.

-- Маленький мальчик! Возьми, подержи его, Туссум, он цел и невредим, -- сказала она.

Старик довольно неловко взял ребенка на руки, тот испугался и закричал еще громче.

Харрем наклонилась над Рецией и прежде всего сдернула покрывало с ее лица.

-- Она еще так молода и прекрасна, по так бледна и безжизненна, словно мертвая. Вот посмотри, -- говорила добрая старушка, -- в это место она получила страшный удар, отсюда через косынку течет кровь из головы!

-- Ну что, она умерла? -- спросил Туссум.

-- Кажется, что так.

-- Послушай, дышит ли она еще?

Харрем нагнулась к Реции, приложилась губами к устам безжизненной девушки, чтобы почувствовать, есть ли у нее еще дыхание.

Ребенок кричал так громко, так сильно, что Туссуму совсем невозможно было разговаривать с сестрой.

Он отнес его немного в сторону и положил на песок, а сам вернулся оказать помощь Реции.

-- Она еще дышит, но очень слабо! -- крикнула ему Харрем.

Теперь ребенок был довольно далеко, и крик его не мешал их разговору.

-- Что нам теперь с ней делать?

-- Мы должны помочь ей, должны прежде всего отнести ее домой, -- отвечала Харрем, -- за дело, Туссум.

Старик исполнил желание сестры, и оба попробовали нести Рецию, но эта ноша оказалась не по силам престарелой Харрем; Туссум как можно тише и осторожнее взял безжизненную Рецию на руки и один отнес ее в свою хижину.

Харрем несла ребенка и фонарь.

Сторожевой домик был жалкой, ветхой деревянной хижиной, как и большинство домов в Константинополе, но зато состоял из нескольких комнат.

Добрая Харрем прежде всего позаботилась перенести Рецию, вовсе ей неизвестную, на свою постель. Чтобы успокоить ребенка, дала ему немного молока и уложила спать.

Теперь она могла сосредоточить все свое внимание на несчастной больной. Освежила ее рану, обмыла кровь и позаботилась о том, чтобы Реции было покойно. Туссум предоставил все заботы своей сострадательной сестре, а сам лег спать.

Рана вскоре, по-видимому, начала заживать, но больная все еще не приходила в сознание; страх и возбужденное состояние, которые пришлось пережить бедной Реции, вызвали горячку.

Много тяжелых дней и ночей принесла старой Харрем болезнь Реции. Целые недели провела больная в борьбе со смертью. Добрая старушка, кроме того, должна была еще заботиться и о ребенке, расцветавшем благодаря ее материнскому уходу.

Пришла весна. Казалось, что горячка наконец отпустила Рецию. К больной уже вернулось сознание, рана зажила -- по бедняжка была так слаба, что все еще приходилось опасаться за ее жизнь.

С удивительной самоотверженной любовью ухаживала за нею старая Харрем, прилагая все усилия для ее спасения. Отрывками, насколько позволяли силы больной, узнала она обстоятельства ее жизни и еще больше привязалась к прелестной девушке. При своей бедности она не жалела ничего, тратила последний грош для подкрепления и восстановления сил выздоравливающей больной.

Что более всего помогло выздоровлению Реции, так это то обстоятельство, что дитя ее было спасено и она снова могла держать в объятьях своего любимца, свое единственное сокровище.

Медленно подвигалось ее выздоровление. С наступлением лета она могла уже по целым часам оставлять хижину, утром и вечером гулять вблизи нее, под тенью деревьев, вдыхая чудный, освежающий и подкрепляющий воздух.

Харрем радовалась, что ей удалось спасти Рецию, на что она потратила несколько месяцев, и Реция чувствовала горячую благодарность к доброй, набожной старушке, сестре Туссума.

Грустная улыбка сияла на бледном, но прекрасном лице Реции всякий раз, когда Харрем говорила с ней и всячески старалась развлечь ее. Глубокая задумчивость была в ее взгляде и во всем ее прелестном облике, длинные, темные ресницы, осенявшие глаза, усиливали это выражение.

Она была спасена, вырвана из когтей смерти и снова возвращена к жизни. Горячо благодарила она свою спасительницу за все ее благодеяния. Она оказала ей помощь, спасла от неминуемой смерти и от греха сделаться самоубийцей и убийцей своего ребенка -- она должна была жить, жить для своего сына!

Часто в жаркие летние дни, по целым часам задумчиво глядя вдаль, она сидела под старыми тенистыми деревьями по соседству с домиком. Деревья эти росли вдоль стены, по-видимому, окружавшей какой-то парк или сад. Реция не знала, кому принадлежал этот сад, вблизи которого охотно сиживала, погруженная в свои мысли. Да она и не спрашивала об этом.

На небольшом расстоянии находился маленький летний дворец султана, называемый цветочным павильоном, так как огромный сад, окружавший этот маленький, невидимый дворец, представлял собой роскошный цветник, далеко разливавший благоухание. На заднем плане помещались большие вековые деревья, цветущие кустарники, жасминовые беседки и розовые аллеи, и истинное наслаждение было гулять там вечером.

Султан Абдул-Азис подарил этот дворец принцу Юссуфу, который всегда с удовольствием посещал его и очень любил гулять в его прелестном саду.

Для принца здесь сделали некоторые перемены: расширили гаремные покои, выстроили конюшни, устроили манеж и по приказанию султана сделали все, чтобы пребывание там было приятным для принца.

Несколько недель тому назад принц Юссуф со всей своей прислугой переселился в этот маленький дворец на все летние и осенние месяцы.

Принц не имел больше при себе своего друга, своего прежнего наставника и адъютанта: Гассан постоянно находился в свите султана, и с тех пор Юссуф не мог уже привязаться в такой степени ни к одному из адъютантов. Чаще всего любил он быть один и без свиты выезжал на прогулки верхом.

Однажды принц по обыкновению приказал оседлать свою любимую лошадь. Он вышел в переднюю часть сада, где слуги выгуливали стройное, изящное животное, вскочил в седло и один выехал из сада: все давным-давно знали его обычай выезжать на прогулку без свиты.

Да никто в это время и не узнал бы в нем принца. Он был в черном европейском костюме, красной феске, подобно тысячам знатных турок, да и сбруя его коня была нисколько не богаче, чем у любого банкира в Галате.

Из-за этого странного образа жизни, необщительного и меланхоличного характера принц Юссуф не очень-то был любим своей свитой, да и в остальных кругах тоже не пользовался особой любовью.

Было странно и даже неприлично вести себя принцу таким образом, привлекать так мало внимания к своей особе и быть таким мечтателем, вместо того, чтобы вести светскую жизнь и безрассудно тратить деньги.

Принц Юссуф, по-видимому, ни к чему не имел пристрастия. Даже красота женщин и та не восхищала его. Несколько недель тому назад, как мы уже знаем из предыдущей главы, он отослал прекрасную и умную дочь Гуссейна-Авни-паши назад к отцу, так как не чувствовал к ней любви. Сердце мечтательного Юссуфа все еще принадлежало той звезде его жизни, которую он только раз видел, и с тех пор не мог уже позабыть.

Говорят, человек, любит истинно только один раз в жизни, все остальное, принимаемое им за любовь, не истинное, а подогретое чувство.

Принц все еще мечтал о Реции. Гулял ли он в часы уединения по аллеям сада, катался ли верхом, -- всюду носился у него перед глазами ее прекрасный образ.

Он не видел больше Реции, тщетными оставались все его попытки отыскать предмет своей страсти. Одно время он думал даже, что может полюбить другую и сделаться счастливым обладателем ее, потому-то он и взял в свой гарем дочь военного министра. Но то, что в первую минуту он счел любовью, было не более, чем, мимолетной вспышкой страсти, и прошло так же быстро, как и возникло.

Что было ему теперь до Лейлы, дочери Гуссейна? Он чувствовал, что не может сделать ее счастливой. Он не любил ее, он любил другую, которую не мог назвать своей, и любил ее так восторженно, так обожал ее, как солнце, как прекрасный цветок, как яркую звезду!

Он не хотел, чтобы Лейла была несчастна, но осчастливить ее он был не в силах. Из доброго побуждения, вовсе не желая оскорбить чувства девушки, он отослал ее в конак отца.

В этот вечер, прогуливаясь по окрестностям, он всю дорогу думал о Реции, и из головы его не выходил вопрос, придется ли ему еще когда-нибудь увидеть ее.

На обратном пути, когда солнце уже склонялось к горизонту и тени приняли большие размеры, он случайно подъехал к той части стены, окружавшей его сад, по соседству с которой росли старые, тенистые деревья.

Вдруг Юссуф заметил под их тенью медленно прогуливавшуюся молодую женщину.

Казалось, она не слышала и не заметила его приближения, она откинула покрывало с лица, чтобы свободнее вдыхать свежий вечерний воздух.

Это была Реция. Оставив спящего ребенка в сторожке, словно гонимая какой-то неведомой силой, она снова вернулась под тень деревьев, чтобы насладиться чудным вечером.

Тут-то и заметил ее Юссуф, радостный испуг охватил его при виде прекрасного, горячо любимого им существа. Он не ошибался, это была она, прелестная Реция! Он снова нашел ее, снова видел перед собой ее чудесный образ!

Он невольно остановил лошадь, боясь пошевельнуться, чтобы не быть замеченным, он свободно мог любоваться прекрасной фигурой, прелестным, милым лицом своей возлюбленной.

Вдруг Реция заметила всадника и проворно накинула ячмак на лицо.

Юссуф спрыгнул с лошади, не схватив поводья: что было ему за дело, куда денется лошадь и что с ней станется! Он отпустил ее, а сам поспешил к Реции. Какое счастье! Он снова нашел ее!

Заметив, что она не узнала его, он не сказал, что давным-давно знает и любит ее, не сказал и кто он. Но он был с ней так вежлив, приветлив и деликатен, что расположил Рецию в пользу незнакомого юноши, она позволила ему идти рядом с собой и с удовольствием прислушивалась к его умному, увлекательному разговору. Да, она должна была признаться себе, что этот знатный юноша обладал нежным, чувствительным сердцем.

Юссуф был счастлив, что нашел Рецию.

Он спросил, где она живет, и молодая женщина чистосердечно и без замешательства отвечала ему. Тут она заметила, что лошадь его все удаляется. В ответ на это принц сказал, что она не убежит, но что он готов обойтись и без лошади, он так доволен, что наконец встретил ее.

При этих словах молодая женщина покраснела под своим покрывалом. Немного погодя она объявила, что должна идти домой, и Юссуф не удерживал ее. Он простился, и они расстались.

Принц в счастливом настроении вернулся во дворец. Трудно было узнать в нем прежнего меланхоличного, необщительного Юссуфа. К удивлению прислуги он пришел пешком. Никто не смел спросить его о лошади. Через несколько часов конюхи поймали бродившее по полю верное животное, отыскивающее своего хозяина. Прислуга не знала, чем объяснить этот странный случай, все заметили только, что принц был гораздо веселее и счастливее, чем обычно.

Реция не знала, что юноша, говоривший с нею, был принц. Правда, ей казалось, что она уже раз видела его, но где -- этого она не могла припомнить.

Вернувшись домой, она долго еще думала о незнакомом красивом приветливом юноше. Когда она на следующий вечер снова пришла на свое любимое место, он был уже там.

Теперь ей казалось, что она сделала нехорошо, снова придя на это место.

Он же подошел к ней с нескрываемой радостью, подал ей руку в знак приветствия и предложил быть ее кавалером, уверяя, что это было бы для него высшим наслаждением и что всю ночь и весь день он радовался предстоящей возможности снова увидеть ее.

Эти слова, выходившие прямо из глубины души Юссуфа, произвели удивительное действие на Рецию. Она чувствовала, что юноша любит ее, что он всем своим чистым сердцем привязан к ней, может быть, она могла бы быть счастливой, ответив ему взаимностью... но она принадлежала другому, она была несвободна, она не могла принадлежать ему! Ее сердце, ее любовь были отданы другому! Хотя Сади оставил и забыл ее, она все-таки желала оставаться верной ему до смерти! Она не могла отдать свою руку этому юноше, если бы даже он и желал осчастливить ее, она должна была оставаться в нищете и бедности, должна была принести эту жертву своей любви!

На следующий вечер, снова встретив Рецию в тени деревьев, Юссуф опустился перед ней на колени, страстно схватил ее руку и признался в своей пламенной любви.

-- Будь моей, Реция! -- умолял он. -- Я люблю тебя, я не могу быть счастлив без тебя! Ты должна быть моей!

Хотя Реция и знала, что юношу зовут Юссуфом, но ей было неизвестно, что он -- сын султана.

-- Встань! -- кротко сказала она, поднимая принца. -- Не заставляй страдать себя и меня такими словами, Юссуф! Не ищи моей взаимности, не требуй, чтобы я принадлежала тебе! Будь другом бедной Реции, которая не смеет нарушить своей клятвы! Я принадлежу другому, -- тихо созналась она, -- я не могу быть твоей!

-- Ты принадлежишь другому? Еще и теперь?

-- Вечно! Вечно!

При этих словах у принца так и упало сердце.

-- Так ты не можешь любить меня? -- тихо спросил он.

-- Нет, я могу любить тебя, Юссуф, как друга, как брата, -- отвечала Реция, -- такой же любовью и ты должен любить меня! Умоляю тебя сделать это! Не требуй от меня большего! Будем друзьями!

Просьба была так искренна, нежна, и так мило произнесли ее уста Реции, что принц, увлеченный добротой и прелестью своей возлюбленной, схватил ее руку и осыпал поцелуями.

-- Не отталкивай меня, Реция! -- воскликнул он. -- Я ведь ничего другого не желаю, как только иметь право любить тебя, прекраснейшая и очаровательнейшая из всех женщин! -- И страстный юноша порывисто прижал руку Реции к своим устам.

Она дрожала, она чувствовала, что должна удалиться, должна бежать от Юссуфа, что она принадлежит Сади...

-- Я твоя, мой Сади, твоя, -- шептала она, вырвалась от принца и убежала.

Юссуф посмотрел ей вслед, ему было и больно, и вместе с тем так хорошо на сердце! Он ничего больше не хотел, как только иметь право любить Рецию!


## VI. Сирра и черкес-палач


Вернемся теперь к Сирре, которую Будимир доставил на место казни перед деревянными воротами Скутари.

Только небольшая кучка любопытных собралась перед страшным эшафотом, воздвигнутым палачом.

Холодная, сырая, пасмурная погода да еще то обстоятельство, что ни газеты, ни объявления не извещали о казни пророчицы, объясняли слабое участие, какое принимал народ в ужасном зрелище, которое должно было произойти после заката солнца.

Мансур-эфенди, до самого часа казни все еще бывший Шейхом-уль-Исламом, пользуясь своим обширным влиянием, постарался избежать огласки. Он не знал, какое действие произведет на народ казнь пророчицы. Очень легко могло статься, что в этом случае народ вступился бы за чудо... и на месте казни дело дошло бы до опасных выступлений. Мансур-эфенди имел обыкновение заранее обдумывать все и принял меры для предупреждения подобного неприятного случая.

Когда карета для преступников подъехала к подмосткам, на которых возвышалась виселица, Будимир прежде всего приказал своему помощнику продеть веревку сквозь массивное железное кольцо в передней перекладине.

Между тем отряд кавассов широко оцепил подмостки.

Только Будимир попробовал, хорошо ли действует опускной клапан, как вдруг прискакал гонец от Мансура с приказанием поспешить с исполнением приговора, чтобы казнь продолжалась недолго и не привлекала бы большого внимания.

На место казни прибыло уже несколько имамов, на которых была возложена обязанность перед казнью призывать преступников к покаянию и молитве. Не раз приходилось им исполнять эту обязанность, они видели сотни, даже тысячи преступников в последнюю минуту их жизни, но и они содрогнулись от ужаса при виде Сирры. Такого страшного, отвратительного существа, такого безобразия они никогда еще не видывали.

На Сирре была надета длинная, красная одежда для приговоренных к смерти.

В этом ужасном костюме она казалась еще страшнее, чем когда-либо. Казалось, это было не человеческое существо, не девушка -- такого странного создания, по-видимому не принадлежавшего ни к людям, ни к животным, имамы никогда еще не призывали к молитве.

Сирра проворно и ловко, как кошка, влезла на подмостки, когда помощник палача снял с нее веревки за исключением одной, привязанной к ее руке. Подобно тому как водят на цепи диких животных, так помощник палача держал Сирру на веревке.

Небольшая кучка зрителей из народа с ужасом и отвращением смотрела на преступницу -- на это страшное существо, влезшее на подмостки. Они не знали, что это была пророчица, бывшее орудие Шейха-уль-Ислама.

Напрасно искала Сирра удобного случая вырваться из рук палача. Она была таким созданием, для которого ничего не значило при случае обновить рубцы, покрывавшие лицо и шею Будимира! В бешенстве и отчаянии она была страшна, владея тогда ужасной силой, и была готова на все, чтобы только освободиться или отомстить за себя.

Но помощник палача был осторожен. Он оставил одну веревку на руке Сирры. В то время как он поднимался по ступеням подмостков, рядом с ним лезла и она, будучи не в силах убежать: слуга Будимира крепко держал ее.

Солнце, так долго в виде огромного шара видневшееся из тумана и туч, уже склонилось к горизонту, через минуту оно должно было исчезнуть -- а казни в Константинополе совершались всегда только после заката.

Когда Сирра подошла к столбам, составлявшим виселицу, слуга передал своему господину веревку, на которой он держал Сирру, словно дикого зверя.

К ней подошли имамы. Она потребовала, чтобы ее прежде всего освободили от позорной веревки.

Один из имамов дал знак палачу исполнить желание преступницы, и вот последние оковы были сняты с Сирры.

Она увидела себя теперь свободной -- но Будимир и его помощник были так близко, что стоило им только протянуть руки, чтобы снова схватить ее.

Имамы призвали осужденную к молитве и показали ей место, где она должна была совершить ее. Сирра последовала приглашению и опустилась на колени, ей было это очень кстати: теперь она избавилась от неприятного соседства с черкесом-палачом.

Минута, назначенная для молитвы, была последняя в жизни преступника! И так уже слишком долго длилась вся эта церемония! Будимир думал о приказании Шейха-уль-Ислама. Казнь должна была совершиться сию же минуту.

Однако он не смел помешать молитве. Положив руку на грудь для молитвы, Сирра занята была в это время изобретением средства для бегства и спасения. Она все еще не отказалась от мысли избежать виселицы, все еще не приготовилась к смерти. Неужели она должна была умереть безвинно? Неужели Мансур должен был победить? Он и грек должны были восторжествовать? Нет, этого не должно случиться! Даже в последнюю минуту она не отчаивалась! Одно, что ее беспокоило, -- это длинная красная одежда! Если б она на самом деле рискнула на попытку к бегству, эта длинная одежда должна была служить ей непреодолимым препятствием, а скинуть ее она не могла. Будимир крепко привязал се к телу.

Однако она должна была на что-нибудь решиться. Время, отведенное ей для молитвы, уже проходило -- палачом овладело нетерпение. Через минуту, когда он схватит ее и набросит петлю на шею, будет уже поздно, тогда все уже будет кончено!

Не теряя ни минуты, Сирра внезапно вскочила, прежде чем Будимир и его слуга могли схватить ее. Своей единственной рукой она быстро сорвала с себя красный балахон и, оставшись в своей обычной черной одежде, проворно и ловко, как кошка, спрыгнула с подмостков в середину отступивших от ужаса кавассов. Громкий крик раздался из толпы свидетелей этого неожиданного прерывания казни. Безобразное создание, на которое с тех пор, как оно явилось на подмостки, все смотрели с удивлением и отвращением, теперь внезапно приобрело в глазах зрителей истинно страшный, дьявольский характер, и большинство из них расступилось с громким криком, точно сам дьявол очутился среди них.

Но Будимир не хотел так легко отказываться от своей жертвы. Вместе с помощником он бросился в погоню за осужденной, в то время как кавассы разбежались с диким криком, а все, бывшие свидетелями этой страшной, дикой погони, в ужасе расступились.

Как перед сатаной отступали все перед Сиррой, когда она сделала попытку скрыться в толпе от преследования Будимира.

Несмотря на свою ловкость и проворство, она ошиблась в расчете: число зрителей было так незначительно, да и те, которые были, так боязливо отступали перед ней, что она тщетно пыталась найти среди них защиту и спасение. Она бросалась туда и сюда, преследуемая палачом и его слугой, -- но все было напрасно. Недолго продолжалась эта погоня и кончилась неудачно для Сирры, которая снова очутилась в руках черкеса-палача.

Будимир снова втащил свою жертву на подмостки. Хитрой Сирре вторично чуть было не удалось убежать от него -- в третий раз этого не должно было случиться. Со свойственной ему уверенностью и искусством он накинул ей петлю на шею, в то время как она стояла на опускном клапане, -- через минуту Сирра, повиснув на веревке, качалась бы в воздухе...

Но вот по дороге с другой стороны ворот показался во весь опор мчавшийся всадник, издали махавший белым платком. Палач, глаза которого от бешенства и напряжения во время погони за преступницей налились кровью, не видел всадника, но имамы закричали ему, чтобы он остановил казнь.

Уже нога Будимира была на засове, руки Сирры были уже завязаны на спине, а петля накинута ей на шею.

В эту минуту всадник подъехал к подмосткам. Это был Гассан, адъютант султана.

-- Именем могущественного султана, остановись! -- закричал он. -- Осужденная помилована! Именем его величества она должна остаться в живых!

Слова эти подействовали.

Во всаднике, проворно соскочившем с коня, черкес-палач сразу узнал адъютанта султана.

Сирра поняла, что спасена.

Петля так крепко стягивала ей шею, что она уже почувствовала дыхание смерти, и теперь, в последнюю минуту, ей вдруг подоспела помощь.

Будимир выпустил из рук веревку. Гассан подал ему приказ султана.

-- Я пришел не слишком поздно! Осужденная невиновна в убийстве! -- воскликнул Гассан и приказал кавассам подать карету.

Палач был лишен своей жертвы! Изумленные имамы тихонько перешептывались между собой. Сирра же, как только сняли с нее петлю, дрожа, опустилась на колени.

Все зрители, мужчины и женщины, были крайне удивлены тем, что осужденная в последнюю минуту была помилована. Этого никогда еще не бывало! Все говорили о безобразной фигуре Сирры, о причине ее осуждения. В это время Гассан приказал освобожденной из рук палача девушке сесть в поданную карету, и, велев кучеру ехать в Беглербег, сам вскочил на лошадь и последовал за каретой. Любопытные разбрелись, так и не увидав ожидаемой казни. Правда, они достаточно надивились приготовлениям к ней, самого же зрелища им не удалось увидеть.

Имамы поспешили в конак Шейха-уль-Ислама донести о случившемся, но не застали дома Мансура-эфенди.

Черкес-палач был в крайнем негодовании, хотя он должен был получить такую же плату за казнь, как если бы Сирра действительно была повешена. Однако он был сильно раздражен тем, что у него похитили жертву в последнюю минуту, когда им уже овладела жажда крови.

Когда кавассы и любопытные разошлись, он все еще оставался вместе с помощником на подмостках. В слепом бешенстве он начал рубить столбы виселицы и ломать подмостки. Глухие удары топора доносились до ближайших улиц Скутари, между тем как вечер быстро покрыл своей мглой город и место казни.

В это время карета, в которой ехала избавленная от ужасной смерти Сирра, доехала до Беглербега. Здесь у больших проезжих ворот Гассан приказал спасенной им девушке немного подождать, пока он вернется.

После этого он отправился в покои султана и доложил ему, что пророчица еще не казнена, а ждет внизу, чтобы выступить свидетельницей против Мансура и раскрыть его преступления.

-- Я не желаю больше ни видеть, ни слышать ее! -- воскликнул Абдул-Азис. -- Она должна радоваться, что избежала смерти, а в доказательствах вины Шейха-уль-Ислама мы более не нуждаемся, так как он сегодня вечером уже отстранен от должности. Я желаю, чтобы Кайрула-эфенди занял его место, и приказываю, чтобы он от моего имени передал это бывшему Шейху-уль-Исламу. Пусть он радуется, что сильнее не почувствовал моей немилости. Тебе же мы обязаны благодарностью за твои неусыпные старания обнаружить истину и обличить виновных, тёбе и Сади-паше! Мы желаем дать тебе явное доказательство нашей благосклонности и с этого дня жалуем тебя великим шейхом нашего двора. Ты знаешь, сан этот равносилен званию визиря.

Гассан преклонил колено перед султаном и поблагодарил его за эту необыкновенную милость. Место, или вернее титул, великого шейха при константинопольском дворе уже давно было вакантным. Последним владельцем его был принц. Теперь же Гассан как любимец султана носил этот титул, дававший ему право не только по-прежнему быть всегда в свите султана, но и занять одну из высших должностей, с которой связаны были огромные доходы.

Когда через несколько дней после этого великий визирь занемог так опасно, что едва ли можно было надеяться на его выздоровление, то хотя Гуссейн-Авни-паша и заменил его в совете министров, но большинство его дел и докладов султану принял на себя Сади-паша. Абдулу-Азису он был симпатичнее других, к тому же он пользовался полным доверием Махмуда-паши и более всех был посвящен в его дела.

Гуссейн-Авни-паша и его сослуживцы с досадой смотрели на нового молодого советника султана, как на человека, казавшегося им опасным. Сади возвышался слишком быстро. Они начали бдительно наблюдать за ним. Хотя он еще и не мог вытеснить их, но все-таки возвышение его было таким быстрым, что начинало сильно тревожить их, тем более, что в свите султана был уже один важный придворный сановник, которого они боялись: им слишком хорошо была известна преданность его тому, кому он был обязан всем.

От Махмуда-паши они уже избавились. Хотя он еще не умер, но болезнь его была так серьезна, что он был фактически устранен. Теперь им угрожала новая опасность в лице Сади и Гассана.

В обществе визирей возникали уже мысли и планы, преследовавшие неслыханную цель -- свержение с престола султана Абдула-Азиса, который не был расположен служить их целям и хотел возвести на престол своего сына Юссуфа, отменив старые законы о престолонаследии.

Но об этих планах пока умалчивали: они возникали только в головах отдельных лиц.

Хотя великий визирь Махмуд-паша и не умер скоропостижно от яда, поднесенного ему греком Лаццаро в письме, однако заболел таким сильным воспалением, что в продолжение нескольких недель жизнь его была в опасности. Даже когда, по-видимому, болезнь была устранена, состояние его здоровья было еще настолько серьезным, что доктора предписали ему немедленный отъезд из Константинополя. Махмуд-паша должен был в сопровождении семейства отправиться куда-нибудь подальше, в расположенное высоко над морем место, и здесь попытаться восстановить свое расстроенное здоровье. О занятии прежней, крайне ответственной должности пока нечего было и думать.

Когда Гассан через одного из слуг объявил ожидавшей его внизу в карете Сирре, что она свободна и может идти куда угодно, она тотчас вылезла из кареты, а слуга вручил деньги кучеру за эту поездку. Итак, Сирра счастливо избежала всех опасностей, вырвалась из рук низвергнутого ею Мансура -- но куда ей было теперь идти?

Прежде всего ей хотелось отыскать Рецию. С этой целью она отправилась в дом убитой и уже похороненной Ганнифы, но нашла его пустым. Уже наступила ночь. Побродив по улицам Скутари, она велела перевезти себя в Галату. Казалось, что-то тянуло ее к жалкому, старому, грязному домишке, к ее бесчеловечной матери Кадидже, от которой она никогда не видела ничего, кроме оскорблений и мучений!

Чудно создано человеческое сердце! Вечно стремится оно вернуться под родительский кров, будь это хоть бедная, жалкая хижина, даже если оно там ничего и не видело, кроме горя и лишений.

Что за таинственная сила влечет нас под родительский кров? Есть ли хоть один человек на свете, который бы не стремился к нему или даже в старости не вспоминал о нем с отрадой?

Итак, Сирра прокралась к жалкому грязному деревянному домишке, где жила ее мать Кадиджа.

Дверь была заперта. Над входом, как почти в любом доме, имелся маленький балкон. Со свойственным ей проворством Сирра вскочила на выступ, а оттуда уже -- на балкон. С него через отверстие в стене она пролезла на чердак, где старая Кадиджа хранила разные ненужные и поломанные вещи и куда она никогда не ходила.

Тут Сирра расположилась на ночлег, и здесь она была намерена жить, подобно летучим мышам или совам, которые ищут себе убежища в заброшенных, необитаемых местах, где они защищены от людского преследования.


## VII. Салон леди Страдфорд


Густой, сырой туман расстилался над лабиринтом улиц Лондона.

Сквозь это покрывало не было видно ничего, кроме бесчисленного множества мерцающих огоньков уличных фонарей.

Экипажи должны были двигаться очень медленно, а на тротуарах пешеходы с деловой суетливостью толкали ДРУГ друга.

В аристократическом квартале Лондона, известном под именем Вест-Энд, под вечер царило сильное оживление. Но пешеходов здесь было немного, разве только лакеи да повара. Зато все улицы были переполнены экипажами, отвозившими гостей знатных лордов или их самих в роскошные дома.

По Реджент-стрит, одной из лучших улиц Лондона, шел в этот туманный вечер молодой иностранный офицер. Он был в турецкой форме: серой военной шинели и фуражке. По-видимому, он искал номер дома.

Навстречу ему попался лакей в желтой ливрее.

-- Одно слово, -- обратился к нему иностранец на чистом английском языке, -- близко ли отсюда дом леди Страдфорд?

Лакей пристальным взглядом окинул молодого иностранного офицера.

-- Да, милорд, -- ответил он, -- на этой стороне, сразу за Кондуит-стрит.

Молодой офицер поблагодарил его и пошел дальше.

Завернув за угол вышеназванной улицы, выходящей на Реджент-стрит, он увидел впереди себя одетую в черное даму, которая переходила грязную и скользкую улицу. В это же время несколько кабриолетов мчались вдоль улицы по направлению к Реджент-стрит.

Даме грозила опасность быть раздавленной.

Молодой офицер увидел, что лошади одной из карет чуть было не сбили ее с ног, и счел своим долгом спасти даму.

Схватить ее и поставить на тротуар было для него делом одной секунды.

-- Прошу прощения, миледи, -- сказал он, когда дама была уже в безопасности. -- Еще одна секунда -- и вы были бы опрокинуты лошадьми.

Дама под густой черной вуалью, пораженная бесцеремонностью незнакомца, смерила его гневным взглядом и хотела уже высказать ему свое негодование. Но она изменила тон, как только узнала настоящую причину поступка иностранца и увидела, что обязана ему спасением. По виду и поведению дамы молодой офицер понял, что она принадлежит к высшему кругу.

-- Если так, то к чему извинения, милорд, -- сказала она, -- я не имею никакого повода сердиться на вас. Напротив, я должна быть благодарна вам за оказанную услугу.

Очевидно, что-то необычное заставило даму отправиться в такое позднее время одну, да еще пешком и под густой вуалью, чтобы не быть узнанной.

Молодой турецкий офицер был, по-видимому, заинтересован. Дама, в свою очередь, была удивлена, встретив в этот час на Реджент-стрит турецкого офицера не в экипаже, а пешком.

-- Я, кажется, угадываю ваши мысли, миледи, -- сказал молодой офицер, продолжая идти рядом с таинственной незнакомкой, -- вас удивляет то, что я отправился в один из домов этой улицы не в экипаже, а пешком.

-- Еще более удивляюсь я тому, что вы, иностранец, так превосходно говорите на нашем языке, -- прервала его дама. -- Вы уроженец Востока?

-- Точно так, миледи, я собираюсь нанести визит леди Страдфорд, дом которой должен быть где-то здесь поблизости, -- откровенно продолжал молодой офицер.

При этих словах дама чуть заметно вздрогнула, искоса взглянув на своего юного, простодушного спутника. По-видимому, он принадлежал к иностранным дипломатам, но, казалось, мало еще освоился с тонкостями дела.

Но дама под черной вуалью жестоко ошибалась. Эта простодушная на вид откровенность скрывала за собой глубокий расчет и привела к быстрому и блестящему успеху.

-- Леди Страдфорд? -- спросила она. -- Вы разве ее знаете?

-- Точно так, миледи! Год назад я имел честь быть представленным леди Страдфорд в Константинополе.

-- Так она была и на Босфоре? -- спросила дама, сопровождая свои слова язвительной улыбкой.

-- Точно так, миледи! Но смею спросить, что значит эта и с таким ударением произнесенная вами фраза?

-- То, что леди Страдфорд по разным тайным делам была уже в Париже, Мадриде и Риме!

-- Я слышал, что леди служит дипломатии!

-- Дипломатии, вот как! -- сказала она, и в ее тоне послышалось сильное раздражение. -- Другие, -- продолжала она, -- напротив, утверждают, что леди просто авантюристка, цель которой составляют одни интриги!

-- Это слишком суровый приговор, миледи!

-- Ах, не говорите так! -- почти с гневом прервала дама своего спутника. -- Такой авантюристке ни один приговор не может быть суровым! Эта леди Страдфорд -- одна из тех темных личностей, о которых никто не знает ничего настоящего. Верно только то, что в Париже своим поведением она вызвала разные сплетни, наделавшие много шума, и что она в разводе с мужем!

-- Так леди замужем?

-- Разумеется! Разве вы этого не знали? -- отвечала таинственная незнакомка. -- Впрочем, в ее духе оставлять всех в недоумении относительно своих семейных отношений, это ее метод!

Казалось, только теперь разговор приобрел интерес в глазах молодого офицера. После этих слов он решил, что дама под черной вуалью, наверное, соперница Сары Страдфорд.

-- Известие, что леди Страдфорд замужем, действительно застало меня врасплох, -- сказал он.

-- Замужем ли леди Страдфорд, я не знаю. Говорят только, что муж ее -- капитан или адмирал сэр Страдфорд.

-- Так, адмирал!

-- С адмиралом ли, с капитаном ли она в разводе, я не знаю, слышала только, что в скором времени он вернется в Лондон из далекого путешествия. Это вас удивляет, милорд? -- спросила, смеясь, дама под вуалью. -- Да, да, если бы только поклонники этой авантюристки знали, как их дурачат и как предмет их обожания обманывает своего супруга!

-- Кто же эти поклонники, миледи?

-- Какая нужда мне знать и называть их, милорд, говорят даже, что к числу их принадлежит и герцог Норфольк. Так говорят, но правда ли это, я не знаю!

-- Герцог Норфольк? Наперсник первого министра? -- спросил изумленный турецкий офицер.

-- Он самый. Видите вон тот экипаж? -- вдруг воскликнула дама, указывая на изящную карету, куда только что сел господин, вышедший из роскошного, как дворец, дома леди Страдфорд. -- Это герцог! Это действительно он!

Молодой офицер хотел задать еще один вопрос своей незнакомке, но она, не сказав больше ни слова, скрылась в тумане, расстилавшемся над Лондоном. Появление герцога Норфолька, которого она, казалось, ожидала, внезапно как сдуло ее. Она поспешно удалилась, по всей вероятности, она была или отвергнутая возлюбленная герцога, или соперница прекрасной Сары Страдфорд -- так решил молодой турецкий офицер и, подойдя к дому известной англичанки, нажал кнопку звонка.

Мигом отворилась дверь, и молодой человек вошел в теплый, освещенный подъезд, представляющий собой просторную, устланную коврами галерею.

Навстречу ему вышел швейцар в ливрее.

-- Нельзя ли доложить обо мне леди Страдфорд? -- обратился к нему молодой офицер.

Швейцар нажал кнопку звонка, и через несколько секунд на ступенях лестницы появился лакей, которому швейцар поручил иностранца.

В это время Сара Страдфорд стояла в своем будуаре, куда она только что вернулась после отъезда герцога Норфолька, который привез ей роскошный букет для оперы.

Сара держала в руках душистый букет редких дорогих цветов. Задумчиво смотрела она на цветы и в рассеянности ощипывала лепестки, на лице ее играла улыбка. Немного погодя, положив букет на мраморный столик, она подошла к зеркалу, чтобы убедиться, способна ли была ее внешность очаровать герцога.

Казалось, она осталась довольна осмотром. Сара должна была признать, что все еще была красавицей, способной пленять мужчин, а ее изящный, эффектный туалет еще больше подчеркивал ее очарование.

Но вот в будуар вошла ее субретка и доложила своей госпоже, что в приемной ее ждет иностранный офицер, желающий засвидетельствовать ей свое почтение.

-- Кто он такой? -- спросила Сара, быстро оживляясь.

Субретка на серебряном подносе подала ей визитную карточку.

-- Зора-бей, военный атташе при турецком посольстве, -- прочла Сара, и радость сверкнула в ее глазах. Это известие и имя, казалось, наэлектризовали ее, в эту минуту она была сама жизнь, огонь.

-- Пусть проводят благородного бея в желтый салон, -- приказала она и после ухода горничной еще раз с радостной улыбкой взглянула на визитную карточку. -- Это он! Он приехал! -- прошептала она в сильном волнении. -- Наконец-то, наконец-то!

Казалось, Сара давно уже ждала молодого дипломата и тосковала о нем.

Она, в салон которой мечтали попасть и у ног которой лежали герцоги и князья, она, ежедневно торжествовавшая новые победы и состоявшая в союзе с большинством знатных дворов, она, расположения которой добивались самые высокопоставленные лица Лондона, с трепетной радостью встретила посещение этого молодого турецкого бея! Хотя она принимала у себя многих и для каждого находила приветливое слово, пользуясь ими для своих целей, настоящее расположение ее всецело принадлежало одному дипломату, только что начинавшему свою карьеру, которому в Лондоне предстояло впервые отличиться на этом поприще.

С высоко вздымавшейся грудью, сгорая небывалым нетерпением, с сияющим лицом спешила она через анфиладу роскошно меблированных комнат в желтый круглый салон. Стены салона были обиты золотистожелтым штофом, потолок был украшен чудесной картиной, сделанной искусной рукой художника и изображавшей похищение сабинянок.

Освещение этого салона было чудом искусства и производило удивительное впечатление. В стенах были окошечки с матовыми стеклами, разливавшие мягкий, нежный свет. Меблировка представляла собой смесь восточной роскоши с европейским изяществом. У круглой стены помещались диваны, обитые желтым, вытканным цветами атласом. Посреди салона стояла огромная жардиньерка с тропическими широколистными растениями и редкими душистыми цветами, у входа, точно на карауле, стояли два амура из белого мрамора, поддерживая большие вазы с цветами. Тут и там стояли золоченые столики с шахматами, альбомами и разными безделушками. Пол был устлан дорогим вышитым ковром.

При появлении Сары в желтом салоне Зора-бей пошел к ней навстречу в восторге от нее.

-- Наконец-то я опять вижу вас, миледи, -- сказал он, наклоняясь поцеловать руку прелестной женщины.

-- Вы сдержали свое слово, сэр, вы явились сюда, вступили на поприще дипломатии.

-- Я у королевы дипломатов! -- тихо отвечал Зора-бей, восторженными глазами упиваясь восхитительной, многообещающей улыбкой прекрасной англичанки.

-- Милости просим, сэр, -- сказала Сара, любезно приглашая гостя сесть рядом с собой, -- я очень рада видеть вас! Теперь вы должны мне рассказать о Стамбуле, о том, что было с вами в этот промежуток времени.

Зора-бей последовал ее приглашению и рассказал о последних событиях в Турции, о своих личных приключениях, об угрожавших ему опасностях и о своем назначении.

Сара принимала такое живое участие во всем, что разговор с каждой минутой становился все оживленнее и увлекательнее.

Так быстро и радостно прошел первый визит.

Зора рано простился, он слышал, что леди Страдфорд надо ехать куда-то на вечер или в театр, и, должно быть, не ошибся, так как Сара не удерживала его. Она пригласила его на следующий вечер, объяснив, что тогда она надеется быть свободной. Зора с удовольствием принял приглашение, какая-то непреодолимая сила влекла его к интересной, хотя и кокетливой англичанке.

На другой день Сара в восхитительном туалете приняла своего гостя, и Зора должен был признаться, что он никогда еще не видел ее такой прекрасной, как в этот вечер.

Она провела его в маленький кабинет с меблировкой из черного дерева, где стоял ее большой письменный стол. Комната освещалась маленькой люстрой с топкими матовыми колпаками.

Черная мебель и темно-зеленая обивка стульев и диванов создавали в комнате чудный полумрак.

Зора рассказал своей покровительнице об успехе его первых визитов у влиятельнейших лиц лондонской дипломатии.

-- Затем я был у герцога Норфолька, -- продолжал он и при этом имени пристально посмотрел на Сару.

-- Вот как! -- улыбаясь, сказала она. -- Так вы были у герцога?

-- Не он ли правая рука первого министра? Не от него ли зависит все, мой дорогой друг? -- спросил Зора. -- Вы знакомы с герцогом?

-- Так себе, отчасти!

-- Он кажется немного угрюмым и необщительным!

-- Дипломат, мой благородный бей! -- сказала, снова улыбаясь, Сара.

-- Потом я был во французском посольстве!

-- У маркиза Витель?

-- Не забывайте, что и он принадлежит к числу важнейших для меня лиц!

-- И он принял вас любезно, не правда ли?

-- По его обращению можно было подумать, что я ему уже известен, однако этого быть не могло, -- продолжал Зора-бей, с улыбкой взглянув на Сару, -- он казался моим покровителем!

-- Вы не ошиблись, Зора, я недавно говорила ему о вас в одном обществе! Вы не сердитесь на меня за это?

-- Так вы знакомы и с маркизом? Значит, я не ошибся, миледи, предполагая у вас обширный круг знакомств и множество поклонников, -- сказал Зора-бей, -- к ним принадлежат и маркиз, и герцог, и министр.

-- Да, мой дорогой друг, все, все! -- улыбаясь, согласилась Сара. -- Вы называете их моими поклонниками, хорошо! Пусть будет так! Вы называете их обожателями леди Страдфорд, но прибавьте -- для достижения ее целей.

-- Так, значит, и я служу тем же целям, миледи?

Взгляд, полный укора, был ему ответом.

-- Я до сих пор еще не знала, что вы умеете так оскорблять, -- сказала она глухим голосом.

-- Если я обидел вас, то простите меня, Сара, -- с чувством произнес молодой бей, -- простите мне и вопрос, который я должен задать вам!

-- Говорите! -- ответила Сара.

-- Вы замужем?

Сара слегка вздрогнула, казалось, ома не ожидала этого вопроса. Однако он был задан вполне естественно и должен был дать ей попять, что Зора любит ее. Прежде всего он хотел получить ответ на этот вопрос. Он должен был во что бы то ни стало знать, свободна ли Сара!

-- Меня оклеветали перед вами, -- после короткой паузы тихим дрожащим голосом сказала она. -- Ваш вопрос убеждает меня в этом! Но я отчасти сама заслужила этот удар!

-- Так это правда, Сара? Отвечайте мне! Так вы уже замужем?

-- Нет, сэр! -- коротко и гордо ответила леди Страдфорд. -- Все, что вам об этом наговорили -- ложь! Но довольно! Вы получили от меня объяснение, не спрашивайте больше!

-- Так это тайна, Сара?

-- Пока -- да! Позже вы все узнаете!

-- Однако, вы или другие ожидают адмирала Страдфорда?

-- Я просила вас, Зора, не спрашивать больше, от вас я требую на этот раз уважить мою просьбу, -- гордо перебила его Сара. -- Я знаю, -- продолжала она, -- что вам и только вам я обязана дать объяснение. Не дождавшись, пока я сама открою вам все, вы коснулись этого вопроса. Не знаю, почему мне так трудно именно вам говорить об этом. Пока вы знаете довольно, позже, повторяю, вы узнаете все!

-- Не считайте меня недостойным вашего доверия, Сара! Я спрашиваю не из пустого любопытства, этого неудержимо требует мое сердце.

-- Мне отрадно слышать эти речи, -- задыхаясь, прошептала леди Страдфорд.

Была ли это комедия? Или в ней заговорила глубоко прочувствованная правда? Казалось, она была сильно взволнована. Зора схватил ее руку, она была холодна, влажна и дрожала.

По-видимому, он коснулся глубокой тайны, скрывавшей прошлое этой женщины.

-- Простите меня, Сара, -- кротко и нежно сказал он, заключая в свои объятия дрожащую леди, как будто желая утешить и защитить ее. -- Часто смертельно оскорбляют другого из-за обманчивой внешности, необдуманно произнося ему приговор или веря разным нелепым слухам. Я не буду больше беспокоить вас своими расспросами. Вы сами, не ожидая моего вопроса, должны открыть мне все, когда придет время.

-- Благодарю вас, Зора, за это обещание и за доверие. Поверьте мне, вы не будете обмануты. Если я только увижу, что не стою больше вашего внимания, что я слишком низко пала, чтобы заслуживать ваше участие, тогда... но довольно, -- перебила она, внезапно оправляясь от своей минутной слабости и быстро вскакивая с места. -- Прочь все эти мысли и воспоминания! -- решительно воскликнула она. -- Прочь все беспокойства и сомнения! Вы у меня, Зора, и я рада, что снова вижу вас. Вы сдержали свое слово. Если бы даже я еще хотела сомневаться в серьезности и искренности вашего чувства, то ваше присутствие здесь -- лучшее доказательство этого. Как должна я благодарить вас за то, что вы первый в жизни оказали мне такое благодеяние?

-- Как первый, Сара?

-- Да, первый. Вы хотите намекнуть мне на моих обожателей, как вы тогда назвали их, чем могут быть они для меня, Зора? Или вы думаете, что я не проникаю в их замыслы и льстивые речи? Подобного благодеяния они не могут оказать мне, друг мой! По мы добрались до серьезных вещей, от которых отделаться не так-то легко, разве только силой отогнав их, как мрачные привидения, как порхающих летучих мышей, беспокоящих нас. Будем говорить о другом, Зора.

Тут мрачная серьезность внезапно исчезла с лица прекрасной леди, и она снова стала дамой высшего света, умеющей мило и остроумно шутить, прежней веселой и любезной собеседницей.

Поздно ночью ушел от нее Зора и то скрепя сердце. Он должен был сознаться, что Сара была удивительным существом, что под дипломатической улыбкой ее, кажущимся ледяным спокойствием и строгой обдуманностью скрывалось нечто такое, чего не подозревал в ней никто: тайная скорбь, снедавшая ее сердце, которой она не смела коснуться.

Что скрывалось в ее тревожном прошлом? Каковы были ее отношения с ее многочисленными обожателями высшего света? Не имел ли Зора полное основание быть осторожным? В душе его происходила борьба... но любовь одержала верх! И если бы любовь к этой прекрасной, живущей двойной жизнью леди вела его к гибели, он все равно не мог бы поступить иначе. Сара приворожила его. Какая-то волшебная сила влекла его к ней. К тому же она была не только прекрасной, умной, богато одаренной натурой, но и опытной, сведущей дипломаткой. Незаметно для Зоры в минуту опасности она помогала ему своими советами и знакомствами, благодаря ей его скоро стали любить и уважать в высших кругах лондонского общества как тонкого и ловкого дипломата.

Прошло несколько месяцев.

Однажды, вернувшись из гостей, Зора узнал от своего лакея, что в его отсутствие спрашивал его какой-то незнакомый господин.

Зора спросил его имя, по слуга не мог удовлетворить его любопытство, незнакомец не захотел назвать себя и сказал, что придет на следующий день.

С нетерпением ждал Зора таинственного гостя и на следующий день остался дома, чтобы опять не прозевать незнакомца.

В назначенный час слуга вошел в комнату и доложил о приходе гостя.

Зора приказал ввести его.

Через минуту дверь отворилась, и на пороге показался таинственный незнакомец.

Трудно описать удивление Зоры. В одно мгновение оно уступило место шумной радости.

-- Сади-паша! Мой старый, верный друг! -- воскликнул он и с открытыми объятиями поспешил ему навстречу. -- Ты здесь, в Лондоне?

Это был действительно Сади в европейском костюме. Его стройная фигура, твердая, уверенная поступь, изящные манеры -- все обличало в нем придворного, но его искренность и радушие выдавали в нем прежнего Сади.

-- Да, друг мой Зора, тебя действительно посетил Сади, который инкогнито здесь, в Лондоне! -- отвечал он, усаживаясь в кресло.

-- Вот так приятный сюрприз! -- вскричал Зора. -- Какое неожиданное свидание!

И оба старых приятеля сообщили друг другу обо всем, что было пережито ими за последнее время. Зора рассказал, как он через Вену и Кельн удачно добрался до Лондона и как тогдашний его поединок с изменником Магометом остался без всяких последствий. Об этом Сади уже знал. Затем он описал свои первые опыты на дипломатическом поприще и очень удивился тому, что Сади знал все посланные им в Стамбул рапорты и письма.

-- Ты должен узнать причину этого, -- улыбаясь, сказал Сади, -- в последнее время я находился в свите Махмуда-паши и пользовался его доверием, так что все важные депеши проходили через мои руки.

-- Говорят, великий визирь внезапно захворал?

-- Да, от яда, неизвестно каким способом ему поднесенного. С трудом спасли ему жизнь, и он давным-давно уже уехал из Стамбула!

-- А кто его преемник? -- спросил Зора.

-- Пока еще не назначен, только после моего возвращения отсюда все решится!

-- Уж не сбывается ли мое предчувствие? -- вскричал Зора, вопросительно посмотрев на своего друга. -- Не твоей ли особе предназначается эта честь?

-- Нет, Зора, не думаю. По этому поводу султан не высказал еще ничего определенного. Тебе хочется знать, что привело меня сюда, я это вижу. И так как в моем тайном поручении ты должен помогать мне и делом, и советом, то я намерен, прежде всего, посвятить тебя в эту тайну!

-- Итак, ты здесь инкогнито?

-- Как приезжий путешествующий паша, а не как чрезвычайный посол султана! Ты знаешь, что вассальные государства поднимаются на борьбу и это может иметь такие последствия, о которых теперь никто и не догадывается. При дворе узнали, что недавно французским посланником отправлена в Англию первому министру депеша, в которой сообщается решение Франции относительно Турции. Поэтому очень важно достать эту бумагу или, по крайней мере, копию с нее. Это и есть цель мой поездки. Я хочу попытаться узнать от министров содержание этого документа.

-- Я боюсь, как бы тебе не пришлось довольствоваться одними обещаниями, друг мой.

-- Как это и случилось со мной в Париже! Мне невозможно было что-либо сделать, я узнал только, что бумага была помечена номером семьсот тринадцать.

-- Семьсот тринадцать! -- вскричал с улыбкой Зора. -- Какое несчастливое совпадение! Подумай только, ведь семь и тринадцать -- самые несчастливые цифры.

-- Но, может быть, для нас они будут счастливыми?

-- Ты ничего не узнаешь от министров, Сади, это государственная тайна. Но если ты не откажешься от помощи, которую предлагает тебе твой друг Зора, то он приложит все усилия, чтобы помочь тебе достичь цели.

-- Какие же средства есть у тебя для этого?

-- Я могу сделать все тайными путями и средствами.

-- Мне больше нравится действовать открыто и прямо!

-- Я это знаю, но теперь это может только навредить, Сади. Не заботься об интригах, которые неизбежно связаны с дипломатией, я беру на себя достать бумагу под номером семьсот тринадцать или копию с нее.

-- Копию было бы лучше.

-- Как долго думаешь ты оставаться в Лондоне?

-- Пока не исполню данного мне поручения. И мне надо спешить, долг призывает меня в Стамбул.

-- Дело с этой бумагой обещает быть интересным и притом в таком роде, как я люблю. Кроме того, у меня здесь есть союзница, которая будет нам полезна. Ты, может быть, хочешь остаться неизвестным?

-- Да, я хотел бы прожить здесь как можно тише и незаметнее.

-- Хорошо, друг мой. Мы примемся за дело и попытаемся достать тебе копию. А ты пока оставайся у меня, мы поговорим о прошлом и о том, что нам еще предстоит.

Дружеская беседа Зоры и Сади продолжалась далеко за полночь.


## VIII. Крест и полумесяц


Отряд обоих вождей повстанцев, ведущий с собой старого заклинателя змей, проходил ночью через редкий лес, чтобы ранним утром напасть на стоящие за лесом турецкие войска. Только несколько миль разделяло врагов.

Этот отряд был просто пестрая, плохо вооруженная толпа, но во многих местах образовывались уже правильно организованные отряды, и восстание все больше и больше усиливалось.

Народ, терпевший до сих пор иго турок, поднимался и готов был скорее умереть, чем переносить и дальше угнетение.

Несмотря на бесчисленные обещания улучшить участь христиан и дать им одинаковые права с мусульманами, турецкое правительство и не думало делать что-либо для гяуров: несчастные терпели угнетение большее, чем когда-либо.

Больше, чем когда-либо, мусульмане давали почувствовать христианам свое превосходство над ними.

Неудивительно поэтому, что восстание все больше и больше разгоралось, и одно за другим поднимались угнетенные племена, доведенные до отчаяния притеснениями.

С гор и с равнин -- отовсюду собирались люди в отряды мятежников, каждый знал жестокость и зверство турок, каждый знал, что угрожает ему, если победа будет на стороне войск султана...

Тихо приближался отряд повстанцев к турецкому лагерю.

Тогда старый заклинатель, которого вели связанного двое мятежников, потребовал, чтобы его привели к предводителю отряда.

Один из предводителей тотчас подошел к старику.

-- Ты считаешь меня шпионом, -- сказал тихим голосом Абунеца. -- Я не сержусь на тебя за это, хотя я уже доказал тебе, что шпионом был не я, а Алабасса.

-- Ты -- турок!

-- Но все-таки я не хочу вашей гибели. Я не хочу кровопролития, -- отвечал старик. -- Разве может быть шпионом тот, кто советует вам вернуться, кто предупреждает вас, что ваши силы слишком слабы и что вы идете на гибель. Вы ведете меня с собой, что же, я готов следовать за вами, пока вы не убедитесь, что я был прав, предостерегая вас.

-- Когда мы это увидим, ты будешь освобожден.

-- Будет уже поздно, когда вы это увидите, -- сказал заклинатель. -- Вернитесь, пока еще есть время.

-- Вернуться было бы трусостью! Нет, никогда! -- отвечал предводитель мятежников. -- Если мы победим, ты погиб, так как это докажет, что ты хотел спасти своих. Если мы будем разбиты, ты будешь свободен. Я так решил, и мое слово неизменно.

-- Ты хочешь, чтобы было так -- хорошо! Я сделал все, возможное, чтобы отвратить кровопролитие...

Повстанцы продолжали молча продвигаться вперед, и наконец шедшие впереди отряда разведчики донесли, что на опушке леса находится лагерь турок, окруженный цепью часовых.

Тотчас же было решено немедленно напасть на турок. Старый заклинатель змей был привязан к дереву, чтобы не мог сбежать и сообщить туркам численность и намерения повстанцев.

При первом свете зари мятежники двинулись вперед.

Вдруг в лагере турок зазвучали трубы, и все пришло в движение. Повстанцы бросились вперед, чтобы не дать врагам времени построиться, но было уже поздно, и ядра полетели навстречу нападавшим.

Хотя при бледном и неверном свете зари трудно было оценить силы противника, однако предводители повстанцев поняли, что силы турок были гораздо значительнее, чем они предполагали. Старый заклинатель змей был прав!

Но было уже поздно отступать, и повстанцы бросились вперед.

Турки подпустили их почти к самому лагерю и встретили убийственным огнем.

В то же время отряд кавалерии ударил с фланга на нападавших, которые, таким образом, очутились меж двух огней.

Повстанцы дрались с изумительным мужеством, хотя ядра вырывали у них целые ряды и перевес сил турок был слишком велик.

Но казалось, что на этот раз мужество заменяло недостаток численности.

Несмотря на страшные потери, повстанцы неудержимо продвигались вперед, проникли наконец в лагерь, и тут закипела отчаянная битва не на жизнь, а на смерть. Однако неравенство сил было все-таки велико, и после двухчасового боя повстанцы вынуждены были отступить к лесу, чтобы там под защитой деревьев продолжать битву.

Такой маневр был очень благоприятен для повстанцев. Только таким образом могли они спастись от полного истребления, которое было бы неизбежно, если бы туркам удалось отрезать их от леса. Турки поняли это, но было уже поздно.

В лесу повстанцам нечего было опасаться нападений турецкой кавалерии, а пехота не была для них страшна.

Битва продолжалась, и гром выстрелов далеко разносился по лесу. Турки прилагали все усилия, чтобы проникнуть в чащу, но повстанцы мужественно отбивали все их нападения, и каждый шаг вперед стоил туркам потоков крови.

Час проходил за часом, а бойцы полумесяца все еще не могли продвинуться вперед, и офицеры видели, что ряды их отрядов редеют от губительного огня противника.

Сам паша убедился, наконец, в безуспешности борьбы и отозвал свои войска.

Ужасный план созрел в его голове, план, в случае удачи которого повстанцы были бы истреблены или отброшены с громадными потерями.

Паша приказал кавалерии и пехоте окружить опушку леса со всех сторон, а артиллерии стрелять в ту часть леса, где скрывались повстанцы.

Земля задрожала от выстрелов, ядра посыпались на лес, дробя деревья и убивая повстанцев, искавших под ними защиты!

Началась ужасная бойня. Повстанцы, избегнувшие счастливо ядер и падающих деревьев, падали под пулями турок, окружавших опушку леса, а спасшиеся от пуль гибли под саблями кавалеристов.

Один из предводителей повстанцев был убит, но другому удалось собрать в глубине леса остатки своего отряда. Мало-помалу подтянулись все уцелевшие, и к вечеру на поляне среди леса собралась только треть отряда, остальные были или убиты, или тяжело ранены.

Несмотря на этот ужасный урон, повстанцы не пали духом и единодушно требовали от предводителя, чтобы он вел их снова против турок.

Они хотели во что бы то ни стало пробиться сквозь ряды врагов, чтобы соединиться с другими отрядами своих товарищей.

Предводитель не противился их желанию и с наступлением ночи повел их опять к лагерю турок.

Дружно бросились повстанцы на врагов, не ожидавших нападения, и ворвались в лагерь.

Кровавый бой закипел между бойцами креста и полумесяца.

Кто мог устоять против этого отчаянного мужества? Кто мог выдержать этот бешеный натиск?

Турки смешались и дрогнули.

Ничтожный отряд повстанцев проложил себе дорогу сквозь их ряды. Паша приказал кавалерии остановить наступление врага, но было слишком поздно. Повстанцы успели пробиться сквозь ряды турок, хотя и ценой огромных потерь.

Кавалерия пыталась было преследовать уходивших на соединение со своими повстанцев, но несколько залпов заставили ее отказаться от этого намерения.

Несколько повстанцев поспешили на то место, где они оставили заклинателя змей, чтобы излить на него свой гнев, хотя его слова и оправдались, -- но этому несправедливому намерению не суждено было исполниться. У подножия дерева лежали только веревки, которыми был связан старик, а самого старика не было.

Нашли ли его турки и освободили или ему удалось самому отвязаться, никто не мог этого сказать. Как бы то ни было, но заклинатель змей исчез.


## IX. Реция и принц


Однажды вечером, вскоре после захода солнца, Черный гном проскользнула в развалины Кадри.

Повсюду царствовала глубокая тишина, нарушавшаяся только треском бесчисленных кузнечиков.

До сих пор Сирре не удалось еще узнать что-либо о судьбе Реции. Она перестала уже надеяться, что Реции удалось избежать преследований Мансура и Лаццаро, и снова ею овладела мысль, что несчастная находится в Чертогах Смерти.

Но, несмотря на знание всех самых потаенных углов этого ужасного места, все поиски Сирры были тщетны.

Это только усилило решимость Сирры защитить во что бы то ни стало несчастную. Она хотела своей любовью загладить все зло, которое принесла Реции ненависть Кадиджи.

Старая гадалка и не подозревала, что ее дочь нашла себе убежище так близко от нее, поэтому Сирра вышла из дома незамеченная матерью.

Добравшись до развалин, Черный гном стала внимательно осматривать их, как бы надеясь найти след Реции.

В ту же минуту она заметила, что к развалинам подходит Лаццаро вместе с каким-то человеком, с которым он горячо о чем-то разговаривал. Спрятавшись за развалившейся стеной, Сирра стала наблюдать за подходившими и узнала в спутнике грека ходжу Неджиба, того самого, который в доме софта был в числе ее стражей и которого она в последнее время часто видела у матери.

По оживленности их разговора Сирра догадалась, что дело идет о чем-то важном. Поэтому она решила следить за ними и, проникнув в середину развалин, добраться до комнаты совета и подслушать у ее дверей. Для Черного гнома, проворной и легкой, это было просто. Проскользнув, как змея, через расщелину в стене, она добралась до комнаты совета почти одновременно с греком и ходжой Неджибом.

В комнате совета уже находился Мансур-эфенди.

С того времени, как он перестал быть Шейхом-уль-Исламом, его честолюбие еще более возросло.

Ничто не останавливало его в стремлении к власти. Все средства казались ему хорошими для достижения своих планов. Он не отступал даже перед кинжалом и ядом, чтобы только избавиться от тех, кто стоял ему поперек дороги.

Сирра окаменела от ужаса, узнав из разговора Мансура с Лаццаро и Неджибом, что его ненависть простирается уже на Сади и что уже найдены убийцы, которые должны лишить его жизни вместе с великим визирем Махмудом-пашой.

-- Сади-паша уже несколько дней как уехал, -- сказал Лаццаро, -- куда и с каким поручением, этого я не мог узнать. Очевидно, тут есть какая-то тайна, к тому же паша уехал так неожиданно, что даже не успел ни разу посетить принцессу.

-- Продолжай следить! Он должен скоро вернуться! -- приказал Мансур.

-- Я принес тебе сведения о гадалке Кадидже из Галаты, могущественный Баба-Мансур, -- начал ходжа Неджиб. -- До сих пор тебе была неизвестна причина ненависти, которую питала Кадиджа к толкователю Корана Альманзору и всему его семейству. Теперь эта загадка разрешена.

-- Говори, ходжа.

-- Я следовал твоему приказанию, могущественный п мудрый Баба-Мансур, и в последнее время часто бывал у старой гадалки, -- продолжал Неджиб. -- Скоро я добился ее полного доверия, только об Альманзоре и ненависти к нему она продолжала упорно молчать. Но сегодня благодаря опиуму она выдала мне последнюю тайну, рассказала мне причину своей ненависти к Альманзору. Жадность побуждала ее к этому!

-- Жадность? -- спросил Мансур.

-- Я давно уже знал, что Кадиджа не без причины ненавидит толкователя Корана и его семейство, -- заметил Лаццаро.

-- Это открытие очень важно, мудрый Баба-Мансур, -- продолжал Неджиб. -- Оно касается важной тайны, которая до той минуты была от меня скрыта. Старая Кадиджа знает о сокровищах калифов могущественного дома Абассидов, последними потомками которых были Альманзор и его дети.

-- Сокровищах? -- спросил мрачно Мансур.

-- Да, мудрый и могущественный шейх! Сокровища, скрытые внутри одной из пирамид.

Мансур-эфенди был напуган словами Неджиба. Для него было очень неприятно, что о существовании сокровищ калифов знает старая гадалка и что кроме нее. об этом узнали Лаццаро и Неджиб. Однако он победил овладевшее нм волнение и принял презрительный вид.

-- Глупости! -- сказал он. -- Пирамид так много. А сказала ли тебе Кадиджа, в которой из них лежат сокровища?

-- Она искала и нашла ее. Она проникла даже внутрь ее, но не могла найти сокровищ.

-- Должно быть, благодаря опиуму она сделала все эти открытия?

-- Нет, мудрый Баба-Мансур, ты ошибаешься, -- возразил Неджиб. -- Опиум только развязал ей язык. Эти сокровища -- цель всех ее желаний, и уже целые десятки лет она прилагает все усилия, чтобы овладеть ими.

-- Значит, она еще не потеряла надежду?

-- Нисколько! Эти сокровища для нее -- все. Для того, чтобы присвоить их себе, она и хотела истребить все семейство Альманзора.

-- Присвоить их? Значит, она уже нашла их? -- спросил Мансур.

-- Она еще раз пыталась проникнуть внутрь пирамиды. Как я понял из ее слов, ей оставалось только проникнуть за одну стену, чтобы найти сокровища, но этого она не смогла сделать.

-- Этим и кончились ее попытки?

-- До сих пор -- да! Но она нисколько не потеряла надежды и ждет только удобного случая, чтобы...

-- Исполнить свое безумное намерение, -- прервал Мансур-эфенди. -- Эта гадалка, должно быть, помешалась, и на это надо обратить внимание, так как она может причинить много бед, если будет гадать не в полном разуме.

-- Она не помешана, мудрый и могущественный Баба-Мансур.

-- Очень часто случается, что сумасшествие незаметно, но тем не менее оно существует. Нам необходимо присматривать за гадалкой. Приведите ее сюда, она, не колеблясь, последует за вами, а здесь вы поручите Тагиру смотреть за ней.

Мансур хотел захватить в свои руки Кадиджу и с ее помощью попытаться найти сокровища калифов, а затем, когда не будет больше необходимости в ней, сделать ее навеки немой.

Сирра слышала весь разговор, происходивший в комнате совета, и, таким образом, тоже узнала, почему ее мать с такой ненавистью преследовала Альманзора и его детей.

Выйдя осторожно из развалин, Сирра спряталась за кустом у входа в Чертоги Смерти, откуда ей можно было видеть ведущую в глубь развалин дорогу.

Было уже совершенно темно.

Прошло не более часа, как Сирра снова услышала шаги и голоса и увидела приближавшихся Лаццаро и Неджиба в сопровождении ее матери.

Старая гадалка, очевидно, и не подозревала о грозящей ей опасности, так как она спокойно следовала за своими спутниками и, по-видимому, была в лучшем расположении духа.

Скоро все трое подошли так близко, что Сирра могла слышать их разговор.

-- Да, мой сыночек, -- говорила Кадиджа, -- там ты найдешь прекрасную Рецию, которую ты так давно ищешь.

Сирра стала жадно прислушиваться. К несчастью, она не могла расслышать названия места, где пряталась Реция.

-- Как ты это узнала? -- спросил Лаццаро.

-- Хи-хи! От меня ничего не скроется! -- засмеялась старуха. -- То, что я сказала, верно, ищи -- и ты найдешь ее там. Что это, разве мы не идем к башне?

-- Нет, мы пройдем тут, -- сказал грек.

-- Здесь я еще ни разу не была, сыночек.

В эту минуту они поравнялись с кустом, за которым сидела Черный гном, и вскоре исчезли в темных переходах развалин. Кадиджа все еще не подозревала, что через одно мгновение она уже будет заключена в тюрьму, откуда ей не суждено выйти живой. Смерть ожидала ту, которая так часто применяла ее сама как орудие для выполнения своих замыслов. Наказание постигало преступницу раньше, чем кто-либо мог предвидеть.

Сирру больше всего беспокоило, что ей не удалось расслышать названия места, где скрывалась Реция, и поэтому она решила подождать возвращения грека, так как была уверена, что он тотчас же отправится на поиски Реции. Следуя за Лаццаро, Черный гном могла бы найти пропавшую дочь Альманзора.

Не прошло и четверти часа, как Лаццаро и Неджиб показались снова, разговаривая между собой и смеясь над испугом и криками старой гадалки, слишком поздно понявшей, что она попала в западню.

У входа они расстались, и грек пошел через открытое поле по направлению к берегу Босфора.

Поле было совершенно открыто: не было ни деревца, ни кустика, за которыми можно было бы спрятаться, поэтому Сирра, несмотря на глубокий мрак, могла следовать за Лаццаро только с чрезвычайной осторожностью и на большом расстоянии.

Пройдя мимо дворца принца, Лаццаро направился к полотну железной дороги.

Вдали виднелся огонек, и к нему-то, казалось, шел грек.

Подойдя ближе, Сирра увидела, что свет виднелся в окне домика железнодорожного сторожа. Реция должна была быть тут, или, по крайней мере, обитатели домика могли указать, где найти ее.

Когда грек подошел к домику, Сирра остановилась и, припав к земле, чтобы не быть замеченной, стала наблюдать за ним.

Лаццаро подошел к окну, в котором виднелся свет, и заглянул в него. Затем он обошел дом с другой стороны и заглянул в противоположное окно.

Вслед за тем он отошел от домика и пошел по направлению к Скутари.

Подождав некоторое время и увидев, что грек не возвращается, Сирра пошла к сторожке и тогда увидела, что было причиной поспешного ухода грека. Какой-то человек, должно быть, сторож, вышел из домика и обошел вокруг него.

Не найдя ничего подозрительного, сторож вернулся в сторожку. Дверь закрылась, и свет погас.

Тогда Сирра проскользнула к окну и тихо постучала.

Обитатели домика, вероятно, крепко спали, так как внутри не слышалось никакого движения.

-- Реция! Ты здесь? -- спросила Сирра.

Внутри домика послышался шепот.

-- Реция! Милая Реция! -- продолжала, возвысив голос, Сирра. -- Скажи мне, тут ли ты? Это я, твой друг Сирра.

Окно отворилось и показалась голова Реции.

-- Слава Аллаху! Это ты! -- вскричала Сирра вне себя от радости. -- Наконец-то я снова вижу тебя, дорогая моя Реция.

-- Как ты меня нашла? -- спросила Реция, узнавая Черного гнома.

-- О! Как я рада, что нашла тебя в живых!

Обменявшись несколькими словами со старой Харрем, Реция отворила дверь и вышла из хижины.

В нескольких словах Сирра поспешно рассказала ей обо всем случившемся за последнее время и особенно предостерегла от грека, которому стало известно, где она скрывается.

Узнав, что у Реции есть ребенок, Черный гном пришла в восторг и начала прыгать, как дитя. Просьбы ее были так настоятельны, что Реция наконец сдалась и вынесла сына, видеть которого непременно хотела бедная девушка.

-- О! Это просто ангел! Маленький ангел! -- вскричала сквозь слезы Сирра, осыпая дитя поцелуями. -- Он будет так же красив, как ты и Сади.

Это имя напомнило Реции о ее горе, и она залилась слезами.

Сирра принялась утешать ее.

-- Он возвратится к тебе! -- говорила она. -- Он не может забыть тебя! Ты так добра, так хороша, так верна, так достойна его любви! Ты одна только можешь сделать его счастливым, а не та гордая принцесса. Утешься, не отчаивайся, прекрасная Реция.

-- Вот мое единственное утешение, -- сказала Реция, прижимая к сердцу дитя. -- Все прошло, Сирра, ах! Я так люблю Сади!

-- Знает ли он, где ты скрываешься? Знает ли он про ребенка? -- спросила Сирра. -- Нет? Но ведь он должен это знать.

-- Ты хочешь отыскать его, позвать сюда от моего имени? Не делай этого, Сирра. Если Сади не вернется ко мне сам, если его любовь не настолько сильна, тогда пусть лучше мое сердце разорвется от горя!

-- Сади-паша не в Стамбуле. Он уехал.

-- Откуда ты это знаешь?

-- Я узнала это от его слуг несколько дней тому назад. Он уехал надолго, но куда и зачем, неизвестно. Сам султан послал его. Как высоко, значит, ценит его султан, как много он ему доверяет!

-- Да, он высоко поднялся! -- сказала Реция. -- Лучше бы этого не было! Он осыпан почестями и наградами, но они разобьют его счастье, как и мое! Теперь я одна и покинута, Сирра!.. Но нет, это неправда! Аллах хотел дать мне утешение в моем горе!

-- Сади к тебе вернется!..

-- Пусть он будет свободен! -- прервала Реция. -- Я не хочу делить его с другой, после того как я владела им одна!

-- Ты не хочешь, чтобы он слышал о ребенке?

-- Нет! Нет!

-- Но ведь он должен знать, что ты жива, что ты его любишь. Ты не можешь запретить мне сказать ему это! Ты хочешь, чтобы он не знал ничего о ребенке? Хорошо, пусть будет по-твоему! Но я расскажу ему, когда он вернется, что ты по-прежнему верна ему. Только об одном этом. Пусть он делает, что хочет, но он должен знать это, я не могу молчать! Аллах да защитит тебя и твое дитя! -- продолжала Сирра, целуя ребенка. -- Я скоро тебя увижу. Берегись Лаццаро! Прощай!

С этими словами Черный гном оставила Рецию и исчезла во мраке...

На другой день вечером, когда Реция по своей привычке сидела далеко от хижины под тенью старых, громадных деревьев, ей вдруг послышался какой-то шорох.

Она стала прислушиваться.

Вдруг росшие вблизи кусты зашевелились, ветви раздвинулись, и среди листьев показалась голова Лаццаро.

Реция как бы онемела от ужаса, она не могла ни вскрикнуть, ни двинуться с места.

Осмотревшись кругом, грек выскочил из скрывавших его кустов и бросился к несчастной.

-- Наконец-то я тебя нашел, прекрасная Реция! -- вскричал он, злобно сверкая глазами. -- Не жди Сади! Он не придет сюда, он забыл о тебе. Тебе остается сделать выбор: или принадлежать мне, или попасть снова в развалины Кадри.

Реция бросилась бежать, но не успела сделать и несколько шагов, как грек уже был около нее и схватил ее за платье.

Кругом не видно было никого, и дом сторожа был слишком далеко, чтобы там могли услышать ее крик. Реция, казалось, была полностью во власти Лаццаро.

Собрав последние силы, она крикнула, призывая на помощь.

-- Молчать! -- крикнул Лаццаро. -- Чего ты кричишь, глупая! Будь моей, и тебе нечего будет бояться!

Реция снова крикнула, собрав все силы, чтобы вырваться из рук грека.

В эту минуту вдали показался всадник, которого не заметили ни Реция, ни Лаццаро. Услышав крик, он пришпорил лошадь и поспешил на помощь несчастной.

-- На помощь! -- вскрикнула еще раз Реция в смертельном страхе.

-- Она близка! -- послышался вдруг чей-то голос.

Реция оглянулась и, увидев приближавшегося всадника, упала на колени.

Это был принц Юссуф.

-- Что это значит? -- вскричал принц, соскакивая с лошади и подходя к Лаццаро.

Вместо ответа грек устремил на него взгляд, полный злобы и ненависти.

Таинственная сила этого взгляда была такова, что принцем невольно овладел страх, и он остановился неподвижно, казалось будучи не в состоянии произнести ни слова.

Прошла страшная, тягостная минута.

Собрав последние силы, Реция бросилась к принцу и упала к его ногам, моля о защите.

Глаза Лаццаро оставили на минуту принца, и это разрушило их чары. Юссуф опомнился и вынул из кармана револьвер.

Увидев это угрожающее движение, Лаццаро поспешил спрятаться за деревом.

Послав вслед ему пулю, принц наклонился к стоявшей перед ним на коленях Реции.

-- Ступай в мой дворец, Реция, там ты будешь в безопасности, -- сказал он. -- Не бойся ничего. Никто тебя не потревожит там. Даже я сам не войду к тебе без твоего позволения.

-- Остановись, принц! Я не могу на это согласиться! -- отвечала Реция. -- Ты слишком добр и великодушен! Я не заслуживаю этого. Будь счастлив! Ты никогда больше не увидишь меня.

В эту минуту принц и Реция были в нескольких шагах от домика сторожа.

-- Ты не должна жить в этой убогой хижине, -- сказал принц, -- умоляю тебя, Реция, следуй за мной!

-- Я не могу принадлежать тебе, принц, я должна уйти! Я больше не свободна. Прощай, ты больше меня не увидишь!

С этими словами она исчезла в дверях дома.

-- Я буду искать тебя -- и найду! -- вскричал принц.


## X. Адмирал Страдфорд


В одном из салонов своего роскошного дома леди Страдфорд принимала знатного француза, которого прежде, однако, заставила довольно долго ждать счастливой минуты, когда ему можно будет увидеть ее. Это был не кто иной, как французский посланник.

-- Милости просим, маркиз, -- сказала, входя, леди Сара, протягивая гостю руку, которую тот почтительно поцеловал.

-- Я принес вам билет в ложу на скачки в Дерби, -- сказал маркиз. -- Она самая лучшая из всех.

-- Какая любезность с вашей стороны, маркиз!

-- Ваш поступок еще любезнее, -- сказал маркиз, указывая на розу, украшавшую голову леди Страдфорд. -- Или, может быть, это другая?

-- Нет, эта роза из того букета, который вы мне прислали.

-- Знаете вы, откуда она?

-- Таких нет теперь в нашем туманном Лондоне.

-- Она из моего божественного Парижа. То есть не прямо оттуда, а из моих оранжерей, которые находятся в окрестностях. Как вам понравилась вчера примадонна?

-- Я не была вчера в опере.

-- Нет? Что с вами, мой дорогой друг, вы, кажется, чем-то опечалены. Доверьте мне ваше горе, я сделаю все, чтобы утешить вас...

-- Все! -- прервала насмешливо Сара. -- Остановитесь, маркиз!

-- Как, миледи? Неужели я дал вам повод сомневаться во мне? Вы не в духе? -- продолжал маркиз. -- Это делает вас еще прекраснее, так что я безропотно покоряюсь.

-- Вы говорите "не в духе", маркиз! Я убедилась вчера, что у меня нет ни одного друга.

-- А! Теперь я понимаю. Всему виной та бумага, которую вы просили вчера. Но скажите мне, пожалуйста, зачем она вам?

-- Я держала пари.

-- Пари?

-- Ну, да!

-- С кем?

-- С одной дамой.

-- Но что это может значить -- пари о дипломатическом документе, да еще с определенным номером? Кстати, какой это номер?

-- Семьсот тринадцать.

-- Право, не часто встречаются пари о номере!

-- Номер здесь назначен совершенно случайно.

-- А! -- заметил, смеясь, маркиз. -- В таком случае мы можем смастерить этот номер семьсот тринадцать.

-- О, нет! Этого нельзя! Мне нечего и говорить после того, как вы вчера объявили мне, что я могу требовать ваше сердце, ваше состояние -- все, кроме этой бумаги. Она же нужна мне как доказательство.

-- Не будьте несправедливы, Сара! Не ворчите на меня. Что вы хотите сказать? Дело идет о пари, о доказательстве. Доказательстве чего?

-- На прошлой неделе у меня был разговор с одной дамой относительно вас.

-- Меня?

-- Да, вас! Эта дама оспаривала у меня ваше внимание. Дело дошло до пари, и я обещала доставить доказательство вашего ко мне внимания. Я должна была попросить у вас какую-нибудь бумагу из вашего архива или копию с нее. Назначен был номер семьсот тринадцать. И теперь результат этого таков, что я вижу, что ошиблась в вас, и, значит, проиграла пари.

-- Но что за странная идея пришла вам держать пари о бумаге. Отчего вы не назначили вместо этого какой-нибудь убор, экипаж лошадей?

-- О лошадях и уборах держат пари разбогатевшие лавочницы, маркиз, -- возразила оскорбленным тоном Сара. -- Для нас нужно что-нибудь не совсем обыкновенное. Теперь я знаю, что я ошиблась в вас.

-- Но, друг мой, обдумайте хорошенько...

-- К чему? -- прервала Сара. -- Разве теперь уже не все ясно?

-- Ищите какое-нибудь другое доказательство. Вы знаете, что я готов положить к вашим ногам все.

-- Все! Опять все! -- сказала с насмешливой улыбкой Сара. -- Это все, все равно что ничего. Поэтому-то я и требую от вас эту ничтожную бумагу, не имеющую никакого значения!

-- Вы называете ничтожными государственные бумаги!

-- Но ведь нужна только копия.

-- Нет! Это невозможно!..

-- Довольно, маркиз, перестаньте говорить об этом, -- прервала поспешно Сара.

-- Вы сердитесь на меня, мой друг?

-- Нет, -- сухо ответила Сара.

Маркиз пытался было продолжать разговор, но Сара ясно дала понять ему, что его присутствие для нее нисколько не приятно.

-- Я оставляю вас, миледи, надеюсь, что ваша немилость будет непродолжительна.

-- Она продолжится до тех пор, пока я буду чувствовать, что ошиблась в вас.

-- Сара!

-- Милостивый государь!

-- Я вижу, сегодня ничего нельзя от вас добиться. До свидания, мой дорогой друг!

Маркиз вышел.

-- А, ты отказал! -- прошептала Сара. -- И ты, может быть, думаешь, что я позволю тебе надоедать мне своим присутствием. О! Ты будешь жестоко наказан! Хорошо, что у меня есть еще средство добиться этой бумаги.

С этими словами Сара позвонила.

-- Заложить карету! -- приказала она вошедшему слуге и пошла в уборную, чтобы переменить туалет.

Она надела дорогой бриллиантовый убор, подарок герцога Норфолька, и оделась с роскошной простотой, отличающей аристократию.

Через несколько минут экипаж был готов, и Сара приказала везти себя к герцогу Норфольку.

Едва вошла она в приемную, как сам герцог поспешил ей навстречу.

Он был неравнодушен к прекрасной леди Страдфорд.

-- Милости просим, дорогой друг! -- сказал, он, увидев ее. -- Как я рад, что вижу вас! Я уже собирался ехать к вам, чтобы справиться о вашем здоровье.

-- О! Я знаю, что вы -- мой истинный друг, по крайней мере я надеюсь, что это так, -- сказала Сара. -- Впрочем, может быть, я ошибаюсь.

-- Что за вопрос!

-- Этот вопрос и мое неожиданное посещение -- все это следствие одного неприятного сна, который я видела в эту ночь.

-- Но что это за сон, который мог вас так обеспокоить?

-- Мне приснилось, что вы любите другую и не думаете больше обо мне.

-- Что за глупость!

-- Я не могла уснуть всю ночь. Какой-то внутренний голос говорил мне: "Ты безумна, герцог уже забыл тебя!" Но в то же время другой голос твердил: "Он любит тебя!"

-- И этот голос не лгал, моя дорогая Сара! К чему было напрасно беспокоиться, лишать себя сна! По вашему лицу видно, что вы утомлены.

-- Тогда мне пришла в голову мысль, -- продолжала Сара, -- что я должна достать доказательство безосновательности моего беспокойства. Но какого рода доказательство?

-- Доказательство моей верности вам, моя дорогая? Если оно нужно, требуйте, что хотите, я с удовольствием дам его вам.

-- Вы думаете о жертве, о драгоценностях, а я думаю о доказательстве любви, которое не имело бы никакой материальной ценности. Сегодня утром я увидела во сне...

-- Что же?

-- Число.

-- Число -- и доказательство моей любви к вам? Как связать это, мой дорогой друг?

-- Вы сейчас все узнаете, герцог. Я видела во сне число семьсот тринадцать на каком-то письме или бумаге.

-- Странный сон! Что же дальше?

-- Тогда я подумала, что я должна просить у вас как доказательство вашей любви ко мне бумагу с номером семьсот тринадцать из вашего архива.

-- Странная просьба!

-- Назовите это женским капризом, герцог, но только дайте мне это доказательство, успокойте меня! Дайте мне бумагу с номером семьсот тринадцать.

-- Но, дорогой мой друг, этого никак нельзя сделать, -- сказал герцог в сильном смущении. -- К чему вам эта ничего не значащая бумага?

-- Поэтому-то я ее и прошу, что она не имеет никакой цены.

-- Но выберите лучше какое-нибудь другое доказательство, дорогая моя Сара. Требуйте убор, который носит только королева, требуйте мое имение Рамгет, -- вскричал герцог. -- Все, все я с радостью отдам вам!

-- Я не хочу ничего другого. Я не хочу, чтобы существовала даже тень подозрения, что, требуя это доказательство, я хочу обогатиться за ваш счет, -- прервала Сара. -- Поэтому-то я и прошу именно эту бумагу.

-- Но это невозможно!

-- Неужели нельзя дать даже копию?

-- Даже и копию! Ведь содержание этих бумаг -- государственная тайна.

-- Тем более я буду настаивать на моей просьбе.

-- Но что это за странный каприз!

-- Значит, вы не хотите исполнить мою просьбу? Это подтверждает справедливость моих опасений.

-- Требуйте все, что вы хотите, но только не это!

Бледность покрыла лицо Сары.

-- Благодарю вас, герцог, -- сказала она, вставая с кресла, -- благодарю вас, теперь я знаю достаточно. Прощайте!

-- Но... прошу вас, дорогая моя Сара.

-- Леди Страдфорд! -- поправила гордо Сара.

-- Вы поймите...

-- Довольно, герцог!

-- Останьтесь хоть на одну минуту!

-- Ни одной секунды! Прощайте, герцог!

Герцог был в отчаянии.

Сара гордо и спокойно вышла из его кабинета и поспешно вернулась домой.

В этот день ее надежды дважды были обмануты. Это было невыносимо. Она считала, что ни герцог, ни маркиз не осмелятся отказать ей в просьбе, и жестоко ошиблась. Она не знала, что они не могли исполнить ее желание, не подвергая себя серьезной ответственности.

Дома Сару ожидала новая неприятность. В ее отсутствие явился адмирал Страдфорд.

Адмирал по наружности походил больше на какого-нибудь пирата, чем на морского офицера. Он давно уже должен был выйти в отставку. Причиной этого были его многочисленные неблаговидные поступки и жизнь авантюриста, которую он вел.

Густая, растрепанная борода окаймляла его обожженное солнцем лицо. Он носил еще морской мундир, но ордена и другие знаки отличия были давно уже отобраны у пего. Казалось, он никогда не был трезв. И на этот раз он был уже навеселе. Он шумел на весь дом и распоряжался, как у себя дома.

Увидев этого ненавистного ей человека, Сара побледнела. Она была подготовлена ко всему, только не к встрече с мужем.

-- Вот и опять я! -- сказал, увидев ее, адмирал. -- Тебе это не нравится? Еще бы! Ну что, есть какие-нибудь новые связи?

-- Что вам здесь надо? -- спросила Сара, овладев, наконец, собой.

-- Что мне надо в Лондоне?

-- Что вам надо в моем доме?

-- Тебя!

-- Но ведь у меня есть ваше письменное обязательство не беспокоить меня вашим присутствием, за это обязательство я заплатила вам десять тысяч фунтов.

-- Что мне за дело до этого обязательства?

Сара вздрогнула. Она догадалась, что Страдфорд успел уже пропить и растратить эти десять тысяч, а теперь вернулся, чтобы вынудить у нее новые суммы.

-- Что это значит, милостивый государь? -- спросила она. -- Мы полностью разделились, наши дороги никогда больше не сойдутся, вы это знаете. Чего же вы от меня хотите?

-- Я повторяю тебе, что мое обязательство ничего не значит. Я отказываюсь от него.

-- Я надеюсь, что это не так-то легко сделать.

-- Ты увидишь, что все возможно. Я сейчас тебе объясню.

-- Это значит, что вы снова пришли за деньгами?

-- О, не стесняйся нисколько! Твои слова ничуть меня не оскорбляют, -- сказал с насмешливой улыбкой Страдфорд. -- Моя жена не может оскорбить меня.

-- Я запрещаю вам входить в мой дом! -- вскричала с гневом Сара. -- И если вы не исполните моего требования, я вынуждена буду прибегнуть к защите именем закона.

-- Не волнуйся напрасно, дитя мое! Это все один пустые слова. Я знаю причину такого приема, и этот проклятый турок поплатится мне за это!

Сара вскочила.

-- Что вы говорите! -- вскричала она.

-- Я говорю, что переломаю ребра этому проклятому турку. -- крикнул адмирал, ударив кулаком по столу.

Сара увидела, что необходимо сделать вид, что она покоряется. Чтобы выгадать время, нужно было успокоить бешеного. К этому побуждало ее еще и то, что он угрожал единственному человеку, которого Сара Страдфорд искренне любила.

-- Я готова выслушать вас! -- сказала она, делая огромные усилия, чтобы сдержать свой гнев.

-- Вот так лучше! Ты убедилась, значит, в своем бессилии, -- засмеялся адмирал с довольным видом, -- ты видишь теперь, что против меня упорство -- плохое оружие. Тебе придется пока потерпеть мое присутствие. Я вернулся из Индии и хочу пробыть с месяц в Лондоне. Я занял четыре комнаты около желтой гостиной, надеюсь, мне этого хватит.

Сара не показала и вида, как ужасны были для нее слова мужа.

-- Я давно уже не видел Лондона, -- продолжал адмирал, -- и мне хочется пожить здесь. Кстати, моя касса совершенно пуста, кроме того, тебе предъявят завтра мои векселя, по которым надо будет заплатить.

-- Что вы хотите здесь делать?

-- Делать? Сначала я хочу немного развлечься, а потом... Да, ведь герцог Норфольк, кажется, в близких отношениях с тобой?

-- Зачем он вам нужен?

-- Я хочу ему представиться. Хорошо бы получить место с хорошим жалованием, причем такое, где можно было бы ничего не делать.

Глаза Сары внезапно блеснули -- казалось, ей пришла в голову неожиданная мысль: не попробовать ли достать эту бумагу с номером семьсот тринадцать при помощи адмирала? Нельзя ли сделать его орудием своих планов?..

Страдфорд поднялся.

-- Обед уже подан, -- сказал он, -- пойдем в столовую.

Сара, чтобы не устраивать сцены, уступила и последовала за адмиралом.

Теперь все ее мысли были заняты тем, как превратить того, кто был ей так страшен, в орудие своих замыслов.


## XI. Сокровища калифов


-- Я хочу видеть Мансура-эфенди! Проводите меня к нему! -- кричала старая гадалка в Чертогах Смерти.

Но глухонемой Тагир не слышал ее криков, а толстые стены тюрьмы не пропускали ни малейшего звука...

Наконец однажды вечером в камеру Кадиджи вошел Баба-Мансур.

Увидев его, гадалка бросилась ему навстречу и упала на колени.

-- Наконец-то ты пришел, мудрый и могущественный Мансур! -- вскричала она. -- За что заключили меня в эту тюрьму?

-- Но ты вовсе не в тюрьме, -- отвечал Мансур, -- просто ты нужна мне, и я хотел получить от тебя помощь.

-- О! Это совсем другое дело! Но зачем же ты велел схватить меня? Разве я не готова была всегда служить тебе?

-- Ты гадалка из Галаты, не так ли?

-- Да, по имени Кадиджа, мудрый Баба-Мансур.

-- Не была ли ты в родстве с толкователем Корана Альманзором? -- продолжал Мансур.

-- Да, мудрый шейх, ты прав.

-- В каком родстве ты находишься с ним?

-- О! Этого я сама не знаю.

-- Как узнала ты о сокровищах калифов?

Кадиджа с изумлением взглянула на Мансура, казалось, не веря своим ушам. Как он мог узнать о сокровищах старых калифов? Кроме нее, никто не знал этого!

Она не помнила, что сама рассказала об этом Неджибу под влиянием опиума.

-- Я спрашиваю тебя, как узнала ты о сокровищах калифов из дома Абассидов? -- повторил Мансур.

-- Как я... узнала о сокровищах? Старый Альманзор был из дома калифов... -- говорила Кадиджа прерывающимся голосом. -- О! Ты всеведущ, мудрый Баба-Мансур, ты также знаешь о сокровищах калифов. О! Ты всеведущ!

-- Кто сказал тебе, что сокровища лежат в одной из пирамид?

-- Сам Альманзор.

-- И они еще там?

-- Да, ими никто еще не мог овладеть.

-- Ты искала сокровища!

-- Как? Ты и это знаешь? -- вскричала Кадиджа.

-- Ты знаешь эту пирамиду! -- продолжал Мансур.

-- Тебе все это известно?

-- Ты была внутри пирамиды!

Кадиджа молчала, пораженная изумлением.

-- Однако ты ничего не нашла!

-- Ты всеведущ! -- вскричала гадалка. -- Что значу я в сравнении с тобой! Приказывай, и старая Кадиджа будет тебе повиноваться. Я твоя раба!

-- Точно ли ты знаешь, что пирамида, в которой ты была, именно та, в которой скрыты сокровища? -- спросил Мансур.

-- Я уверена в этом, мудрый шейх. Толкователь Корана указал мне ее.

-- А если он дал тебе ложное указание?

-- Альманзор никогда так не делал.

-- На какую же пирамиду он указал тебе?

-- На пирамиду в пустыне Эль-Тей.

-- Как могла ты проникнуть внутрь нее?

-- Автранна был тогда еще жив. Он вынул камень, который закрывал вход.

-- Кто этот Автранна?

-- Мой муж! Он умер от чумы.

-- Следующей ночью мы идем, и ты будешь сопровождать нас, -- сказал Мансур.

-- К пирамиде? Ты хочешь там отыскать сокровища калифов?

-- Наследники умерли, и это сокровище принадлежит церкви. Так решил кади.

С этими словами Мансур-эфенди вышел из тюрьмы старой гадалки.

Через несколько дней пароход высадил в Дамиетте Мансура-эфенди, Лаццаро, Кадиджу и шестерых дервишей, из которых один был хорошо знаком с минным искусством.

В Дамиетте были наняты верблюды, и маленький караван двинулся в пустыню. Старая гадалка указывала путь.

Когда конному конвою каравана, сопровождавшему его для защиты от арабов, стала известна цель путешествия, всадники пришли в такое волнение и страх, что это обратило на себя внимание Мансура. Оказалось, что пирамида пользовалась в окрестности недоброй славой. Там слышны были по временам голоса, крики и стоны.

Услышав это, Мансур только презрительно улыбнулся. Но на другой день утром весь конвой исчез. Они предпочли лишиться платы, чем подвергаться опасностям из-за соседства с шайтаном.

Это обстоятельство было очень приятно для Мансура-эфенди, так как с ним остались только его дервиши, на которых он мог всецело положиться.

Наконец пирамида была найдена, и старая гадалка стала отыскивать камень, закрывавший вход.

Но или она уже успела забыть то место, или не хотела его указывать, только некоторое время она ходила вокруг пирамиды совершенно безуспешно.

Нетерпение овладело Мансуром.

Но вдруг Лаццаро заметил в стене пирамиды круглый, сравнительно небольшой камень, который, по-видимому, был недавно сдвинут с места.

-- Смотри-ка, -- крикнул он старой гадалке, -- не этот ли камень ты ищешь?

-- Ах, да! Это, должно быть, тот самый! -- сказала Кадиджа. -- Автранна вынимал его из стены.

Грек попробовал сдвинуть камень, но безуспешно.

-- Только один Автранна мог это сделать! -- заметила Кадиджа.

Майсур приказал дервишам помочь греку, и камень уступил наконец их совместным усилиям.

За камнем показалось четырехугольное темное отверстие.

Первый шаг был сделан! Доступ внутрь пирамиды был открыт.

Дервиши зажгли маленькие лампы, и по приказанию Мансура один из них полез внутрь пирамиды.

За ним последовал Мансур и остальные дервиши, последними влезли грек и Кадиджа.

Спертый, удушливый воздух пахнул в лицо вошедшим.

Мансур остановился, мрачный и задумчивый. Со всех сторон были глухие стены, и ничто не указывало на существование сообщения с внутренностью пирамиды, а между тем старый документ говорил, что золото калифов скрыто во внутренней камере.

-- Надо взорвать эту стену! -- сказал Мансур-эфенди, обращаясь к дервишу, умевшему закладывать мины.

-- Этого нельзя сделать, пока мы тут, -- отвечал дервиш. -- Это слишком опасно: потолок может обрушиться и задавить нас.

-- Сделай тогда самую слабую мину. Надо узнать, можно ли с этой стороны достичь нашей цели. Для этого надо только расшатать стену, чтобы легче было проделать в ней отверстие.

Дервиши повиновались и начали сверлить отверстие для мины. Мансур следил за их работой с лихорадочным нетерпением.

Наконец после нескольких часов трудной работы все было готово, и Мансур приказал начинять мину.

-- Я исполню твою волю, мудрый Баба-Мансур, -- сказал дервиш, -- но я не могу отвечать за последствия. Как бы слаб ни был взрыв, все-таки я боюсь, что разрушение будет сильнее, чем ты предполагаешь.

-- Пирамида не развалится?

-- Нет, мудрый Баба-Мансур, пирамида не развалится, но внутренность ее при этом пострадает.

-- Тем лучше! Нам легче будет проникнуть внутрь нее, если степы будут разрушены.

Дервиш больше не возражал и принялся за исполнение данного ему приказания.

Все вышли из пирамиды, последним оставил ее дервиш, устанавливавший мину, предварительно поджегши фитиль, который должен был гореть в течение нескольких минут.

Наступило тягостное ожидание. Среди мрака, окружавшего пирамиду, тут и там мелькали огни ламп дервишей.

Наконец послышался глухой взрыв. Порох сделал свое дело.

В сопровождении всех своих спутников бросился Мансур внутрь пирамиды, чтобы увидеть результат взрыва.

В первой камере не было никакой перемены, только в одном месте была заметна широкая трещина, которой прежде не было.

Результат взрыва оказался гораздо меньше ожидаемого, стена, закрывавшая сокровища калифов, была почти не повреждена.

Тогда Мансур-эфенди приказал дервишам разломать стену ломами.

Они тотчас же принялись за работу, и после страшных усилий им удалось наконец сдвинуть с места один громадный камень.

С глухим стуком упал колосс на песок, покрывавший пол камеры. В ту же минуту раздался страшный грохот, и послышались крики ужаса и отчаянья.

Казалось, вся внутренность пирамиды обрушилась, чтобы наказать дерзких, осмелившихся нарушить покой могилы.

Дервиши бросились на колени. Пораженный ужасом Лаццаро был бледен, как смерть.

Даже Мансур почувствовал, что страх овладевает им.

Когда прошла первая минута ужаса и остолбенения, Шейх-уль-Ислам схватил лампу и бросился к выходу из пирамиды.

В том месте, где находился выход, потолок обрушился, и громадные камни полностью закрыли отверстие в стене.

Мансур и его спутники были заживо похоронены внутри пирамиды!


## XII. Таверна Олд-Кент


-- Ну что, известно ли что-нибудь о таинственном номере семьсот тринадцать? -- спросил Сади своего друга Зору, садясь рядом с ним на диван.

-- Дело оказалось труднее, чем я ожидал, -- ответил Зора. -- Я знаю, как хочется тебе иметь эту бумагу, как важно для Турции ее содержание, но я боюсь, что наши поиски останутся бесплодными.

-- Единственное, что я мог узнать наверняка, -- сказал Сади, -- это то, что Англия на стороне Турции. А это уже успех, хотя и не такой, какого мне хотелось бы.

-- Ты прав, Сади! Англия на нашей стороне, и я думаю, что нетрудно будет заключить с ней союз. Но очень важно знать и намерения французского правительства. Моя последняя надежда -- на леди Страдфорд.

-- Ты все еще надеешься на нее?

-- Да, хотя теперь появилось новое, совершенно неожиданное препятствие моим планам.

-- Что такое случилось? Я заметил, что ты сегодня что-то печален и мрачен.

-- Случилось нечто очень важное, друг мой! Адмирал Страдфорд, который все еще считает себя мужем Сары, внезапно явился в Лондон. Он называет себя адмиралом, но, как мне кажется, не имеет на это ни малейшего права.

-- А!

-- Ты можешь представить себе, как было неприятно леди это неожиданное возвращение. Мне очень жаль ее, она, должно быть, втайне много страдает. Мне кажется, что она -- жертва семейных расчетов.

-- Могу ли я откровенно говорить с тобой? -- спросил Сади, открытая натура которого не могла больше сдерживаться. -- Мне кажется, Зора, что ты подвергаешься опасности попасть в неловкое положение. Ведь леди Страдфорд замужем.

-- Мы не можем судить о ней и об этом браке, Сади, -- прервал Зора, -- мы не знаем обстоятельств его, и мне кажется, что ты несправедливо судишь о Саре.

-- Я не сужу о ней, -- отвечал Сади, -- я только счел своим долгом предупредить тебя о грозящих тебе опасностях.

В эту минуту вошел слуга и подал Зоре письмо на серебряном подносе.

-- Кто принес это письмо? -- спросил Зора.

-- Слуга леди Страдфорд, -- ответил лакей.

После ухода слуги Зора тотчас распечатал письмо и прочитал его.

-- Странно! -- сказал он, качая головой. -- Нет никакой подписи!

-- Значит, письмо не от леди?

-- Может быть, и от нее. Но почему тогда она не подписала его?

-- Может быть, для этого была какая-то особая причина?

-- Ах, да! Это, должно быть, так, дело идет, по всей вероятности, о новом средстве достать нужную нам бумагу. Слушай, что тут написано: "Приходите сегодня вечером в таверну Олд-Кент, вас будут там ждать".

-- И больше ничего?

-- Ничего!

-- Действительно, очень странное письмо! -- заметил Сади. -- Ты знаешь эту таверну?

-- Да, она находится на одноименной улице, на другой стороне Темзы, в квартале, который пользуется довольно дурной славой.

-- В таком случае это просто непонятно!

-- Я думаю, что это имеет какое-нибудь отношение к нашим поискам, -- заметил Зора. -- Поэтому я хочу пойти в эту таверну.

-- В таком случае позволь мне сопровождать тебя!

-- Ты свободен сегодня вечером?

-- Да, я выполнил уже все, что мне было поручено, осталась только копия с этой таинственной бумаги под номером семьсот тринадцать.

-- В таком случае мне будет очень приятно, если ты будешь сопровождать меня, не потому, что я боюсь идти один, а потому, что мне всегда приятно твое общество.

-- Там мы узнаем, что значило это странное письмо.

Зора позвонил и приказал вошедшему слуге подать кэб.

Через минуту экипаж был подан, и друзья вышли из дома.

-- На улицу Олд-Кент! -- сказал Зора кучеру, садясь в кэб.

Экипаж покатил по узким и мрачным улицам Лондона.

-- Да, друг мой, -- сказал Сади, -- Турция теперь очень несчастна. Советники султана побуждают его к самым необдуманным поступкам. Я думаю, что наши злейшие враги не в Боснии, Сербии и Черногории, а в самом серале.

-- Я не доверяю министрам! Все они: и Рашид-паша, и Гуссейн-Авни-паша, и Мидхат-паша -- все они преследуют только свои личные цели.

-- Я надеюсь, Сади, что рано или поздно увижу тебя главой правления. Тогда будет положен конец этим смутам и беспрестанным восстаниям. Тебя не ослепляет фанатизм, ты сочувствуешь несчастьям страны!

-- Будущее скрыто от нас, но я уверен, что тот путь, по которому теперь следует Турция, приведет ее на край бездны, так как ее толкнул на этот путь человек, которого хотя мы однажды и свергли, но планы которого исполняют теперь министры. Мансур перестал быть Шейхом-уль-Исламом, но действует тайно еще активнее, чем прежде.

-- Восстание в Боснии дело его рук!

-- Да, я думаю, что это именно так, и я боюсь, что теперь он всеми силами старается распространить восстание. И у султана не нашлось ни одного советника, который убедил бы его дать христианам полную свободу и безопасность! К чему эти угнетения, эти строгости, этот безумный фанатизм? Они роют могилу для Турции! Прости мне эти горькие слова, -- продолжал Сади. -- Я не понимаю министров! Я почти уверен, что они только слепые орудия в руках человека, который хочет уничтожить Турцию.

-- Может быть, тебе удастся еще предотвратить опасность, -- сказал Зора. -- Будь всегда уверен в моей помощи и поддержке. Для тебя я готов на все!

В эту минуту кэб остановился в начале улицы Олд-Кент.

Друзья оставили экипаж и пошли по узкой и грязной улице, отыскивая таверну.

Прохожие, попадавшиеся им навстречу, оправдывали дурную славу квартала. Видно было, что здесь собирались подонки Лондона.

При виде всего этого в душе Зоры зародилось сомнение.

Что могло предвещать приглашение в подобное место, не посещаемое никогда порядочными людьми. Не было ли это западней?

Зора еще не знал, что здесь не редкость ссоры и драки, оканчивающиеся кровопролитием, что здесь часто находят на улицах убитых или раненых.

Наконец Зора и Сади подошли к таверне.

Окна и двери ее были отворены, и оттуда неслись несвязные крики, хохот, брань.

Посетители, то и дело входившие и выходившие, имели такой отталкивающий вид, что Сади, несмотря на то, что сам вышел из парода, при виде их почувствовал отвращение, смешанное с испугом.

Правда, надо сказать, что назвать народом посетителей таверны Олд-Кеит никак нельзя. Это были подонки общества, собравшиеся отовсюду в огромную столицу. Тут были и матросы без мест, и люди, имевшие старые счеты с законом, и авантюристы, неразборчивые в средствах, -- представители всех наций земного шара.

-- Хотел бы я знать, что нас ждет в этой таверне, -- шепнул Зора, -- однако войдем в нее.

Сади молча последовал за своим другом.

Внутри таверна была очень проста. Большие, крепко сколоченные столы и простые скамейки и стулья составляли все ее убранство. Несколько ламп, свисавших с потолка, освещали большой зал.

Казалось, что обычная жизнь этого заведения еще не началась, так как было сравнительно тихо.

Несколько столов было занято по большей части мастеровыми. Выделялась группа хорошо одетых людей, которые сидели за отдельным столом и пили вино.

Друзья сели за отдельный стол и попросили себе бутылку канского вина.

-- Ну что, ты видишь кого-нибудь из своих знакомых? -- спросил тихо Сади.

-- Нет, пока не вижу, -- отвечал тот, также сдерживая голос.

В эту минуту отворилась дверь одной из боковых комнат, и на пороге показался человек в мундире морского капитана, загорелый, с густой, нечесаной бородой и диким выражением лица, на котором оставило следы неумеренное употребление спиртных напитков.

Как только он вошел, тотчас из группы матросов отделились двое, очевидно, поджидавшие его, и подошли к нему.

Вошедший сказал им несколько слов шепотом и указал на стол, стоявший вблизи того, за которым сидели Зора и Сади.

-- Клянусь бородой пророка, это адмирал Страдфорд, -- сказал Зора, обращаясь к Сади.

-- Муж леди Страдфорд?

-- Мне кажется, что я не ошибся.

-- Значит, это он пригласил тебя сюда!

-- Я просто ничего не понимаю!

-- Что ты собираешься делать?

-- Это мы увидим, -- отвечал Зора, в то время как адмирал подошел к указанному им столу и громко приказал хозяину таверны подать рому его "юнгам".

-- Что ты на это скажешь? -- сказал тихо Зора. -- Смотри, как низко опустился этот так называемый адмирал! Эти "юнги", как мне кажется, вовсе не матросы, а просто переодетые негодяи. И с такими людьми он пьет вместе ром!

-- Он, кажется, уже довольно пьян.

-- Если бы я раньше знал, что это за приглашение! Что ты посоветуешь мне теперь делать?

-- Он, кажется, тебя не узнал.

Но Сади скоро убедился, что ошибся.

Адмирал узнал Зору, и все показывало, что он намерен затеять с ним ссору. Развалившись на стуле и засунув руки в карманы панталон, адмирал смотрел с презрительной, вызывающей улыбкой на Зору и его друга.

Зора не обращал ни малейшего внимания на его выходки. Теперь было ясно, кем и с какой целью было написано приглашение.

Только тут Зора понял, какой опасности он подвергается. Два матроса тоже стали поглядывать на него с вызывающим видом и ожидали малейшего повода, чтобы затеять ссору.

Кроме того, было очевидно, что нечего было рассчитывать на чью-либо помощь: честные люди в подобных местах были так же редки, как белые вороны.

Благоразумнее всего было не обращать никакого внимания на выходки адмирала и его матросов, а воспользоваться первым удобным случаем и покинуть таверну.

Наступала ночь, а таверна все больше и больше наполнялась посетителями.

-- Мы, кажется, попали в западню, -- шепнул Сади.

-- Нам остается только одно -- уйти, -- ответил Зора, вставая со своего места.

Увидев это, адмирал тоже вскочил со стула.

Казалось, это был заранее условленный знак, так как в ту же минуту оба матроса бросились с громким криком на Зору и Сади.

Остальные посетители даже не пошевелились и остались равнодушными зрителями этой неожиданной сцены.

Адмирал бросился на Зору. Противниками Сади были два матроса, мускулистые руки которых доказывали, что адмирал выбрал их удачно.

Впрочем, ловкость Сади заменила недостаток силы, и он, схватив первый попавшийся под руку стул, стал защищаться довольно успешно.

Рассчитывая на свою исполинскую силу, адмирал думал, что легко справится с Зорой, в котором он видел только молодого изящного франта, умеющего говорить любезности дамам.

-- А! Я научу тебя ухаживать за моей женой в мое отсутствие! Это не пройдет тебе даром! -- крикнул он, в бешенстве бросаясь на Зору и думая одним ударом уничтожить своего противника.

Но он жестоко сшибся. Зора не уступал ему в силе и превосходил в ловкости. Отбив легко два нападения адмирала, он схватил его наконец поперек тела и бросил в угол таверны на груду столов и стульев.

Послышался страшный треск, адмирал с криком и проклятиями упал среди обломков мебели, не выдержавшей его тяжести.

Воспользовавшись этой минутой, Зора позвал Сади, думая оставить таверну, прежде чем адмирал успеет подняться.

К этому времени Сади удалось избавиться от одного противника, у которого сильный удар по голове отбил охоту нападать на него.

Но в ту минуту, когда он думал уже разделаться так же и со вторым матросом, дело неожиданно приняло очень дурной для него оборот.

Хозяин таверны бросился на него с диким криком.

Увидев это, Сади ловким ударом стула, все еще бывшего у него в руках, заставил второго матроса отлететь на несколько шагов и приготовился встретить нападение нового врага.

Но в эту минуту все бывшие в таверне посетители поднялись как один и бросились на Сади и Зору.

Положение обоих друзей стало в высшей степени опасным.

Выход из таверны был загорожен от них. Нападающие бросались, как дикие звери, о сопротивлений нечего было и думать, надо было отступать. Зора заметил в глубине таверны дверь и стал прилагать все усилия, чтобы пробиться к пей. Он думал, что через нее можно будет пробраться на улицу.

После нечеловеческих усилий друзьям удалось добраться до двери и, отворив ее, они бросились в открывшийся узкий проход.

В эту минуту среди нападающих, хорошо знакомых с расположением таверны, раздались крики дикой радости и торжества.

Радость их была понятна, проход вел не на улицу, а в небольшой двор, со всех сторон окруженный стенами.

Зора и Сади попали в западню, из которой не было никакой возможности выбраться.


## XIII. Помощь в нужде


Снова пришла зима, и в столице Турции установилась погода с дождем и ветром.

Темнеть начинало рано, и богатые жители Стамбула покинули свои загородные виллы на берегу Босфора.

Вечером одного прекрасного зимнего дня по широкой дороге, ведущей к Долма-Бахче, шел какой-то человек спокойным, мерным шагом. На голове его была зеленая арабская повязка, из-под которой виднелась закрывавшая лоб золотая полоса.

Двое старых турок, проходивших по дороге, при встрече с незнакомцем заметили при колеблющемся свете фонарей, тут и там мелькавших по дороге, его золотую повязку и, почтительно поклонившись ему, прошептали, прикладывая левую руку к сердцу: "Салем-Алейкум!"

Золотая Маска отвечал им поклоном головы и продолжал свой путь.

Стоявшие у дверей часовые также почтительно склонились перед незнакомцем, видя его золотую повязку.

Наконец Золотая Маска подошел к маленькому домику в парке, где год тому назад Реция нашла убежище вместе с принцем Саладином.

Теперь парк был печален и мрачен на вид. Деревья стояли обнаженные, и ветер носил по дорожкам опавшие сухие листья.

В нише стены около домика, который был уже заколочен по случаю наступления зимы, спала женщина, держа в руках ребенка.

-- Реция и ее ребенок! -- прошептал Золотая Маска, взглянув на спящую.

С этими словами Золотая Маска опустился на колени и сложил руки, как для молитвы.

Через несколько минут он поднялся и пошел назад той же дорогой, оставив около Реции хлеб, плоды и небольшую сумму денег.

Пройдя Перу, Золотая Маска вошел в Галату и остановился у деревянного домика, в котором жила Кадиджа.

Подойдя к двери, Золотая Маска постучал в нее. Но, очевидно, этот стук не был услышан, так как в доме все оставалось по-прежнему тихо.

Тогда Золотая Маска постучал еще раз и, отойдя на несколько шагов от двери, позвал Сирру глухим голосом.

В окне под крышей показалась голова Черного гнома.

-- Матери Кадиджи пет дома! -- крикнула она.

-- Я это знаю, -- отвечал Золотая Маска повелительным тоном, -- я зову тебя, а не ее.

Несмотря на темноту, Сирра узнала, кто стоит перед ней.

-- А! Это ты! -- вскричала она. -- Я сейчас иду!

С этими словами она вылезла в окно и с ловкостью кошки спустилась на маленький балкон, находящийся над входом.

-- Зачем ты звал меня? -- спросила Сирра.

-- Ступай по дороге в Долма-Бахче, -- сказал Золотая Маска, -- там около садового дворца ты найдешь Рецию с ребенком.

-- Рецию? Бедную Рецию?

-- Ступай туда и приведи ее в дом твоей матера, пусть она найдет здесь себе убежище!

-- Твои приказания для меня священны, -- отвечала Сирра, -- но позволь мне только сказать тебе, что моя мать ненавидит Рецию!

-- Я знаю это, но твоя мать теперь далеко и не может скоро вернуться. Но спеши же, ты знаешь, где найти Рецию! Спеши, ночь скоро кончится.

С этими словами Золотая Маска отошел от дома Кадиджи и пропал во мраке.

Сирра поспешно соскользнула с балкона и быстро пошла по дороге к Долма-Бахче на поиски Реции.

Между тем Реция все еще продолжала крепко спать, спрятавшись в нише стены.

Уже светало, когда она проснулась. Можно себе представить, с каким удивлением увидела она лежавшие около нее хлеб, плоды и деньги. Кто мог принести все это? Она спала так крепко, что приближение Золотой Маски не разбудило ее, и эта неожиданная помощь казалась ей теперь чем-то волшебным.

Вдруг ей послышались шаги. Со страхом, прижав к груди спавшее еще дитя, она глянула на дорогу.

Но утренний туман скрывал окрестности и мешал различать предметы. Шаги между тем все приближались, и наконец на повороте дороги показалась женщина.

Это была Сирра.

-- Как ты попала сюда, Сирра? -- вскричала с удивлением Реция. -- Как ты могла узнать, что я здесь?

-- Я видела Золотую Маску, и ом сказал мне, где я могу тебя найти, -- отвечала Сирра. -- Как я рада, что наконец нашла тебя!

-- Золотая Маска? Значит, это он принес мне и пищу, и деньги! Я еще ни разу не могла высказать своей благодарности этому таинственному человеку, который так часто помогал мне и спасал меня от опасности, он приходит и исчезает, как дух.

-- Да, Реция, ты права, и я тоже ему многим обязана! Но это не всегда один и тот же человек. Я думаю, что Золотых Масок несколько.

-- Я ничего об этом не знаю. Если их и много, то они повинуются воле одного. Все они одинаково добры и благородны.

-- Я пришла сюда, чтобы позвать тебя в наш дом в Галате.

-- В ваш дом, Сирра? -- спросила с удивлением Реция. -- Разве твоей матери там нет?

-- Нет, Реция, ее нет дома, и она долго не вернется, так сказал мне Золотая Маска, он же и велел позвать тебя к нам.

-- О! В таком случае я иду с тобой!

Сирра взяла на руки дремавшего еще ребенка и покрыла его поцелуями. Затем они двинулись в путь по направлению к далекой Галате, и по дороге Реция рассказала своей спутнице, какую нужду и лишения вынесла она за последнее время.

Было уже совсем светло, когда они достигли дома Кадиджи.

-- Знаешь, где я теперь живу? -- спросила Сирра. -- Там, наверху, под крышей, -- продолжала она, указывая на небольшое окно под самой крышей старого дома.

-- Ты возьмешь меня к себе наверх, -- сказала Реция, -- тогда нас никто не побеспокоит.

-- Подожди здесь немного. Мать заперла дом, когда уходила, но дома есть ключи, которые, я думаю, могут подойти к двери. Ты ведь не можешь карабкаться, как я.

С этими словами Сирра вскарабкалась на балкон и исчезла в узком отверстии окна.

Через несколько минут за дверью послышался звон ключей. Черный гном скоро нашла подходящий ключ, и дверь отворилась.

Таким образом, по странной игре случая Реция нашла убежище в доме своего злейшего врага. Но что если старая гадалка скоро вернется назад?

Эта мысль пришла в голову Реции, и она сообщила ее Сирре.

-- О! Будь спокойна, моя дорогая Реция, -- сказала с дружеской улыбкой Черный гном. -- Золотая Маска охраняет нас и не покинет в минуту опасности!

-- Да, ты права, Сирра, я и забыла об этом благородном, таинственном покровителе, -- сказала Реция, поднимаясь вслед за Сиррой на второй этаж дома по узкой и темной деревянной лестнице.

-- Мать сюда никогда не ходит, -- сказала Сирра, входя в маленькую комнату под самой крышей. -- Она поднимается иногда наверх, чтобы порыться в старье, которое здесь хранится, но никогда не заглядывает в эту пустую комнату.

-- Что у тебя там лежит около стены? -- спросила Реция, глаза которой еще не привыкли к полумраку, царившему в комнате.

-- Это моя постель, -- отвечала Сирра. -- Правда, она сделана из соломы и морской травы, но ее будет достаточно для нас обеих. Тут есть и одеяло.

Утомленная продолжительной ходьбой Реция опустилась на солому, Сирра села около нее, и они начали разговаривать и рассказывать друг другу, что случилось с каждой из них в последнее время. Они говорили о смерти старой Ганнифы, о преступлении, совершенном Лаццаро, и о защите, оказанной ему Мансуром-эфенди, а также об ужасных часах, которые Сирра провела у черкеса-палача.

Несколько дней прошло в полном покое. Реция оставалась постоянно наверху, и только Сирра иногда оставляла дом.

Однажды, когда Реция вышла на балкон, чтобы подышать чистым и свежим морским воздухом, ей бросилась в глаза проплывавшая невдалеке великолепная яхта.

Может быть, она и не обратила бы на эту яхту особого внимания, если бы ее не поразило то обстоятельство, что два человека, стоявшие на палубе, смотрели на нее и оживленно о чем-то разговаривали.

Яхта плыла по направлению к Константинополю и скоро исчезла из глаз Реции.

Вскоре вернулась Сирра, уходившая ненадолго из дома.

-- Ты видела эту красивую яхту, которая недавно проплыла мимо нас? -- спросила Сирра.

-- Да, Сирра, чья она?

-- Бруссы, богатого торговца невольниками.

-- Значит, это он, должно быть, стоял на палубе? -- спросила в беспокойстве Реция, вспоминая слова жены башмачника-перса.

-- Ты говоришь про одного из тех, кто стоял на палубе? Я не могла разглядеть их, но мне показалось, что один был одет в ливрею слуг принца Юссуфа, -- отвечала Сирра. -- Брусса, должно быть, привез невольниц, и принц захотел купить одну из них.

-- Не знаю отчего, но мне вдруг сделалось страшно, -- сказала Реция. -- Я предчувствую, что мне грозит какая-то опасность.

-- О, не бойся ничего, моя дорогая Реция, -- возразила Сирра. -- Кому придет в голову искать тебя здесь? Под крышей этого дома ты больше в безопасности, чем где-либо в другом месте.

-- Я боюсь не за себя, а за мое дитя, за моего маленького Сади, который будет живым портретом отца! -- прибавила Реция. -- Я уже привыкла к ударам судьбы и готова теперь ко всему. Но меня страшит мысль, что какое-нибудь несчастье может разлучить меня с моим мальчиком. О, я не перенесу этого!

Вечером, когда Реция и Сирра давно уже спали, к берегу недалеко от дома Кадиджи подошла лодка. Из нее вышел толстый турок, богато одетый и со множеством колец на руках.

На всей его фигуре лежал отпечаток напыщенной гордости, характеризующей выскочек.

Вслед за ним из лодки вышли еще двое, один из них был, очевидно, раб толстого турка, а другой носил ливрею слуг принца Юссуфа.

-- Джем! Это и есть дом галатской гадалки, о которой ты мне говорил? -- спросил турок своего раба.

С этими словами Брусса, так как это был не кто иной, как торговец невольниками, указал пальцем на дом Кадиджи.

-- Да, господин, это ее дом! -- отвечал раб.

-- Тут-то ты и видел красивую женщину?

-- Да, она стояла тут на балконе. У ней на руках был, как мне показалось, ребенок. Впрочем, этого я не мог хорошо разглядеть.

-- Но хорошо ли ты видел женщину?

-- Да, господин, она прекрасна, как роза! Ее глаза блестели, как звезды! -- отвечал Джем.

-- А ты, Фазиль, узнал ее? -- спросил Брусса другого своего спутника.

-- Да, я узнал ее, это была Реция, красавица Реция, к которой мой господин давно уже чувствует любовь.

-- Принц не мог найти ее?

-- Да, насколько я знаю, все его поиски были безуспешны. Но я уверен, что принц все еще любит ее, и, чтобы обладать ею, не остановится ни перед чем.

-- В таком случае необходимо захватить эту женщину, чтобы оказать услугу принцу.

-- За которую он щедро вознаградит! Принц не пожалеет денег!.. А ведь если бы не я, ты ничего не знал бы о прекрасной Реции, -- заметил Фазиль.

-- Другими словами это значит: "Брусса, заплати мне за мою помощь!" Не так ли?

Джем и Фазиль засмеялись.

-- Да, -- сказал последний, -- я думаю, что мне перепадет что-нибудь.

-- Будь спокоен на этот счет, но только ты должен, разумеется, помочь мне овладеть Рецией.

-- Для этого-то я и здесь, Брусса! Джем и я, мы проберемся в дом и похитим красавицу.

-- А если старая гадалка станет шуметь и поднимет тревогу?

-- Тогда мы ее свяжем! В темноте она нас не узнает, да если бы даже и узнала, то и тогда тебе нечего бояться, так как ты исполнишь сердечное желание принца, и он не откажет тебе в защите.

-- Эта женщина должна быть довольна! -- заметил Джем. -- Сколько других желали бы быть на ее месте! Все будут ей завидовать.

-- Ступайте же за ней, -- сказал Брусса, -- я буду ждать вас в лодке.

Джем и Фазиль повиновались и осторожно направились к дому гадалки.

Когда дело шло о выгоде, оба они не имели себе равных по ловкости и решительности.

Дверь дома Кадиджи была заперта, но дерево, из которого она была сделана, было так старо, что Джем без труда одним напором плеча сломал ее. Шум был невелик, ни Реция, ни Сирра не проснулись.

Войдя в дом, Фазиль и Джем зажгли маленькую лампу и тщательно осмотрели весь нижний этаж дома.

-- Старухи дома нет, -- заметил Фазиль, -- но Реция должна быть тут.

-- Я видел ее на балконе, -- сказал Джем, -- наверное, она живет наверху, под крышей. Надо подняться туда.

-- Хорошо, оставь лампу здесь и пойдем как можно тише.

Сирра и Реция спали крепким сном, не подозревая о приближении опасности.

В маленькой комнатке под крышей было почти совсем темно, так как свет мог проникать в нее только через узкое отверстие в стене.

Осторожно поднявшись по лестнице, Фазиль и Джем проникли в тесную комнату под крышей, и Джем, глаза которого уже привыкли к темноте, тотчас же заметил спящих.

Джем указал на Рецию и на себя, потом на Сирру и на Фазиля.

Фазиль кивнул головой в знак согласия, и оба осторожно подкрались к своим жертвам.

Послышались слабый крик и шум короткой борьбы.

Реция и Сирра были связаны прежде, чем они успели прийти в себя. Затем им завязали рты, чтобы их крики не привлекли внимания. Сирру и ребенка бросили на солому, а пораженную ужасом Рецию перенесли в лодку, которая тотчас отплыла от берега.


## XIV. Ужасная ночь


Как мы уже видели, ужас объял Мансура и его спутников, когда обрушились камни со свода, потрясенного взрывом.

Мансур опомнился первым, и к нему быстро вернулось его обычное присутствие духа.

Осмотрев разрушение, причиненное обвалом, он подумал, что можно будет при помощи дервишей разобрать камни, закрывавшие проход, и проложить дорогу на свободу.

Но он не знал всей величины опасности.

Он не видел, что весь проход был завален камнями, далеко превосходящими величиной те, которые лежали внутри пирамиды.

-- Надо приниматься за работу! -- сказал Мансур-эфенди, обращаясь к дервишам. -- Возьмите ломы и попытайтесь разобрать камни, завалившие выход.

В то время как дервиши и Лаццаро при свете двух ламп начали порученную им работу, сам Мансур, взяв третью лампу, направился в глубь пирамиды.

На том месте, где прежде был камень, падение которого вызвало обвал, зияло темное отверстие. Было очевидно, что дальше находились другие камеры пирамиды.

Мансур заглянул в отверстие и увидел, что там было довольно большое пространство, в котором стояли каменные саркофаги.

Не там ли были скрыты сокровища калифов? Мансур не сомневался, что он нашел путь к сокровищам, все поиски которого были до сих пор бесплодны, потому что никто или не решался взорвать стену, или эта мысль просто никому не приходила в голову.

Он мечтал уже о том, каких огромных успехов достигнет он в исполнении своих планов благодаря обладанию этими неизмеримыми богатствами.

Вдруг ему пришла в голову мысль -- что если Кадиджа и Лаццаро найдут смерть внутри пирамиды? Их помощь становилась теперь бесполезной, и в то же время они были опасны, так как знали о существовании сокровищ.

Но как этого достичь? Их не могли задавить камни, так как больше уже ничего не сыпалось со сводов и никакая сила на свете не могла принудить дервишей заложить новую мину.

В эту минуту к Мансуру подошел один из дервишей.

-- Пойди и взгляни сам, мудрый Баба-Мансур, -- сказал он, -- обломки камней засыпали весь проход, кажется, там все обрушилось!

Искаженное ужасом лицо дервиша показывало, какое отчаяние и страх овладели спутниками Мансура-эфенди.

-- Отчего ты дрожишь? -- спросил Мансур.

-- О, мудрый и могущественный Баба-Мансур, мы погибли! Ничто не может спасти нас!

-- Чего ты боишься? -- продолжал Мансур. -- Ты боишься смерти, маловерный?

-- Не гневайся на меня, великий шейх! Я боюсь не смерти, но жизни до смерти.

-- Что хочешь ты этим сказать?

-- Мы отделены от всего света, мудрый шейх, и даже твоя воля будет не в силах уничтожить завал, преграждающий нам путь к спасению. Мы обречены на медленную смерть от голода и жажды. Я не боюсь смерти, но дрожу при мысли о предсмертных мучениях, которые нам предстоят!

Мансур не ответил ни слова и, схватив свою лампу, пошел к заваленному проходу.

Там, около камней, неподвижно стояли дервиши, бросившие в отчаянии свою работу.

-- А! Это ты! -- вскричал в смертельном страхе Лаццаро, видя подходящего Мансура. -- Ты мудр, ты всемогущ! Покажи же нам теперь свое могущество, спаси нас из этой могилы, где мы похоронены заживо!

-- Да, помоги нам, спаси нас! -- кричала старая гадалка. -- Мы не хотим гибнуть здесь! Мы хотам жить!

-- Что значат эти безумные речи? -- суровым тоном спросил Мансур. -- Разве я не с вами?

-- Что нам за польза в том, что ты тоже похоронен с нами. Умирай! Но мы хотим, мы должны жить! -- кричала обезумевшая от страха Кадиджа и, выхватив лом из рук одного из дервишей, бросилась к груде камней с криком: "За мной! Помогайте! Надо вынуть эти камни! Сюда!"

Грек последовал примеру Кадиджи, но дервиши остались на своих местах, ожидая приказаний Шейха-уль-Ислама. Они не дошли еще до такого отчаяния, когда человек перестает быть человеком, и среди них сохранялась еще дисциплина.

Они пока готовы были повиноваться тому, кого они так долго считали своим верховным начальником.

Мансур все еще не представлял всей опасности, грозившей ему и его спутникам, он думал, что удастся легко расчистить выход. Поэтому все его мысли были сосредоточены на сокровищах, и он хотел во что бы то ни стало осмотреть всю внутренность пирамиды. Время показалось ему удобным для поисков, так как все его спутники думали сейчас только о спасении и можно было легко уйти от них незамеченным.

-- Ступайте, -- приказал он, -- возьмите ломы и старайтесь расчистить выход. Если каждый будет исполнять свой долг, мы скоро будем на свободе.

Дервиши бросились исполнять волю своего повелителя, а тот снова взял лампу и направился в глубь пирамиды, где находилось отверстие в стене.

Отверстие было довольно велико, так что Мансур без труда пролез в него.

Подняв над головой лампу, Мансур огляделся вокруг: так же, как и в первой камере, здесь стояли посередине два каменных гроба с мумиями.

Было очевидно, что сокровища, если только они скрыты в пирамиде, должны находиться именно здесь, так как ничто не указывало, что дальше есть еще камеры.

Но здесь не было ничего. Тогда взгляды Мансура упали на каменные гробы. Не в них ли скрыты сокровища Абассидов? Может быть, они находятся под мумиями?

Эта мысль мелькнула в голове Мансура, и, бросившись к гробам, он начал осматривать их с лихорадочной поспешностью.

Не довольствуясь осмотром, он принялся шарить руками в гробах, не обращая внимания на мумии. Вдруг ему бросился в глаза лежавший на дне гроба пожелтевший от времени лист бумаги.

Он поспешно схватил его и прочитал следующие слова, написанные на арабском языке:

"Ты ищешь напрасно, корыстолюбец! Сокровища калифов лежат не здесь. Уже многие искали их раньше тебя и заплатили жизнью за свою жадность! Беги!

Альманзор, последний потомок Абассидов".

Мансур стоял, как пораженный громом, и с ужасом, смешанным с изумлением, смотрел на письмо. Как!? Значит, старый толкователь Корана, которого он считал мертвым, еще жив? Он успел, значит, перенести сокровища в безопасное место!

Итак, Мансур и его спутники напрасно подвергались опасностям, все их труды и усилия были напрасны!

Но где же мог быть Альманзор? Где он скрывается?

Вдруг послышался крик ужаса и отчаяния, глухой стук, и затем все стихло.

Что случилось?

Бумага выпала из рук Мансура и, схватив лампу, он бросился назад в первую камеру пирамиды.

Там царила глубокая тишина, прерываемая только тихими стонами.

Дервиши больше не работали, а стояли молча, столпившись все вместе.

-- Что случилось? -- сурово спросил Мансур-эфенди.

-- Взгляни, мудрый и могущественный Баба-Мансур! -- ответил один из дервишей. -- Случилось ужасное несчастье! Со свода упал большой камень, ранил твоего слугу и убил старую гадалку!

В ту же минуту Мансуру бросилась в глаза Кадиджа, лежавшая в луже крови, почти совсем раздавленная каменной глыбой. Это был уже труп! Ее агония длилась всего несколько секунд.

Рядом с ней лежал, стеная, грек, но он был скорее испуган, чем ушиблен. Камень только слегка задел его при падении.

Часть желания Мансура исполнилась. На свете стало одним человеком меньше, знавшим о сокровищах, которые Мансур все еще надеялся отыскать, несмотря на найденную им бумагу.

Но в эту минуту близкая опасность заставила его забыть на время о сокровищах.

Только тут Мансур понял всю опасность, которая грозила ему и его спутникам.

Дервиши с отчаянием в голосе сообщили ему, что весь проход завален камнями, вытащить которые нет никакой возможности, так как едва пошевелят один, как сверху осыпается еще несколько.

-- Ты не ранен? -- спросил Мансур лежавшего без движения Лаццаро.

-- Я сам еще этого не знаю, господин! -- отвечал грек слабым голосом. -- Мы все погибли! Все, и ты тоже!

-- Вы говорите, что нельзя разобрать камни? -- сказал Мансур, обращаясь к дервишам.

-- Взгляни сам, мудрый Баба-Мансур! -- вскричали они. -- Камни лежат грудой и грозят убить каждого, кто осмелится их тронуть. Нет больше никакой надежды! Мы погибли!

-- Камни не могут падать вечно! -- сказал Мансур твердым голосом. -- Мы должны разбирать их, пока ничего больше не будет осыпаться.

-- Все напрасно! -- возразил один из дервишей. -- Даже если нам и удастся после долгих трудов и усилий вынуть некоторые камни, все-таки...

-- Ни слова больше! -- вскричал гневно Мансур. -- А что будет, если вы станете сидеть сложа руки? Знаете ли вы, что вам не избежать тогда голодной смерти!

-- И здесь смерть тоже неизбежна! -- мрачно сказал один из дервишей. -- Смотри, старая гадалка плавает в крови!

Мансур невольно вздрогнул. Он видел, что его послушные слуги, его рабы, переставали повиноваться ему и думали только о спасении своей жизни.

-- А, неверные собаки! -- вскричал он. -- Разве вы не знаете, что всегда должны быть готовы умереть без ропота, если на то будет моя воля!

-- Разве ты не мудрый Баба-Мансур? -- сказал один из дервишей, которому отчаяние и безысходность давали мужество смотреть без страха в лицо повелителя. -- Разве ты не могущественный Баба-Мансур? Если ты так мудр и могуч, то помоги нам и спаси нас от гибели!

-- Я приказываю вам взять снова ваши ломы! -- вскричал Мансур. -- Кто хочет спастись, пусть следует за мной!

С этими словами он схватил лом и бросился сам к груде камней, преграждавших выход.

Дервиши последовали его примеру, и даже Лаццаро присоединился к ним, убедившись, что он не ранен и даже не ушиблен.

Наконец после продолжительной и тяжелой работы удалось отодвинуть один большой камень, не вызвав нового обвала, затем другой, третий, но тут силы работавших истощились, а голод и жажда начали мучить их.

Мрачное отчаяние овладело спутниками Мансура. Они ясно видели, что работа им не по силам и что им не удастся расчистить весь проход. Усталость давала уже себя знать, и нечем было подкрепить упавшие силы, так как у них не было никакой пищи.

Прошел еще день, и лампы одна за другой потухли. Воцарился глубокий мрак, еще более усиливавший отчаяние заживо похороненных.

На третий день голод и жажда достигли высшей степени, так как кончилась вся вода, бывшая в дорожных фляжках дервишей.

Безумие овладело дервишами, дикие крики и вопля перемешивались с громкими молитвами. Выкрикивая все девяносто девять свойств Аллаха, они просили его даровать им хлеба и воды.

Наконец голод вынудил Лаццаро и некоторых дервишей переступить границу, отделяющую людей от зверей. Они решились утолить свой голод мясом мертвой Кадиджи.

Один Мансур не принимал участия в этом каннибальском пиршестве. Он страдал не менее других, но его железная воля давала ему силы молча выносить страдания. Кроме того, он нашел у себя в кармане несколько фиников, которыми мог отчасти утолить голод, но зато жажда стала мучить его все больше.

На шестой день, когда мучения от голода и жажды стали невыносимыми, Мансур созвал своих спутников.

-- Очень возможно, -- сказал он, -- что мулла в Дамиетте, который знает о нашей поездке, видя, что мы не возвращаемся, пошлет на поиски нас. Но кто знает, когда придет эта помощь! Я слышу ваши крики отчаяния, я сам чувствую, что если мы скоро не найдем пищи я питья, то все погибнем. Поэтому один из нас должен принести себя в жертву для спасения других. Его мясо и кровь сохранят нам жизнь!

-- Да, ты прав! Один из нас должен пожертвовать собой! -- закричали с дикой радостью спутники Мансура, в которых не было уже ничего человеческого: голод и жажда превратили их в диких зверей.

-- Вы все, значит, согласны, -- продолжал Мансур. -- Хорошо, здесь есть заряженный револьвер, тот, кому придется умереть, может при помощи его лишить себя жизни. Но теперь остается решить, кто должен принести себя в жертву?

-- Мы должны бросить жребий! -- закричали дервиши. -- Да, жребий! Пусть жребий решит это!

-- Мы не можем бросать жребий, -- возразил Мансур, -- здесь слишком темно. Я предлагаю другой способ. Один из нас пусть ловит других, и тот, кто по велению судьбы будет пойман, и будет убит.

-- Да, да! Ты прав, Баба-Мансур, пусть будет так, но никто не должен быть исключен, и ты, и грек должны тоже участвовать в этом.

-- Разве мы не здесь? Мы не можем никуда бежать: перед смертью все равны! Пусть сегодня Лаццаро будет отыскивать жертву!

Дервиши согласились с этим, и началась ужасная охота за людьми.

Воцарилась мертвая тишина: каждый боялся пошевелиться, чтобы не выдать своего убежища. Слышны были только легкие шаги грека, отыскивавшего жертву.

План Мансура был хорошо продуман. Назначая Лаццаро, он знал, что тот подвергается такой же точно опасности, как и жертва, которую он схватит.

По всей вероятности, произойдет борьба, так как всякому дорога жизнь, и неизвестно, кто выйдет из нее победителем: схвативший или схваченный.

Мясо побежденного послужило бы пищей остальным, которые не стали бы разбирать, кто побежденный и кто победитель.

Прошло несколько томительных минут.

Вдруг Лаццаро начал приближаться к каменным гробам, на одном из которых сидел Шейх-уль-Ислам.

Несмотря на все свое хладнокровие, Мансур невольно почувствовал, что холодный пот выступил у него на лбу.

Но его опасения были напрасны. Не его схватили руки грека. Кто-то из дервишей, думая, что Лаццаро не посмеет схватить своего господина, стал вблизи последнего, рассчитывая таким образом быть в безопасности.

Во мраке началась отчаянная борьба не на жизнь, а на смерть. Пойманный дервиш прилагал все усилия, чтобы вырваться из цепких рук Лаццаро, державшего его, как железными щипцами.

Кто борется с греком? Кто победит? Кто послужит пищей обезумевшим от голода? Темнота скрывала все.


## XV. Бумага под номером 713


Австрийский посланник в Лондоне давал большой обед, на который был приглашен весь дипломатический корпус.

Граф Бейст прилагал все усилия, чтобы достойным образом принять своих гостей, и к концу обеда благодаря шампанскому разговор сделался чрезвычайно оживленным.

На одном конце стола сидели маршал Грант, маркиз де Вилэн -- французский посланник -- и герцог Норфольк.

Между ними завязался разговор о красавицах Лондона, о светилах оперы и балета, и наконец маршал заметил, что он любит первую красавицу Лондона и пользуется взаимностью.

-- О, позвольте, маршал! Я оспариваю ваши слова, -- заметил с улыбкой герцог.

-- Оспариваете?

-- Я могу утверждать, что красивейшая женщина Лондона принадлежит мне.

-- Извините, господа, -- вмешался маркиз, -- позвольте и мне вставить слово. Я думаю, вы хорошо знаете мой вкус. Я знаю в Лондоне одну даму, расположением которой я имею счастье пользоваться, я могу признать ее первой красавицей Лондона.

-- Значит, вы оспариваете, маркиз, что моя дама превосходит всех красотой? -- спросил герцог Норфольк.

-- Значит, вы сомневаетесь и в моем вкусе? -- прибавил маршал.

-- Я вижу, -- сказал с улыбкой маркиз, -- что каждый из нас считает свою даму красивейшей. Очень легко решить, кто из нас прав. Выслушайте мое предложение.

-- Я готов держать какое угодно пари! -- вскричал маршал.

-- Ия тоже, конечно, -- заметил герцог, уверенный в победе.

-- Я предлагаю пригласить в одно и то же место наших дам, и тогда спор наш решится, -- сказал маркиз.

-- Согласен! -- вскричал маршал.

-- Один вопрос, маркиз, -- сказал герцог, обращаясь к французу. -- Где вы думаете устроить это свидание?

-- Сегодня вечером в опере! Что скажете вы о моем предложении?

-- Я думаю, что оно вполне выполнимо, -- ответил герцог. -- Сейчас скоро восемь часов, двух часов будет, я думаю, достаточно, чтобы все устроить.

Впрочем, в душе герцог был не вполне спокоен, так как он был в несколько натянутых отношениях со своей дамой.

Он уже давно раскаивался, что отказал ей в ее оригинальной просьбе, и велел уже принести бумагу под номером семьсот тринадцать, чтобы рассмотреть ее и обдумать, нельзя ли будет пожертвовать ею для заключения мира.

Обед уже кончился, и маршал Грант, не теряя времени, встал из-за стола, чтобы написать записку своей даме, прося ее приехать в оперу.

Его соперники последовали его примеру, причем герцог в своей записке выразил желание исполнить просьбу своей дамы касательно одной известной бумаги.

Послав записки, все трое успокоились, вполне уверенные каждый в своей победе.

Когда слуга маршала Гранта принес Саре Страдфорд любезное приглашение приехать в оперу, она вспомнила, что не пробовала еще достать важную для нее бумагу через маршала, поэтому она тотчас же решила воспользоваться удобной минутой.

"Я буду, маршал!" -- эти слова без всякой подписи стояли на записке, которую Сара дала посланному для передачи маршалу.

Через несколько минут явился слуга маркиза де Вилэн также с приглашением в оперу.

Ответ был тот же: "Я буду!" -- и тоже без подписи.

Наконец явился и посланный герцога.

Насмешливая улыбка скользнула по лицу Сары, когда она увидела третье приглашение. Но когда она прочитала, что бумага, которую она просила, уже лежит на письменном столе герцога, ее глаза блеснули странным огнем, и она велела позвать слугу, принесшего письмо.

-- Когда герцог написал это письма? -- спросила Сара, когда тот вошел.

-- Полчаса назад, миледи!

-- Герцог у себя дома?

-- Нет, миледи, его светлость на обеде у австрийского посланника.

-- Там он и написал это письмо?

-- Точно так, миледи!

-- Кто еще был на обеде?

Слуга назвал несколько имен, в том числе маркиза де Вилэн и маршала.

Узнав это, Сара угадала все остальное. Ее гордость возмутилась при мысли, что она должна удовлетворять желание, внушенное вином людям, которых она привыкла видеть у своих ног.

-- Подождите, великие дипломаты! -- прошептала с саркастической улыбкой Сара, отослав слугу герцога с запиской, в которой, как и в двух первых, стояло: "Я буду!"

-- О, сегодня я перехитрю вас! -- продолжала она. -- Игра должна наконец кончиться! Сегодня у меня будет бумага, которая так нужна Зоре.

Поспешно одевшись, Сара велела заложить экипаж и поехала к герцогу Норфольку.

Как она и предвидела, герцога не было дома, по всей вероятности, он решил отправиться в оперу прямо с обеда.

Это обстоятельство благоприятствовало, как нельзя более, планам Сары. Она выразила желание войти в кабинет герцога, чтобы написать ему записку. Прислуга, знавшая хорошо леди Страдфорд, не посмела противиться.

Войдя в кабинет, Сара подошла к письменному столу и стала разглядывать лежавшие на нем бумаги.

Торжествующая улыбка скользнула но губам Сары, драгоценная бумага была в ее руках!

Схватив поспешно карандаш и лист бумаги, она начала переписывать содержание документа, имевшего для Турции такое важное значение.

Что если бы в эту минуту вернулся герцог? Эта мысль нисколько не смущала Сару. Она спокойно переписала бумагу и, положив ее на старое место, спрятала копию у себя на груди.

Затем она сняла с себя богатый бриллиантовый убор, подарок герцога, и положила его также на стол, рядом с запиской, на которой написала два слова: "Моей преемнице!"

Сделав это, она вышла из кабинета герцога и, сев в карету, велела везти себя в оперу.

-- Герцог -- лисица! -- прошептала она, когда экипаж тронулся с места. -- Он хотел привлечь меня обещанием отдать эту бумагу, которой он никогда не решился бы пожертвовать. Но теперь он увидит, что я его перехитрила!

Через несколько минут Сара входила уже в свою ложу, в которой она часто принимала своих многочисленных поклонников.

В находившейся напротив ложе сидели в нетерпеливом ожидании герцог, маркиз и маршал.

Герцог бросил гордый, торжествующий взгляд на маршала, невольное движение которого при виде Сары он счел за выражение удивления и восхищения. Маршал также увидел Сару и улыбнулся, будучи вполне уверен в победе.

-- Ну, что вы теперь скажете? -- спросил герцог, обращаясь к маршалу.

-- Я удивляюсь, -- отвечал тот, -- отчего не явились еще ваши дамы?

-- Как? Что вы говорите? -- вскричал герцог.

-- Жаль, что ваши дамы не приехали! -- заметил маркиз. -- Что вы скажете о моем вкусе?

-- Но ведь в ложе напротив нас сидит леди Страдфорд. Что вы скажете о моем вкусе? -- спросил герцог.

-- Леди Страдфорд и есть та дама, о которой я вам говорил, -- сказал маршал.

Все трое взглянули друг на друга с выражением глубочайшего изумления.

-- Мне кажется, что я понял, в чем дело, -- заметил с улыбкой маркиз. -- Нам очень легко решить наш спор, так как мы все трое думали про одну и ту же особу.

-- Как? И вы тоже думали о леди Страдфорд? -- спросил озадаченный маршал.

-- Конечно, о леди Страдфорд, -- ответил герцог.

-- Значит, между нами царствует полнейшее единодушие, -- засмеялся маркиз.

-- И ни один из нас не знал ничего об остальных! -- вскричал маршал. -- Право, я начинаю думать, что эта прекрасная дочь Альбиона -- великолепный дипломат.

Герцог вспомнил в эту минуту о бумаге под номером семьсот тринадцать и, поспешно оставив оперу, вернулся домой.

На письменном столе в кабинете он нашел доказательство недавнего визита Сары, неприятно его поразившее, так как оно означало, что между ними все кончено.


## XVI. Убийство консулов в Салониках


В пятницу вечером 5 мая 1876 года по тенистой дороге недалеко от железнодорожной станции в Салониках{Город Салоники лежит в глубине бухты Эгейского моря. В нем насчитывается до семидесяти тысяч жителей, из которых более половины христиане. Окрестное население греческое, далее же, в глубь страны, живут болгары.} шли два путника.

Один из них был одет очень бедно, почти в лохмотья. Его руки и ноги, загорелые от солнца, были обнажены, голову покрывала старая белая чалма.

Его спутник был одет почти так же бедно, только вместо белой чалмы он носил зеленую, из-под которой виднелась золотая повязка, закрывавшая часть лба.

-- Они не хотели слушать моих предостережений и были разбиты. Алабасса же поплатился жизнью за свои преступления, -- сказал первый путник -- старик с седой бородой, обращаясь к Золотой Маске.

Это был не кто иной, как старый заклинатель змей Абунеца.

-- Уже давно, -- продолжал ом, -- я хожу по стране, стараясь всюду тушить пламя восстаний, которое раздувают приспешники Мансура. Но этого мне не удалось достичь, восстания принимают угрожающие размеры. Сербы поднимаются на защиту своих единоверцев.

-- Все братья попытаются отвратить несчастье, мудрый Бейлер-беги, -- отвечал Золотая Маска глухим голосом. -- Но фанатизм слишком раздут, и успех увенчал все происки Мансура.

-- Я иду сегодня в Салоники, брат мой, потому что и здесь сегодня должны начаться беспорядки.

-- Ты говоришь о деле болгарской девушки Варды? Да, и это тоже подстроено Мансуром. Я тоже иду туда, чтобы помешать кровопролитию, и теперь вижу, что и ты думаешь о том же.

-- Мы служим одному общему делу, брат Хункиар. С тех пор как я оставил пирамиду Эль-Тей, все мои усилия направлены на служение нашему девизу: "Все люди -- братья!" Для этого я снял знаки нашего братства и сделался заклинателем змей, чтобы легче добиваться своей цели. В Каире я купил змей, и старый перс выучил меня искусству заклинателя.

-- Твою неутомимую деятельность, твою мудрость прославляют все беги, -- сказал Золотая Маска, почтительно склоняясь перед Абунецой.

-- Ты идешь, чтобы помешать восстанию вспыхнуть в Салониках, беги Хункиар. Оставь мне это дело, а сам ступай дальше. Агенты Мансура и здесь не оставались в бездействии, и достаточно малейшего повода, чтобы начались большие беспорядки!

-- Я знаю только, что болгарка Варда, которая живет в деревне недалеко от города, любит одного молодого турка и ради него готова отречься от своей веры.

-- В деревне образовались две враждебные партии! Христиане и магометане угрожают друг другу, и сегодня вечером все должно решиться.

-- Сегодня вечером?

-- Да, магометане похитили Варду из дома ее родных, которые не соглашались на переход ее в другую веру, и сегодня вечером привезут ее в Салоники. Эта девушка -- жертва обмана, который придуман Мансуром. Турок, которого она любит, презренный помощник Мансура, и Варда будет отведена в гарем Эмира", эфенди.

Девушка легко позволила себя уговорить отречься от своей веры, но ее родные поняли бесчестную игру, поэтому-то агенты Мансура и похитили ее из дома ее родных. Напрасно те жаловались на это насилие, их просьбы остались без всяких последствий. Это разозлило христиан, и теперь может вспыхнуть восстание. Сегодня вечером магометане привезут Варду в Салоники.

-- Взгляни, мудрый Бейлер-беги, -- сказал Золотая Маска, указывая на видневшуюся вдали железнодорожную станцию, около которой собралась толпа народа. -- Уже началось!

-- Христиане в Салониках узнали о похищении девушки, -- продолжал Абунеца, -- и хотят силой отнять ее у турок. Для этого-то они и собрались около станции. Наступает решительная минута, брат Хункиар, спеши в город и предупреди там всех о предстоящих беспорядках. Я сам смешаюсь с толпой, чтобы предупредить кровопролитие, если это будет возможно. Ступай же, брат, спеши исполнить, что велит тебе долг.

-- Будь благословен, благородный Бейлер-беги! Много нам предстоит еще труда для защиты несчастных жертв религиозной ненависти. Аллах с тобой и всеми нами! Аллах есть любовь!

-- Все люди -- братья! -- прибавил Абунеца, и путники расстались. Золотая Маска направился в глубь городских улиц, а заклинатель змей поспешил к станции.

Несколько сотен болгар собрались уже там в ожидании поезда, и повсюду слышались уuрожаюшие речи.

В ту минуту, когда свисток локомотива возвестил о приближении поезда, мимо станции проезжал американский консул Ходжи, родом болгарин. Узнав о причине сборища толпы, он вышел из кареты и бросился к станции.

Там в это время готовилось произойти первое столкновение враждебных партий. Турки привезли одетую уже по-турецки Варду, а христиане хотели отнять ее у них.

В это мгновение среди спорящих появился старый заклинатель змей.

-- Слушайте! -- закричал он. -- Выслушайте мой совет! Не следуйте уговорам дервишей! Они хотят посеять между вами раздор!

Наиболее благоразумные из толпы остановились, но, к несчастью, американский консул бросился в эту минуту с несколькими болгарами на спутников Варды, чтобы отнять у них девушку и посадить в карету консула, чтобы отвезти ее в его дом.

-- Остановитесь! -- крикнул Абунеца болгарам. -- Отведите девушку в дом губернатора, пусть он во всем разберется. Не дайте восторжествовать фанатикам-дервишам!

Дикий крик заглушил этот предостерегающий гjлос.

Спутники американского консула схватили Варду и, посадив в карету, поспешно увезли со станции.

Уже готова была начаться свалка, но Абунеце после нечеловеческих усилий удалось уговорить толпу мирно разойтись.

Но на другой день поднялась буря, которую не мог унять таинственный предводитель Золотых Масок. Мрачное, демоническое могущество Мансура победило!

Около полудня в мечетях собрались толпы народа, которые двинулись к дому губернатора требовать выдачи Варды.

Губернатор обещал исполнить это требование, и толпа рассеялась.

По непонятной причине или, может быть, с умыслом губернатор не принял никаких мер для восстановления порядка. Вместо того он послал узнать, где находится Варда.

Через несколько часов толпа снова собралась в главной мечети и около нее. Фанатические муллы и дервиши разжигали религиозную вражду и говорили, что для всех мусульман будет позором, если девушка-мусульманка останется во власти гяуров.

Эти слова оказали сильное действие на толпу. Волнение достигло высшей степени, слышались яростные крики и угрозы. Фанатики клялись истребить всех неверных.

Только тут решился губернатор принять строгие меры и для этого послал за матросами двух турецких военных судов, стоявших в гавани, и велел собрать солдат.

Но что значила против разъяренной толпы эта горсть солдат, да еще турецких!

Кроме того, и они пришли слишком поздно: нечаянно или с умыслом -- это осталось невыясненным.

Германский консул Аббош, узнав об угрожающем настроении магометан, отправился в мечеть вместе со своим зятем, французским консулом Муленом, думая личным влиянием подействовать на толпу и уговорить ее разойтись.

Но консулы не подумали, что чернь была в высшей степени возбуждена агентами Мансура, что слепая ярость и религиозная ненависть так овладели ею, что никакая сила на свете не могла предотвратить кровопролитие.

Едва толпа увидела их, как они были окружены бешеными фанатиками и затащены в мечеть, где их ожидала смерть. Напрасно, узнав об этом, губернатор и кади Салоник бросились в мечеть, чтобы восстановить порядок и успокоить возбужденные умы, напрасно Абунеца пытался образумить бешеных фанатиков.

Все было напрасно! Разъяренные мусульмане бросились с кинжалами в руках на обоих консулов и убили их!

Тогда только пришли войска, которых требовал губернатор, но было уже поздно!

Вследствие энергичных требований всех держав было произведено строгое следствие, главные виновники были наказаны.

Тела жертв были торжественно похоронены с воинскими почестями, по все это не могло возвратить жизнь погибшим, не могло смыть пролитую кровь!


## XVII. Великий визирь Сади-Раман-паша


Мы оставили Сади и Зору в ту минуту, когда они проникли в тесный и отовсюду загороженный двор таверны и когда адмирал и его сообщники уже торжествовали свою победу.

Но когда вся толпа со свечами и фонарями двинулась во двор, чтобы излить свое бешенство на пленников, двор был пуст.

С дикими криками бросились полупьяные сообщники адмирала обыскивать все закоулки двора, но их поиски были бесплодны.

Наконец небольшая дверь в углу, о существовании которой они забыли, объяснила им исчезновение пленников.

Это привело их в бешенство, и они бросились в дверь, думая найти убежавших, но вместо Сади и Зоры они встретили нескольких полицейских, при виде которых более благоразумные и менее пьяные обратились в бегство.

Но адмирал и два его матроса продолжали шуметь, кричать и пытались сопротивляться. За это они были арестованы, что, впрочем, случилось с адмиралом не в первый раз.

Сади и Зора вернулись домой поздно вечером довольные, что так счастливо избавились от грозившей им опасности.

Это была та самая ночь, когда произошла в опере описанная нами выше сцена между Сарой Страдфорд, маркизом, герцогом и маршалом.

На другой день Сади решил больше не пытаться раздобыть бумагу под номером семьсот тринадцать и ехать в Константинополь, так как его уже ничто больше не удерживало в Лондоне.

В то же утро он сделал последний визит герцогу Норфольку.

-- Чем могу я быть вам полезным, благородный паша? -- спросил герцог после обычных приветствий.

-- Я люблю действовать открыто, герцог, и поэтому я прямо спрошу у вас, какую позицию займет Англия в случае войны. Мне поручено узнать, как будут действовать Франция и Англия, если не останется никакой возможности избежать кровопролития.

Герцог с удивлением взглянул на Сади. Тот спрашивал ни больше ни меньше, как о содержании бумаги под номером семьсот тринадцать.

-- Э, любезный паша, -- засмеялся герцог, -- кажется, вы такой искусный дипломат, что умеете пользоваться даже услугами дам для достижения своих целей. Поздравляю вас, тем более, что дама, о которой идет речь, так же умна, как хороша и любезна. Последнее, конечно, верно только тогда, когда она этого хочет. Разве вы не узнали через нее то, о чем вы теперь меня спрашиваете?

-- Нет, ваша светлость! Я действую прямо и никогда в этом не раскаивался. Этим путем можно достичь многого!

-- И вы достигли многого, как я вижу, так как поручение, подобное данному вам, не возлагается на первого встречного.

Накануне вечером Сара, выходя из своей ложи, потеряла копию бумаги под номером семьсот тринадцать, и поэтому содержание ее действительно не было известно Сади.

Но как бы в вознаграждение за эту неудачу герцог Норфольк сообщил молодому паше некоторые сведения о планах Англин относительно будущих событий. В свою очередь, Сади уверил герцога, что, вернувшись, он приложит все усилия, чтобы добиться издания новых законов и принятия мер для предупреждения кровопролития.

От герцога Сади поехал к Зоре и, простившись с ним, в тот же день оставил Лондон.

Между тем в Турции все больше и больше усиливались беспорядки и смута. Султан Абдул-Азис потерял голову, стал слушать самые нелепые советы, и этим он еще больше ухудшал положение государства.

Софты возбуждали народ, и толпы черни ходили по улицам Константинополя с криками: "Долой великого визиря!".

Оружейников буквально осадили покупатели. Даже старые ружья и ржавые сабли -- все раскупалось нарасхват. Шейх-уль-Ислам Кайрула-эфенди казался фанатичным софтам не очень энергичным, и они громко требовали его низложения.

Положение дел становилось невыносимым.

Войска набирались и вооружались с лихорадочной поспешностью.

В такое-то время вернулся Сади из Лондона и тотчас же отправился в Беглербег, чтобы доложить султану о результатах своей поездки.

Успех, увенчавший усилия Сади, произвел сильное впечатление на упавшего духом султана.

Когда в заключение Сади сообщил мнение герцога Норфолька о необходимых переменах и улучшениях, Абдулу-Азису пришла в голову неожиданная мысль.

-- Ты не только оказал мне новую важную услугу, так успешно исполнив данное тебе поручение, по и высказал благоразумные мысли, которые я вполне разделяю. За успешное исполнение поручения я награждаю тебя орденом Османие с бриллиантами, что же касается мыслей, то я поручаю тебе обработать их и изложить на бумаге как можно скорее. Теперь я нуждаюсь в благоразумном, опытном советнике, который ясно видел бы положение и нужды государства.

Новое возвышение Сади снова возбудило зависть при дворе. Завистники ие могли простить ему его быстрого возвышения, хотя он и был обязан этим только своим заслугам.

Но он не обращал на это ни малейшего внимания и, не теряя ни минуты, принялся за работу, порученную ему султаном.

Дело шло о необходимых переменах во внутреннем управлении, об уравнении в правах всех подданных султана, о средствах к прекращению восстаний, принимавших все более и более угрожающие размеры.

Дни и ночи работал Сади, не зная усталости, наконец его проект был готов и представлен на рассмотрение султана и министров.

Всякий, знакомый с обычаями Турции, конечно, не будет удивлен, узнав, что предложения Сади вызвали у министров целую бурю негодований и возражений и даже ненависть к их автору. Но султан нашел проект заслуживающим внимания и исполнимым и назначил Сади великим визирем.

Таким образом Сади достиг высшей степени почестей. Но вместе с его возвышением увеличивалась и опасность. Зависть сделалась скрытой, но от этого еще более опасной. Поэтому его друг Гассан не проявил большой радости, узнав о его новом назначении.

-- Я знаю, что ты хочешь сказать, Гассан, -- сказал Сади, заметив печаль Гассана, которым овладело смутное предчувствие близкого несчастья. -- Ты думаешь, кто высоко поднялся, может низко упасть! Но не бойся! Тому нечего опасаться, кого воодушевляет желание блага для своей родины, кто готов всем для нее пожертвовать!

-- Так ты думаешь, надеешься! Но сама эта уверенность в успехе твоего справедливого дела и погубит тебя!

Ты знаешь, что тебя давно уже преследует зависть! Ты знаешь бесчестные и своекорыстные намерения министров Гуссейна-Авни-паши и Рашида-паши.

-- Тем более я буду остерегаться их и защищать отечество от опасности, которой грозит ему исполнение их планов.

-- Все-таки я боюсь за тебя, Сади! Еще есть время! Ты еще можешь отступить. Не дай блеску почестей ослепить тебя, он влечет тебя на край гибели! Послушай меня!

-- Не трать напрасно слов, друг мой! Мое намерение неизменно. Я не могу отказаться от милости султана!

-- Я не поздравляю тебя с новым повышением, Сади! Теперь настали тяжелые дни. Тебе не преодолеть всех трудностей, которые будут преграждать тебе путь. Последний раз прошу тебя, остановись! Чтобы держаться в этой стране и при этом дворе, надо быть опытным в интригах и заговорах!

-- Довольно! -- прервал Сади своего друга. -- Было бы трусостью отступить теперь. Теперь-то, во время испытаний, и надо доказать свою любовь к отечеству и свое искреннее желание служить всеми силами его благу. Мое решение неизменно! Я охотно принимаю на себя огромнейшую ответственность, связанную с моим высоким положением. И я надеюсь на твою помощь, Гассан! Ты мой старый, мой единственный друг, ты будешь предостерегать меня, когда увидишь, что я вступил на ложную дорогу или сделал какую-нибудь ошибку!

Однажды утром, спустя несколько дней после этого разговора, слуги доложили Сади о том, что его хочет видеть какая-то девушка, которая уверяет, что она принесла великому визирю важные известия.

Сади тотчас подумал о несчастной дочери галатской гадалки, которую он вместе с Гассаном когда-то хотел спасти. Он приказал впустить девушку.

Предчувствие не обмануло Сади, на пороге действительно показалась Сирра, Черный гном, казавшаяся еще меньше ростом и безобразнее, чем прежде.

При виде Сирры перед глазами Сади невольно встал образ Реции. Сирра напомнила ему о его преступной забывчивости.

-- Наконец-то я нашла тебя, благородный паша, -- вскричала Сирра, падая на колени. -- Теперь ты можешь выслушать меня! Помоги мне! Случилось великое несчастье, и только ты один можешь помочь!

-- Говори, что привело тебя сюда?

-- Несчастье с Рецией! О, господин! Помоги той, которая тебя так верно и горячо любит! Не дай ей погибнуть! -- умоляла Сирра своим мягким, проникающим а душу каждого голосом. -- О, теперь, когда я нашла тебя, я уверена, что ты не оставишь в несчастье бедную Рецию! Ты не можешь ее оставить!

Голос совести говорил Сади то же самое, и он стоял бледный и неподвижный.

-- Ты говоришь про Рецию, дочь Альманзора? -- спросил он наконец.

-- Да, господин, про твою жену!.. И про твоего ребенка!

-- Ребенка? -- спросил Сади дрожащим голосом. -- Где же теперь Реция?

В эту минуту он почувствовал всю тяжесть своего проступка.

-- О благородный паша! Великое несчастье случилось с Рецией и ее ребенком, который был ее единственным утешением. Но в твоей власти исправить все. Твоя могущественная рука может защитить и освободить их.

-- Но скажи же, где Реция? Где ребенок?

-- Несколько дней тому назад дочь Альманзора вместе с ребенком нашла убежище в маленьком домике моей матери в Галате. Это бедная и тесная хижина, по Реция думала, что она будет в ней в безопасности до твоего возвращения. Но в одну ночь случилось ужасное несчастье. Двое каких-то людей прокрались ночью в дом, похитили Рецию, а меня связали и вместе с ребенком оставили в доме.

-- Кто же были эти дерзкие разбойники?

-- Была темная ночь, и я не могла их видеть, но я не сомневаюсь, что ее взяли рабы Бруссы.

-- Стамбульского торговца рабами?

-- Его яхта проплывала накануне мимо нашего дома, и он смотрел на Рецию, стоявшую на балконе. О, это наверняка были его люди!

-- Но где же ребенок?

-- О, не гневайся на меня, благородный паша, ребенка у меня украли!

-- Значит ты не берегла его!

-- Нет! Я берегла маленького Сади как зеницу ока! О господин! Это твой живой портрет. Аллах написал на его лице, что он твой сын! Я не спускала с него глаз...

-- И все-таки его у тебя украли? -- прервал Сади.

-- Выслушай, как это случилось, и потом суди меня, благородный паша! Когда Реция была похищена людьми Бруссы, я осталась связанная на полу, только к утру удалось мне развязать веревки. Я взяла тогда плакавшего ребенка и прижала его к своей груди, плача от горя. Прошло уже много времени, и было поздно гнаться за похитителями. Поэтому я пыталась сначала успокоить ребенка. Сначала он все требовал мать и отталкивал меня прочь...

-- И ты ничего не узнала о судьбе Реции?

-- Нет, ничего! Спустя несколько дней я воспользовалась минутой, пока Сади спал, и побежала в город, чтобы отыскать Бруссу. Но я не нашла его и ничего не узнала о Реции. Тогда я поспешила домой. Не более двух часов была я в отсутствии, но когда вернулась, ребенка уже в доме не было. Я искала его повсюду, в отчаянии думая напасть хотя бы на след похитителей, но все было напрасно. В это время я услышала о твоем приезде и поспешила к тебе, чтобы просить о помощи! О, не гневайся на меня, благородный паша!

-- Я нисколько не сержусь на тебя, хотя меня очень печалит, что мой сын больше не у тебя и ты не можешь отдать его мне. Ступай домой! Я приложу все усилия, чтобы отыскать Рецию. Будь уверена в моей вечной благодарности за любовь, которую ты питаешь к моей несчастной Реции! Но я вижу, ты бедна!

С этими словами Сади взял со стола кошелек с деньгами.

-- Я пришла сюда не за тем, чтобы требовать награды, благородный паша, -- сказала Сирра. -- Не для того спешила я к тебе! Ты и Гассан-бей, вы оба спасли мне однажды жизнь и этим заплатили мне за все мои услуги тебе! Моя любовь к Реции не нуждается в вознаграждении!

-- Все-таки возьми хоть эту небольшую сумму! -- настаивал Сади, протягивая кошелек Черному гному. -- Постарайся напасть на след ребенка. Если тебе понадобится для этого помощь, ты только скажи мне!

-- Лучшая награда за мои труды -- это твое обещание отыскать Рецию, твою несчастную жену! Да поможет тебе Аллах!

С этими словами Сирра вышла.

Сади задумчиво глядел ей вслед. Слова этого несчастного, изуродованного создания еще звучали в его ушах. Сколько чистой, верной любви, готовой на всякие жертвы, скрывалось под этой грубой оболочкой!

Что он сделал? Он покинул Рецию и забыл о ней, ослепленный стремлением к славе и почестям. Он был богат и знатен, наслаждался счастьем, а она, его жена, терпела нужду и лишения.

Где она теперь? Где она страдает? Где возносятся ее стоны и жалобы к престолу Всемогущего? Где ломает она в отчаянии руки, разлученная со своим сыном, со своим единственным сокровищем и утешением!

Сади позвал одного из слуг и велел ему привести тотчас же Бруссу, торговца невольниками.

Не прошло и четверти часа, как Брусса входил уже в дом нового великого визиря Сади-Рамана-паши, гордый и счастливый, что и этот сановник будет принадлежать к числу его клиентов.

Брусса не сомневался, что Сади хочет пополнить свой гарем его рабынями. Его круглое лицо сияло при мысли о громадной наживе.

-- Ты -- Брусса, торговец рабами? -- спросил Сади, увидев его.

-- Да, могущественный повелитель и паша! Бруссой зовется тот, кому выпало неслыханное счастье узреть твою высокую особу!

-- С такими словами обращаются только к султану, нашему повелителю! -- отвечал Сади, с презрением слушавший низкую лесть жадного торговца. -- Что за женщины находятся на твоем рынке?

-- Окажи моему роду высшую милость, благородный паша, и осчастливь своим посещением мой рынок. Высшие сановники не брезгуют смотреть на моих несравненных красавиц. У меня была куплена та невольница, которую Мехмед-Рушди-паша и Ахмед-Кайзерли-паша недавно подарили султану, нашему повелителю, тени Аллаха на земле!

-- Я спрашиваю тебя, какие женщины сейчас есть на твоем рынке? -- прервал Сади поток красноречия торговца невольниками.

-- Жаль, могущественный паша, что ты не послал за мной три дня тому назад. У меня были тогда три красавицы. Клянусь бородой пророка, они достойны были называться розами. Самую красивую из них, названную Гюль-Багар -- весенняя роза -- ты больше не найдешь: она продана. Но остальные две, роза Грузии и черпая роза, черкешенка, еще у меня, приди и взгляни на них!

-- Откуда достаешь ты невольниц?

-- Из Грузии, с Кавказа, из стран Нила, из Персии и Армении! Повсюду ездит твой раб, могущественный паша, чтобы покупать красивых девушек.

-- Ты говоришь, что покупаешь, -- правда ли это?

Этот неожиданный вопрос, казалось, изумил и испугал Бруссу.

-- Если бы ты знал, повелитель, какие громадные деньги трачу я ежегодно на покупку невольниц...

-- Я спрашиваю тебя, -- прервал Сади, -- всех ли ты покупаешь? Мне говорили, что ты часто похищаешь женщин и силой приводишь их на свой рынок.

-- Об этом я ничего не знаю, мудрый паша. Конечно, случается иногда что-нибудь подобное, но только как исключение.

-- Это не должно больше продолжаться! -- вскричал в гневе Сади. -- Это не будет дальше оставаться безнаказанным. Моим первым делом будет уничтожение этого позора нашей страны! Я знаю, что до сих пор на торговлю рабами и их похищение смотрели сквозь пальцы, но этого больше не будет! Я хочу положить конец этим низким и бесчеловечным делам!

-- Ты гневаешься на меня, могущественный паша и повелитель! Грозный взгляд твой поражает твоего преданного раба!

-- Ты не мой раб и не можешь им быть, побереги для других эту грубую лесть, которая только усиливает мой гнев! Ты говорил сейчас о трех женщинах, одну ты назвал розой Грузии, другую -- горной розой, третью -- весенней розой. Назови их настоящие имена!

-- Их зовут Надине и Зитта!..

-- А третья? Весенняя роза?

-- Ее уже нет у меня, могущественный паша. Ее звали Рецией!

-- Рецией! Где ты достал ее?

-- Я нашел ее в одном бедном доме в Галате.

-- И ты украл ее там?

-- Украл! Украл! -- вскричал Брусса с отлично разыгранным удивлением. -- Мой раб Джем привел ее ко мне. Значит, он украл ее? О, я убью его как собаку!

-- Горе тебе, если по твоей вине какое-нибудь несчастье постигнет Рецию! -- вскричал с гневом Сади. -- Ты говорил, что ее уже нет у тебя?

-- Весенняя роза уже три дня как куплена, могущественный паша и повелитель, -- отвечал в смущении Брусса.

-- Кем? -- спросил Сади в лихорадочном волнении.

-- Ее высочеством принцессой Рошаной, могущественный паша!

Сади вздрогнул. Это, очевидно, была не случайность, это было дело рук Рошаны! Узнав о Реции, она захотела захватить в свои руки соперницу, которую Сади предпочел ей.

Сади быстро принял решение, поступок Рошаны прекратил все его колебания, выбор был сделан! Он должен был спешить освободить Рецию, свою дорогую, верную жену!

Отпустив сильно встревоженного торговца невольниками, Сади велел заложить карету. Он хотел тотчас же ехать к принцессе.


## XVIII. Три розы


Прежде чем описывать бурное свидание Сади-паши с принцессой Рошаной, мы вернемся к тому времени, когда Реция была похищена Фазилем и Джемом из дома старой гадалки.

Они перенесли ее в лодку, и через полчаса несчастная была уже в доме Бруссы. Она не могла позвать на помощь, так как рот ее был завязан платком, под которым она едва не задохнулась.

В доме Бруссы ее отвели в отдельную, для нее специально приготовленную комнату, где ожидали ее черные невольницы, которые тотчас одели ее в роскошное платье и красиво убрали волосы.

Рядом с комнатой Реции были комнаты двух других красавиц: Надине, розы Грузии, и Зитты, розы Кавказа, которые были отделены от остальных рабынь, так как Брусса возлагал на них большие надежды.

На следующий день в дом Бруссы явился богатый турок, паша из Адрианополя, нарочно приехавший в Константинополь, чтобы купить у Бруссы красивую женщину для своего гарема.

Хитрый торговец знал о богатстве паши, а также знал и то, что тот чрезвычайно скуп, поэтому он показал ему только обыкновенных невольниц, не отличавшихся особой красотой и не имевших большой ценности.

В это же время пришел один стамбульский купец, желавший купить красивую жену для своего сына.

-- Нет ли у тебя чего-нибудь получше? -- спросил он. -- Эти женщины мне не нравятся.

-- Да, у меня есть три необыкновенные красавицы, по я их не выставляю напоказ, я берегу их для важных особ, -- отвечал с улыбкой Брусса.

-- Так покажи их мне! -- вскричал паша.

-- Боюсь, чтобы они не показались тебе слишком дорогими, благородный паша! -- заметил с улыбкой торговец.

-- Уж не думаешь ли ты, что у меня не хватит денег заплатить?

-- Сохрани меня Аллах от таких мыслей, твое богатство велико, благородный паша, но я думаю, что цепа покажется тебе слишком высокой!

-- Покажи нам твой лучший товар, -- сказал стамбульский купец, -- мой сын хочет иметь красивую жену, и я не пожалею денег.

-- Я очень рад, что могу показать вам гордость моего рынка, -- отвечал Брусса. -- Следуйте за мной, я покажу три цветущие розы, красивее которых нет на свете.

Войдя в большую, прохладную залу, Брусса посадил своих покупателей на широкий диван и велел подать шербет.

Тотчас вошли две темнокожие, но красивые девушки-египтянки и, став на колени, подали обоим покупателям шербет на серебряных подносах.

В то же время Брусса вывел напоказ сначала грузинку Надине, потом Рецию и, наконец, черкешенку Зитту.

Купец и паша, оба были поражены их необыкновенной красотой.

-- Что стоит весенняя роза? -- спросил паша, указывая на Рецию, -- Я хочу купить ее.

-- Тысячу австрийских дукатов, благородный паша, -- отвечал с низким поклоном Брусса.

-- В своем ли ты уме? -- вскричал паша.

-- Скажи же теперь цены остальных двух, -- попросил купец, обращаясь к Бруссе.

-- Надине, роза Грузии, стоит восемьсот дукатов, а Зитта -- девятьсот.

Купцу так же, как и паше, цены показались слишком высокими.

-- Я говорил вам это заранее, -- заметил с улыбкой Брусса. -- Но все-таки мне было очень приятно показать вам эти три прелестные розы.

-- А что стоит вот эта? -- спросил паша, указывая на невольницу, принесшую ему шербет.

-- Дай мне сто дукатов, благородный паша, и она твоя, -- ответил Брусса.

-- Возьми восемьдесят.

-- Дай хоть девяносто!

-- Ни одного пиастра больше, хочешь -- соглашайся, хочешь -- нет.

Брусса уступил, и торг был заключен в ту же минуту.

Купец из Стамбула ушел, не купив ничего.

В этот же день Фазиль сообщил принцу, что он будто бы случайно узнал, что Реция, дочь Альманзора, находится в доме Бруссы, торговца невольниками.

Это известие произвело на принца такое впечатление, какое Фазиль и ожидал, и он не сомневался, что получит двойное вознаграждение: от Бруссы и от принца.

Вечером принц велел подать карету и в сопровождении одного Фазиля поехал в Стамбул. Фазиль ввел его в дом Бруссы и поспешил сообщить последнему о приезде принца.

Брусса был очень обрадован этим и поспешил навстречу принцу, ожидавшему его с беспокойством и нетерпением.

Принц Юссуф глубоко любил Рецию, и его ужасала мысль, что не узнай Фазиль случайно о судьбе Реции, несчастная могла быть уже продана.

Наконец вошел Брусса и приветствовал принца длинной льстивой речью.

-- Довольно! -- прервал принц поток его красноречия. -- Как попала в твои руки Реция, дочь Альманзора?

-- Я знаю только, что ее зовут Рецией, ваше высочество! Ее привезли ко мне только вчера.

-- Сколько ты хочешь за нее?

-- Две тысячи дукатов, ваше высочество!

-- Хорошо, завтра ты получишь их от моего кассира. Я не хочу спрашивать, имеешь ли ты право требовать эту сумму. Я хочу только освободить несчастную Рецию из этого дома, -- сказал принц. -- Приведи ее сюда, чтобы я мог сказать ей, что она свободна.

-- Осмелюсь ли я просить ваше высочество написать мне приказание выдать эти деньги. Я боюсь, что чиновники не поверят мне на слово.

-- Хорошо, дай бумагу и перо.

Брусса поспешно подал принцу все принадлежности для письма, и тот написал приказание о выдаче двух тысяч дукатов.

-- Теперь веди меня к Реции, -- приказал принц.

Брусса позвал слугу с лампой и повел принца в комнату, где находилась Реция.

При виде принца луч надежды блеснул в сердце несчастной.

-- Ты пришел! -- вскричала она. -- О, теперь я могу надеяться на спасение! Ты так благороден! Так добр! Помоги мне! Я здесь пленница!

-- Ты не должна оставаться в этом доме ни одного часа, Реция, -- сказал принц, -- ты свободна! Двери откроются перед тобой!

-- О, благодарю тебя, благородный, великодушный принц! Ты исполнен истинного благородства!

-- Довольно! Не благодари меня! Ты можешь идти, куда ты хочешь, теперь ты свободна, но я еще раз спрашиваю тебя, хочешь ли ты следовать за мной, хочешь ли ты быть моей?

-- Не спрашивай меня! Я не могу отвечать, принц! -- говорила в волнении Реция. -- Я не могу принадлежать тебе! Не требуй этого!

-- Ты свободна в своем выборе! Я не могу принудить тебя полюбить меня. Ступай, куда хочешь. Но помни, если тебе понадобится помощь, ты знаешь, где найти ее! Прощай!

С этими словами принц бросился из комнаты Реции.

Реция была свободна. Она тотчас же сказала прислуживавшим ей рабыням, чтобы они принесли ее платье.

Невольницы вышли. Вернувшись, они не принесли платье, а стали под разными предлогами уговаривать Рецию остаться в доме Бруссы до утра.

Реция согласилась, но на следующий день повторилось то же самое, и несчастная с отчаянием видела, что Брусса и не думает освобождать ее.

Получив деньги, этот негодяй вместо того, чтобы довольствоваться этим, и без того уже громадным, барышом, решил еще больше увеличить его и снова продать Рецию.

Прождав несколько дней и видя, что никто не заботится о судьбе несчастной, он решил, что может безнаказанно привести в исполнение свой бесчестный план.

Однажды Фазиль встретил на улице слугу принцессы Рошаны Могафи, и через полчаса последний явился к своей госпоже с видом человека, принесшего важное известие.

-- Ваше высочество поручили мне, -- сказал он, -- узнать, не дочь ли Альманзора та женщина, которую любит его высочество принц Юссуф. Сегодня я слышал от Фазиля...

-- Кто этот Фазиль? -- прервала принцесса.

-- Слуга принца, ваше высочество, -- отвечал Могафи. -- Сегодня я услышал от него, что эта женщина действительно дочь Альманзора, что ее зовут Рецией и что у нее есть маленький сын, который находится теперь в доме старой Кадиджи, галатской гадалки.

-- Сын? -- спросила принцесса, слушавшая с напряженным вниманием рассказ слуги.

-- Да, ваше высочество, это сын Реции и Сади-паши, которого она все еще так любит, что не хочет принадлежать его высочеству принцу, -- отвечал ловкий слуга.

-- Ты говоришь, что дитя теперь в доме галатской гадалки? Где же мать?

-- Она в доме Бруссы, торговца невольниками, ваше высочество!

В течение нескольких минут Рошана оставалась в задумчивости. Казалось, она что-то обдумывала.

После возвращения из Лондона Сади заходил к ней только один раз и то на несколько минут, так как был полностью поглощен работой.

В голове Рошаны мелькнула неожиданная мысль. Уж не вернулся ли Сади к Реции? Может быть, он искал ее? Может быть, в его сердце вспыхнула снова любовь к покинутой? У нее было дитя, залог их любви! При этой мысли кровь принцессы закипела. Она хотела во что бы то ни стало одна владеть сердцем Сади.

"Не захватить ли в свои руки мать и ребенка? -- думала она. -- Тогда я могу быть спокойна!"

-- Могафи! -- сказала она, обращаясь к слуге. -- Я хотела бы, чтобы ты принес во дворец ребенка из дома гадалки. Ему будет здесь гораздо лучше.

-- Если ты этого желаешь, принцесса, то я сейчас же поспешу исполнить твое приказание!

-- Но я хочу, чтобы об этом никто не знал.

-- Я буду осторожен, ваше высочество!

-- В таком случае -- ступай!

Могафи отправился исполнять волю своей госпожи. Он стал сторожить у дома Кадиджи и, улучив минуту, когда Черный гном ушла из дома, пробрался в хижину и похитил ребенка.

Принцесса же немедленно поехала к Бруссе, спеша привести в исполнение свой план.

Торговец невольниками был обрадован приездом Рошаны и встретил ее с низкими поклонами, расточая самые льстивые фразы.

-- Я слышала, что у тебя есть одна девушка по имени Реция, -- сказала принцесса.

Брусса испугался, он подумал, что принцесса знает о покупке Реции Юссуфом.

-- Я не знаю, у меня ли она еще, -- отвечал он, прикидываясь, будто плохо помнит. -- Кажется, ее купил его высочество принц Юссуф.

-- Я думаю, что она еще у тебя, и хочу ее купить, -- продолжала Рошана.

-- Значит, она не у его высочества, принца Юссуфа?

-- Я никогда не вижу принца и не говорю с ним. Я слышала, правда, что он хотел владеть этой девушкой, но я не знаю, у него ли она.

Эти слова успокоили Бруссу.

-- Позволь мне разузнать, благородная принцесса, сказал он. -- Может быть, Реция еще и у меня. У меня так много красивых женщин, что я не могу всех их помнить.

-- Покажи мне их, я знаю ту, которую хочу купить, приказала принцесса.

Брусса вышел из комнаты, где он встретил принцессу, и велел невольницам привести Рецию.

Увидев принцессу, несчастная бросилась в отчаянии перед ней на колени.

-- Кто бы ты ни была, -- воскликнула она, -- спаси меня! Освободи меня из этой тюрьмы! Ты -- женщина! Ты поймешь мое горе! У меня есть дитя, которое у меня безжалостно отняли!

Реция не могла узнать Рошану, лицо которой было закрыто, но та тотчас узнала ту, которую она однажды видела в объятиях Сади. Она увидела, что с того времени красота ее соперницы еще больше расцвела, и это только усилило ее ненависть и укрепило ее в намерении устранить соперницу, захватив ее в свои руки.

-- Я покупаю Рецию, -- сказала принцесса, обращаясь к Бруссе. -- Ты получишь деньги в моем дворце.

-- Возьми меня с собой! -- умоляла Реция в смертельном страхе. -- Не оставляй меня здесь ни одной минуты!

-- Твоя просьба будет исполнена! Закройте ей лицо покрывалом! -- приказала принцесса невольницам, которые привели Рецию. -- Посадите ее в мою карету. Я возьму ее с собой.

-- Благодарю тебя! -- сказала Реция, закутывая лицо покрывалом.

Она и не подозревала, в чьи руки попала!

Только когда карета остановилась перед дворцом Рошаны и слуги принцессы отвели новую невольницу внутрь мрачного здания, только тогда действительность предстала во всей наготе перед изумленной и испуганной Рецией.

Что все это значит? Зачем привезли ее сюда? Не должна ли она была тут найти Сади мужем принцессы? Должна ли она быть свидетельницей его любви к другой, или ей назначено занять место в гареме Сади?

Эти вопросы волновали несчастную, и она не могла найти ответа ни на один из них.

Через несколько дней, как мы уже знаем, Сади-паша неожиданно явился во дворец Рошаны.

Принцесса тотчас приняла его, и он был введен в приемный зал дворца, окна которого выходили в сад.

Рошане бросилось в глаза сильное волнение, овладевшее Сади. Лицо его выражало гнев. Она подумала, что он пришел за Рецией. Виноватые всегда находятся в страхе, что вина их будет открыта.

-- Наконец-то ты пришел ко мне! -- сказала она, с улыбкой встречая Сади. -- Наконец-то я вижу тебя снова! Но что с тобой, Сади-паша? Уж не заботы ли о государственных делах волнуют тебя?

-- Мне сказали, но я не могу в это поверить, что Реция, дочь Альманзора, находится в твоем дворце, -- сказал Сади в сильном волнении.

-- Реция, дочь Альманзора? -- спросила принцесса с хорошо разыгранным удивлением. -- К чему ты спрашиваешь об этом? Я думала, ты пришел, чтобы загладить свою вину за то, что так долго у меня не был, а ты с гневом спрашиваешь меня о какой-то Реции!

-- Прости, принцесса, мое волнение. Ответь мне, здесь ли Реция?

-- Ты совершенно переменился, Сади-паша, ты прежде был совсем другой!

-- Положи конец неизвестности, которая меня мучит, принцесса.

-- Ты спрашиваешь о Реции? Да, я купила как-то у Бруссы невольницу, которую так звали.

-- Где она? Я хочу ее видеть!

-- Какое странное требование! Какое тебе дело до моих невольниц?

-- Я должен ее видеть! Я хочу знать правду! -- вскричал Сади, забывая обо всем.

-- Так подойди к окну и взгляни в сад, -- гордо сказала принцесса.

Дрожа от нетерпения, Сади бросился к окну. Вдруг он вскрикнул и отскочил назад.

В саду под окнами зала он увидел Рецию, работавшую под наблюдением садовницы.

Молния радости сверкнула в глазах Рошаны.

-- Что с тобой, Сади-паша? -- спросила она ледяным тоном.

Но Сади не слышал ничего. Сомнения и борьба, происходившие в нем, окончились. Он знал теперь свой долг! Сознание вины глубоко проникло в его сердце при виде той, которую он забыл и покинул, стремясь к славе и почестям.

Рошана унижением соперницы достигла только того, что с этой минуты выбор Сади был сделан.

Не говоря ни слова, Сади выбежал из зала.

Принцесса взглянула вслед ему с холодной, злой усмешкой.


## XIX. Подземный ход


Мы оставили заключенных в пирамиде в ту минуту, когда Лаццаро схватил одного из дервишей и между ними завязалась отчаянная борьба.

Желание Мансура, по-видимому, исполнилось. Старая гадалка была мертва, а противник грека боролся со всем мужеством отчаяния, и очень могло случиться, что он станет победителем. А в таком случае смерть грека была бы неизбежна.

Мансур был невозмутимо хладнокровен и спокоен, он был вполне уверен в спасении.

Он говорил себе, что он не может здесь погибнуть. Каким образом будет он спасен, этого он еще не знал, но больше всего надеялся на помощь от дамиеттского муллы.

Между тем борьба все еще продолжалась, и в ней приняли участие остальные дервиши, не видя, на кого они нападают. Они помогали тому, на чьей стороне был перевес, не разбирая, кто это: Лаццаро или схваченный им дервиш.

Наконец отчаянное сопротивление жертвы было сломлено, и обезумевшие от голода и жажды люди набросились на нее, как волки, и в одну минуту разорвали ее на куски.

В другое время они отвернулись бы с ужасом и омерзением от подобной пищи, но тут голод заглушил в них все человеческие чувства и обратил их в хищных зверей.

-- Однако, как он защищался! Пусть в следующий раз другой ловит, с меня довольно! -- раздался вдруг голос, в котором Мансур тотчас узнал голос грека.

Лаццаро вышел победителем из отчаянной борьбы, и надежды Мансура не оправдались.

Ни Мансур, ни грек не решились прикоснуться к трупу дервиша, несмотря на то, что они страдали не меньше других. Железная воля помогала им переносить то, что было невыносимо для других.

Разделив еще теплый труп товарища, дервиши попрятались по углам, как бы боясь, чтобы кто-нибудь не отнял у них их кровавую добычу.

Один из них, чтобы быть в большей безопасности, пролез через отверстие в стене во вторую камеру пирамиды. Но, боясь, что его и там легко могут найти, он пробрался в самый дальний угол и там прижался к стене.

Вдруг ему показалось, что один из камней под его рукой слегка пошевелился.

Безотчетный страх охватил его. Он стал ощупывать руками стену и нашел, что действительно один из камней, а именно широкая, вдавленная в стену плита, только слабо держится. Он нажал рукой, и плита с глухим шумом упала на землю, открыв отверстие в стене, которое было началом идущего в глубину прохода.

Глухой шум от падения камня услышал Мансур, и он тотчас бросился в ту сторону, откуда он слышался.

-- Что ты тут делаешь? -- спросил он, подходя к дервишу.

-- А, это ты, мудрый Баба-Мансур! -- сказал узнавший его голос дервиш. -- Посмотри, я нашел здесь отверстие в стене. Тут выпала плита.

Мансур с лихорадочным нетерпением стал ощупывать отверстие. Он был уверен, что это была какая-нибудь скрытая ниша, где находились сокровища калифов.

Отверстие было настолько высоко, что в него мог пройти человек, лишь немного согнувшись.

Казалось, это был какой-то проход между обломками скал, из которых была сложена главная масса пирамиды. По-видимому, он вел вниз, так как пол его заметно понижался.

Дикая радость овладела дервишем при этом открытии.

-- Сюда! Сюда! Проход! -- закричал он, сзывая остальных во вторую камеру пирамиды.

-- Где? Где ты? -- раздалось со всех сторон.

-- Здесь! Идите сюда! Здесь есть выход!

-- Зачем ты зовешь других! -- сказал с гневом Мансур. -- Разве ты знаешь, куда ведет этот проход?

-- Он ведет на свободу, мудрый Баба-Мансур! -- вскричал дервиш, радость которого не знала границ. -- О, мы теперь спасены! Я говорю тебе, мы спасены! Иль-Алла! Аллах Акбар!

Дервиши плакали, кричали, смеялись и бесновались, как сумасшедшие.

Мансур пошел по проходу в сопровождении обнаружившего проход дервиша. Некоторое время они двигались в полном мраке. Вдруг впереди блеснула яркая звездочка. Это был луч света!

-- Свет! Свет! -- заревел дервиш. -- Свобода! Мы спасены! Спасены! Сюда!

При этом известии всеми остальными спутниками Мансура овладело неописуемое волнение. Давя друг друга, они бросились к узкому отверстию, каждый хотел первым выйти на свободу.

Можно было подумать, что их жизнь подвергалась опасности от каждой минуты промедления.

К счастью для них, проход был длинным и узким, так что они могли продвигаться вперед только медленно. В противном случае им грозила бы слепота, так как их глаза, отвыкшие от света, не вынесли бы быстрого перехода к свету, хотя солнце уже заходило и наступили сумерки.

Мансур первым достиг конца прохода, наполовину засыпанного песком, и вышел на свободу.

Только тут его железная натура сломалась. Он зашатался и упал без чувств на песок. Дервишами окончательно овладело безумие, одни из них скакали и кривлялись, произнося имя Аллаха, другие, лежа на земле, корчились в судорогах, третьи лежали, как мертвые, от истощения.

Двое из них вскоре опомнились и пришли в себя, двое других помешались. Их расстроенный мозг не вынес такого потрясения.

Один только Лаццаро спокойно перенес этот быстрый переход от гибели к спасению.

Очнувшись от забытья, Мансур с двумя дервишами пошел отыскивать верблюдов.

Только двое из них еще остались, остальные же, по всей вероятности, убежали в пустыню, так как они не были привязаны.

Во вьюках были финики и несколько мехов с водой. Мансур разделил еду между своими спутниками понемногу, так как знал, что после длительного голода большое количество пищи может быть смертельно.

Наступила ночь, и, подкрепив себя немного пищей, несчастные заснули, обессиленные голодом и бессонницей.

Только один Лаццаро не спал. Жадность, которая в нем была сильнее, чем в Мансуре, побеждала усталость. Этот бледный, истощенный страданиями человек выносил лишения легче всех других его товарищей.

Он притворился спящим и лежал без движения до тех пор, пока не убедился, что все остальные крепко заснули.

Тогда он осторожно приподнялся и осмотрелся вокруг: все было тихо и спокойно, даже верблюды спали.

Неслышными шагами подошел грек к Мансуру, и, наклонившись над ним, осмотрел все его карманы.

Но они были пусты. Во вьюках верблюдов тоже не было и следа сокровищ калифов.

Было очевидно, что Мансур или не нашел сокровищ, или оставил их внутри пирамиды. Лаццаро хотел во что бы то ни стало воспользоваться этим случаем, чтобы обогатиться. Если Мансур нашел сокровища, он должен с ним поделиться!

С этими мыслями Лаццаро лег, решив наблюдать за всеми передвижениями Мансура, если тот проснется. Но тут тело взяло верх над духом, и крепкий сон сморил его. Когда грек проснулся, была еще ночь, но луна уже спустилась к горизонту. Близилось утро. Первой мыслью Лаццаро было взглянуть на Мансура, но место, на котором тот лежал вечером, было пусто.

Демоническая улыбка искривила бледные черты Лаццаро.

Мансур еще раз решился проникнуть внутрь пирамиды для поиска сокровищ калифов.

Мансур не захотел делиться добычей, так он погибнет в этой охоте за богатством!

Кругом было темно, дервиши спали крепким сном. Грек осторожно поднялся и прокрался к подземному ходу, который вел внутрь пирамиды. Тут он убедился, что его догадки справедливы. В глубине узкого прохода виднелся слабый свет. Мансур воспользовался тем, что спутники его спали, и, взяв с собой лампу, снова проник в пирамиду, чтобы продолжить поиски сокровищ.

Казалось, что свет мало-помалу приближается. Мансур, значит, уже возвращался? Может быть, он несет уже часть сокровищ, чтобы спрятать ее во вьюках верблюдов? Лаццаро притаился за выступом стены и ждал приближения Мансура.

Страшное волнение овладело им. В висках стучало, в ушах раздавался шум, казалось, вся кровь прилила к голове. В эту минуту должно было решиться, будет он обладателем громадного богатства или нет.

Неужели он подвергался всем этим опасностям только для того, чтобы вернуться в Константинополь с пустыми руками?

Свет все приближался, и наконец уже можно было различить Мансура, который, согнувшись, медленно шел но узкому проходу.

Вдруг в нескольких шагах перед собой он увидел человека, преградившего ему путь.

-- Кто тут? -- спросил он, вынимая из кармана револьвер. -- А, это ты, Лаццаро! Что ты здесь ищешь?

-- Сокровища, Баба-Мансур! -- отвечал грек. По тону этого ответа Мансур понял, что ему грозит большая опасность.

-- Назад! -- закричал он, вздрогнув и побледнев от охватившего его ужаса. -- Выйди вон из прохода и дай мне пройти!

-- Если я повернусь, ты меня убьешь! Нет, я хочу поделиться с тобой.

Вместо ответа Мансур прицелился в грека, приближавшегося к нему с угрожающим видом.

-- Назад! -- крикнул он.

Грек бросился вперед. Загремел выстрел, и в ту же минуту лампа, которую держал в руках Мансур, упала на землю и разбилась.

Пуля Мансура не задела Лаццаро, тот остался невредим, и во мраке завязалась отчаянная борьба, борьба не на жизнь, а на смерть.

Дервиши спали так крепко, что их не разбудил гром выстрела, а шум борьбы в подземелье не доходил до них.

Поэтому Мансуру нельзя было надеяться на помощь, и он напряг все силы, чтобы одолеть своего противника.

Со своей стороны Лаццаро знал, что смерть его неизбежна, если Мансур одержит верх.

Несколько минут слышался глухой шум борьбы, наконец все стихло.

В конце подземного хода показался Мансур, бледный, в разорванной одежде, с окровавленным кинжалом в руке.

Мансур стер кровь с кинжала и привел, насколько это было возможно, в порядок свое платье. Затем он подошел к спящим дервишам и, разбудив их, велел собираться в путь.

Верблюды тотчас были навьючены, и маленький караван двинулся по пустыне.

Дервиши спросили о Лаццаро, но Мансур ответил им, что с ним произошло несчастье, и они замолчали. Дисциплина, ослабевшая во время ужасного заключения, была восстановлена, и дервиши не смели расспрашивать своего повелителя.

Через несколько дней Мансур счастливо достиг гавани, где ожидал его нанятый им пароход, и вернулся в Константинополь.


## XX. Покушение на жизнь принцев


Поздно вечером в субботу 13 мая 1876 года у входа в развалины Кадри остановился экипаж, на козлах которого рядом с кучером сидел черный слуга.

Это был экипаж султанши Валиде.

-- Здесь мудрый Мансур-эфенди? -- спросила она подбежавшего старого, оборванного дервиша.

-- Да, повелительница! Мудрый Баба-Мансур недавно счастливо вернулся из своего большого путешествия! -- ответил дервиш.

Негр соскочил с козел и открыл дверцу кареты. Султанша Валиде вышла из экипажа.

-- Веди меня к Мансуру-эфенди! -- приказала она дервишу.

В первый раз султанша искала льва в его логове, в первый раз проникала она в мрачные развалины Кадри.

Дервиш показывал ей дорогу, слуга-негр шел позади. Она прошла мимо вертевшихся и кривлявшихся дервишей, мимо других, которые пели и призывали Аллаха, и наконец достигла башни Мудрецов, где находился Мансур.

Тут она увидела странное зрелище.

Старый дервиш, помешанный и потому считавшийся святым, лежал около полуобвалившейся стены, положив левую руку на землю, и правой ударял кинжалом с такой быстротой, что едва можно было уследить за его движениями. С неописуемой ловкостью вонзал он блестящую сталь в землю между растопыренными пальцами левой руки.

Он был так поглощен этим занятием, что не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг него.

Султанша, проходя мимо, бросила ему золотую монету. Он подобрал ее и, кивнув несколько раз головой, покрытой длинными седыми волосами, снова взялся за кинжал.

-- Как имя этого несчастного? -- спросила султанша у сопровождавшего ее дервиша.

-- Алаи, повелительница! Но он не несчастен, он один из самых счастливых!

-- Знает ли он, что делает?

-- Его душа у Аллаха! -- отвечал дервиш, указывая на небо.

Дверь башни отворилась, и султанша вошла в зал совета.

Мансур находился там.

-- Благословляю вечер, в который я удостоился высокого посещения вашего величества! -- сказал он, почтительно кланяясь султанше.

-- Наступило тяжелое и опасное время, -- начала султанша, по своей привычке сразу приступая к делу. -- Я хочу переговорить с тобой!

-- Посещение вашего величества для меня великая милость! Потеря доверия султана тяжело поразила меня, но это новое доказательство вашей благосклонности подняло мой упавший дух! -- продолжал бывший Шейх-уль-Ислам.

-- Перейдем к делу, Мансур-эфенди, -- прервала его султанша. -- Я приехала сюда сама, а не позвала тебя в мой дворец, потому что я хотела, чтобы наше свидание осталось тайной. Ты знаешь, какое бурное время наступило! Война и смуты охватили все государство, и происходят события, которые очень меня беспокоят.

-- Что же беспокоит тебя, повелительница? Одари меня своим доверием!

Султанша опустилась на диван, Мансур остался стоять перед ней.

-- Знаешь ли ты о заговоре в пользу принца Мурада? -- вдруг спросила она и бросила на бывшего Шейха-уль-Ислама проницательный взгляд, наблюдая за действием, которое произвели на него ее слова. Ей назвали Мансура как одного из заговорщиков.

-- О заговоре, повелительница? -- спросил Мансур с так искусно разыгранным изумлением, что даже проницательная и недоверчивая султанша была обманута. -- Нет, я об этом ничего не слышал! Волнение в столице очень велико! Ты сама знаешь требования недовольных. Гяуры должны быть безжалостно истреблены! Софты недовольны главой Ислама и находят его слишком уступчивым и медлительным. Неудивительно, что при таких обстоятельствах принцы думают о возможности переворота и рассчитывают на успех своих планов.

-- Это значит, что принц Мурад думает, что близко время его восшествия на престол!

Мансур понял, что если он через султаншу вынудит Абдул-Азиса принять относительно принцев чересчур суровые меры, то это только увеличит число недовольных и ускорит переворот. Он всеми силами помогал министрам подготавливать свержение султана, так как только от его преемников он мог ожидать помощи в свершении своих планов.

-- Я боюсь, ваше величество, что принцы рано или поздно возымеют эту надежду, -- сказал он.

-- Твои сдержанные слова еще больше подтверждают справедливость моих опасений.

-- Мне не было позволено доказывать далее мою преданность вашему величеству и нашему высокому повелителю, султану, так как интриги одной выскочки лишили меня доверия его величества. Но я по-прежнему предан моему повелителю, несмотря ни на что! -- сказал хитрый Мансур. -- Если ты хочешь, высокая повелительница, выслушать мое мнение и мои советы, то я готов повергнуть их к твоим ногам.

-- Говори.

-- Быстрые, энергичные меры могут уничтожить все замыслы врагов. Одно повеление может уничтожить самый корень опасности и отвратить мысли всех от какого бы то ни было заговора.

-- Назови мне это повеление, Мансур-эфенди.

-- Опасность будет уничтожена, если его величество султан даст приказание немедленно арестовать принцев, отвести их во дворец Долма-Бахче и там содержать иод строгим контролем.

-- Арестовать! Да, ты прав! -- сказала султанша, которую легко было побудить к подобным поступкам.

-- Нужно арестовать всех принцев, кроме принца Юссуфа, -- продолжал Мансур. -- Не только принцев Мурада и Гамида, но и Решила и Нурредина -- таков мой совет. Арест должен быть произведен со всей возможной осторожностью и никак не позднее завтрашнего утра.

-- Да, я согласна с тобой, это необходимо.

-- Кроме того, надо объявить принцам, что они не могут принимать никого без ведома главного камергера, мушира Чиосси, и что они могут посылать письма, только прочитанные и подписанные им.

-- Да, никакая мера не слишком строга, когда дело идет о безопасности султана. Я сейчас же еду в Беглербег, чтобы уговорить султана арестовать принцев. Благодарю тебя за твои советы, -- продолжала султанша, поднимаясь с дивана. -- Я надеюсь, что скоро буду иметь возможность вознаградить тебя за них.

С этими словами она вышла из зала совета, у дверей которого ее ожидал черный слуга.

Выйдя из развалин, султанша Валиде села в карету и велела везти себя в Беглербег.

Мансур глядел ей вслед с торжествующей улыбкой. Прежде такая хитрая и проницательная, султанша попала в расставленные для нее сети. Если ей удастся уговорить султана последовать советам Майсура, то его падение неизбежно, так как подобные меры заставят колеблющихся еще министров примкнуть к заговору.

Кроме того, он думал еще больше усилить впечатление, произведенное султанскими повелениями. Он хотел организовать покушение на жизнь принцев и притом так, чтобы оно было приписано султану или султанше Валиде.

С этою целью он направился в келью дервиша Алаи, который с наступлением ночи оставлял свое обычное место вблизи башни Мудрецов.

Алаи лежал на полу своей темной кельи, в которую свет и воздух проникали только через узкое окно.

Но, несмотря на мрак, он узнал Мансура и упал перед ним на колени.

-- Алаи! -- сказал Мансур.

-- Я слушаю тебя, великий шейх.

-- Ты молишься?

-- Я молюсь день и ночь, но мои грехи так велики. Я должен постоянно кинжалом напоминать себе, что я заслуживаю смерти.

-- Хочешь получить прощение своих грехов?

-- Да, великий шейх, мудрый и могущественный Баба-Мансур! -- вскричал в восторге дервиш. -- Ты сжалился надо мной, ты хочешь дать мне прощение!

-- Но ты ведь знаешь, что для того, чтобы заслужить его, надо сделать что-нибудь необыкновенное, какой-нибудь подвиг.

-- Назови мне его, повелитель. Сжалься над твоим несчастным рабом!

-- Тогда ступай в Долма-Бахче и проникни во дворец с кинжалом.

-- А потом? Потом что?

-- Ударь кинжалом, если увидишь, принцев.

-- Принцев? Они должны погибнуть?

-- Сохрани тебя от этого Аллах! Ты должен дать схватить себя там!

-- И это то дело, о котором ты говорил?

-- Иди и исполни его! -- приказал Мансур.

С этими словами он скрылся ловким и быстрым движением за выступом стены и оставил келью дервиша, прежде чем тот успел заметить его исчезновение.

-- Где ты, великий шейх? -- вскричал в изумлении Алаи, не видя больше Мансура. -- Где ты?.. Здесь нет никого! Это было, значит, видение!.. Я повинуюсь его приказанию! Наконец я заслужу прощение!.. Прощение!.. Прощение!..

Слова Мансура Алаи счел за слова духа, посланного пророком, и слепо им повиновался.

Между тем султанша Валиде не теряла времени, и все принцы были арестованы и отправлены во дворец Долма-Бахче.

Там мушир Чиосси сообщил им, что султан приказал, чтобы они не выходили из дворца и не принимали никого, не получив прежде на это разрешения.

-- Значит, мы здесь в тюрьме? -- вскричал принц Мурад. -- Я протестую против такого обращения с нами. Ни я, ни мои братья не делали ничего против воли султана и во всем ему повиновались. Передайте его величеству султану, нашему дяде, что мы не будем никуда выходить из этих комнат, так как не согласны подвергаться таким унижениям. О, скоро ли кончится наша жизнь, исполненная печали, горя и опасений?

Вскоре принцы получили письмо от султанши Валиде, в котором повторялись приказания султана и, сверх того, было прибавлено:

"Принцы не должны иметь детей, иначе последних будут убивать сразу же после их рождения".

После всего этого принцы не могли ни одного часа быть уверенными в своей безопасности. Это преследование принцев крови было не новостью в Турции. В этом полуевропейском, полуазиатском государстве проклятие тяготеет над теми, в чьих жилах течет султанская кровь.

С самого раннего возраста им угрожает смерть. Ни одного спокойного дня, ни одного веселого часа не выпадает на их долю.

Их жизнь проходит в беспрестанном страхе перед гневом султана и преследованиями султанши Валиде.

Вечером того же дня случилось событие, еще более усилившее опасения принцев.

В их комнаты проник неожиданно старый дервиш. Никто не знал, как он мог пройти во дворец. Вероятно, стоявшие у входов часовые не заметили его.

С обнаженным кинжалом бросился он на Мурада, наследника трона, и убил бы его, если бы принц Гамид не успел вовремя отвести руку убийцы.

На зов принцев сбежались слуги и схватили безумного Алаи, так как это был не кто иной, как тот помешанный дервиш, которому Мансур велел совершить покушение на жизнь принцев.

Слуги передали его часовым дворца. Те были из полка капиджи и потому отвели Алаи не в тюрьму, а назад, в развалины Кадри, где дервиш за свой поступок отделался только запрещением выходить из своей кельи в течение месяца.

Это приключение усилило боязнь принцев, особенно Мурада. Но уже было близко время, когда должна была закончиться их печальная жизнь, когда на голову старшего из принцев должны были возложить корону.


## XXI. Снова вместе


Увидев Рецию, Сади бросился вон из дворца принцессы. Никакая сила на земле не могла бы удержать его!

Между ним и Рошаной все было кончено. Поступок принцессы прекратил все его колебания. Его выбор был сделан навсегда.

Он смертельно оскорбил принцессу, оттолкнув ее от себя, чтобы вернуться к своей первой любви.

Гнев и бешенство овладели гордой Рошаной. Она была покинута! Она должна была уступить сопернице! Это было позорно, невыносимо!

Страстная любовь к Сади в одну минуту обратилась в глубокую ненависть к нему и к Реции. Она хотела их обоих уничтожить, раздавить.

Демоническая улыбка блеснула на ее лице, когда она вспомнила, что у нее есть средство отомстить. Дитя тех, кого она ненавидела, было в ее руках.

Между тем Сади, покинув дворец, поспешил ко входу в сад, который был огорожен высокой стеной со всех сторон.

Вход в сад был заперт, а сбежавшиеся на зов Сади слуги и рабы объявили, что они не могут отпереть этой двери.

Только эта дверь отделяла Сади от Реции, и он хотел во что бы то ни стало проникнуть в сад.

Тогда он вспомнил, что для этого есть другой путь, и поспешил к террасе, выходившей на канал, который доходил до самого сада принцессы.

Быстро сбежал он по ступеням лестницы, спускавшейся с террасы к самой воде, вскочил в лодку с двумя гребцами, к счастью, тут находившуюся, и велел везти себя к саду дворца.

Гребцы не колебались в исполнении воли паши и направили лодку к указанному месту, откуда доступ в сад был легок.

Когда лодка остановилась у берега, Сади выскочил из нее и бросился по дорожкам и аллеям сада к тому месту, где он видел Рецию, работавшую у розового куста.

Под надзором садовника и садовницы Реция работала вместе с другими рабынями. Слезы отчаяния капали из ее глаз на роскошные цветы.

Вдруг ей показалось, что она слышит знакомый и дорогой ей голос.

-- Реция! Реция! Моя бедная, дорогая Реция! -- послышалось издали.

Раздались чьи-то приближающиеся шаги.

Садовник и садовница бросились на колени.

Кто шел?.. Кто назвал имя Реции? Страх и надежда боролись в душе несчастной.

Наконец она решилась поднять глаза. Это был Сади. Это был действительно он!

Упавшие на колени слуги с удивлением смотрели на Сади. Что могло быть общего между могущественным пашой и бедной невольницей? Этого они не могли понять.

-- Моя дорогая Реция! -- вскричал Сади, схватив в свои объятия дрожащую, безмолвную Рецию. -- Наконец кончились твои несчастья!

-- Ты меня не забыл? -- спросила Реция слабым голосом. -- Ты меня не покинешь?

-- Никогда! Я хочу быть твоим, я увезу тебя с собой!

-- Это сон! -- сказала Реция, улыбаясь сквозь слезы. -- О, этот сон так хорош, что я хотела бы, чтобы он продолжался вечно!

-- Он и будет вечным! Но это не сон, это действительность, моя дорогая!

Это была трогательная сцена!

Даже невольницы, столпившиеся вокруг, не могли удержать слез, хотя и не понимали всего значения этого свидания.

Сади бросил невольницам горсть денег и, схватив в объятия Рецию, понес ее к ожидавшей его на канале лодке.

-- И ты меня не забудешь? Я буду снова твоей, совсем твоей? И ты снова будешь моим Сади? -- спросила Реция нерешительным голосом, как бы все еще не веря своему счастью.

-- Да, я буду тебя защищать! Я отведу тебя в мой дом, гарем которого пуст.

Реция не осмелилась спросить про Рошану.

-- Пуст? -- спросила она только. -- Твой гарем пуст? А ты так высоко поднялся! Ты паша, ты богат и знатен!

-- Ты одна можешь войти в мой гарем, быть моей женой! Ты одна должна быть радостью и гордостью Сади. Ты не должна делить с кем-либо моей любви!

-- О, теперь я вижу, что ты такой же, как прежде! -- вскричала в восторге Рения. -- Это твои слова! Ты мой прежний Сади!

-- Куда ты меня везешь? -- спросила Реция, когда они переплыли через пролив и сели в наемную карету, попавшуюся им на берегу.

-- В мой дом, который отныне будет также и твоим, -- отвечал Сади.

Через несколько минут экипаж остановился у дворца великого визиря. Реция взглянула с удивлением на Сади.

-- Как, твой дом здесь? -- спросила она.

-- Д а, здесь ждет нас счастье!

-- Значит ты великий визирь?

-- Для тебя я был и всегда буду твоим Сади, -- отвечал Сади с улыбкой, -- так как все, что ты здесь видишь, все почести и богатство, все это непрочно!

-- Вот твое царство, -- сказал Сади, вводя Рецию в великолепно убранные, но пустые комнаты гарема. -- Здесь ты должна быть госпожой.

Счастье Реции и Сади было бы полным, если бы нашелся пропавший ребенок, маленький Сади, исчезнувший таким таинственным образом, что все поиски его было безуспешными.

Сади позволил Реции взять к себе несчастную дочь Кадиджи Сирру. Но Черный гном отказалась от предложенной ей спокойной жизни и осталась по-прежнему в бедной хижине матери, продолжая поиски пропавшего ребенка.

Сади между тем работал дни и ночи, стараясь отвратить опасности, угрожавшие стране и трону, стараясь претворить в жизнь задуманные им нововведения и улучшения.

Из всех советников и приближенных султана только он один использовал все свое влияние и свою власть на пользу отечества. Он видел собиравшиеся на горизонте темные тучи, на которые султан не обращал внимания, он видел всю опасность, грозившую трону от тех, кому беспечный Абдул-Азис бесконечно доверял, и все его усилия были направлены на то, чтобы обезвредить всех врагов султана в стране, в серале, -- всюду. В этом деле он мог рассчитывать только на помощь одного Гассана.

Зора все еще не возвращался, хотя Сади был бы очень рад видеть его рядом. Присутствие Зоры в Лондоне было пока необходимо. Кроме этих двух друзей у Сади не было больше никого при дворе, он стоял один на такой высоте.

Спустя несколько дней после того, как Сади послал принцессе деньги, которые та заплатила Бруссе за Рецию, сама Рошана неожиданно явилась во дворец великого визиря. До глубины души оскорбленная принцесса сама искала Сади! Это должно было иметь важную причину! Гордая женщина решилась идти к тому, кого она любила и кто отверг ее любовь!

Сади был чрезвычайно изумлен, когда ему доложили, что его желает видеть принцесса, и поспешил навстречу неожиданной посетительнице.

-- Мой приезд доказывает тебе, -- сказала Рошана, увидев его, -- что я нисколько не сержусь на тебя, хотя ты и даешь к этому повод. Я всегда была твоей доброжелательницей, всегда заботилась о тебе. И хотя ты добился успехов благодаря своей деятельности и своему уму, я все же могу сказать, что проявляла свое расположение к тебе. Но довольно! Я приехала сюда не за тем, чтобы требовать от тебя признательности!

-- Зачем бы ты ни приехала, принцесса, я всегда рад видеть тебя в моем доме! -- сказал Сади.

-- В твоем доме, говоришь ты! Хорошо, называй его так! Сегодня твой дом тот, в котором ты живешь, дом великого визиря.

-- Ты хочешь сказать, принцесса, что никто не может быть уверен в своем будущем, что воля моего повелителя султана, сделавшая меня великим визирем, может и лишить меня этого сана, -- но это не оскорбляет меня и не поражает! Я готов ко всему!

-- Ко всему -- тем лучше! -- продолжала принцесса. -- Я по-прежнему принимаю в тебе участие, а потому приехала, чтобы предостеречь тебя. Ты, кажется, сильно доверяешь той женщине, которую увез из моего дворца, я повторяю еще раз, что нисколько не сержусь за этот твой бесцеремонный поступок! Но я хочу предостеречь тебя: ты подарил свое доверие недостойной!

-- Недостойной? -- спросил Сади с улыбкой. -- Сади знает, кому он доверяет!

-- Ты в этом убежден, Сади-паша, но тем необходимее оказать тебе печальную услугу, разрушив эту уверенность. Ты -- жертва обмана!

Сади показалось, что он понял намерение Рошаны.

-- Я всегда был благодарен тебе за твои советы, принцесса, -- сказал он, -- но теперь я в них не нуждаюсь. Я думаю, что тебя ввели в заблуждение.

-- Нет, я хорошо знаю то, что говорю, и еще раз советую тебе обратить внимание на ту, которой ты так слепо доверяешь! Тебе, может быть, неизвестно, что ее любит принц Юссуф. Спроси ее, знает ли она принца? Спроси ее, виделась ли она с принцем, когда и где? Я советую только: спроси ее, больше ничего! Я вижу, что ты считаешь все это клеветой, тем лучше, убедись сам в ее несостоятельности!

-- Мне не хочется обращаться к Реции с такими оскорбительными вопросами, принцесса! Реция так доказала мне свою любовь и верность, что я не имею права оскорблять ее такими вопросами.

-- Значит, ты не хочешь последовать моему совету? Как хочешь! Ты убедишься, что я была права, но будет слишком поздно! -- сказала принцесса, и тон этих слов обличил ее внутреннее волнение, которое она всеми силами старалась скрыть. -- Мое предостережение должно оправдаться, -- продолжала он. -- Я не сомневаюсь, что свидания не прекратились и здесь! Наблюдай внимательно, Сади-паша! Я не оставлю тебя без помощи и надеюсь скоро дать тебе доказательство моих слов.

С этими словами Рошана оставила Сади. Она знала, что сделала первый шаг к мщению.

Хотя Сади и не поверил ей, но все же ее слова не остались без следа.


## XXII. Заговор министров


Несколько дней прошло со времени внезапного ареста принцев. В народе об этом ничего не было известно, но при дворе эта весть произвела сильное впечатление, последствия которого были очень важны.

В доме военного министра Гуссейна-Авии-паши происходило тайное совещание министров и разных влиятельных лиц. С виду можно было принять его за простое дружеское собрание по случаю обеда или чего-нибудь вроде этого, действительная же цель его была неизвестна.

Тут находились министры Мехмед-Рушди-паша, Мидхат-паша, Халиль-паша, Рашид-паша и Ахмед-Кайзерли-паша, а еще Мансур-эфенди и комендант столицы Редиф-паша.

Цель собрания была известна всем, кроме Мидхата и Халиля, так как те еще до сих пор не присоединились к планам заговорщиков.

Разговор зашел сначала о последних событиях с фронта военных действий, и Гуссейн-Авни-паша, не колеблясь, объявил, что в настоящих условиях при правлении Абдул-Азиса нечего и думать об успехе.

-- Разве вы не видите, друзья мои, -- прибавил он, -- что все сейчас настроены против султана. Что вы скажете о его недавнем возмутительном поступке относительно принцев?

-- Этого нельзя дальше выносить! -- объявил Рашид. -- Или мы должны спокойно смотреть, как убьют наследника трона? Да, убьют! Разве ты не знаешь о покушении на жизнь принца, Мидхат-паша?

-- Я ничего до сих пор не знал об этом, -- отвечал Мид хат.

Мансур-эфенди с удовольствием смотрел на этот взрыв так долго подготавливаемого им возмущения. Конечно, он и не думал объяснять, чья рука направила кинжал убийцы.

-- Да, все так, как говорит Рашид-паша, -- сказал Мехмед-Рушди. -- Нанятый убийца проник в покои принца, и если бы принц Гамид не успел вовремя заметить опасность и отвести руку убийцы, наследник престола неминуемо погиб бы.

-- Это неслыханно! -- мрачно сказал Мидхат-паша.

Он давно уже в глубине души был недоволен, и малейшего повода было достаточно, чтобы направить его энергию и решительность в пользу заговора.

-- Причина этого покушения ясна! -- сказал военный министр, этот неумолимый враг султана и принца Юссуфа с тех пор, как последний пренебрег его дочерью. -- Хотят, должно быть, изменить порядок престолонаследия, а что больше всего облегчит исполнение этого плана, как не устранение тех, кто имеет право на престол!

-- Этот план никогда и ни в коем случае не должен исполниться! -- вскричал Мидхат-паша.

-- Значит, ты совершенно одного с нами мнения, благородный паша, -- сказал Рашид, -- нововведения не должны быть приняты.

-- Мы должны препятствовать исполнению этого плана всеми способами, даже если придется прибегнуть к силе! -- объявил морской министр Ахмед-Кайзерли-паша.

-- Я тоже думаю, что только энергичные меры могут спасти старые законы, -- сказал Мехмед-Рушди. -- Ты молчишь, мой благородный Халиль, что же ты думаешь делать, когда будут силой менять порядок престолонаследия, ты будешь спокойно смотреть на это?

-- Этого я не хочу! -- отвечал Халиль-паша.

-- Этого не может сделать ни один истинный мусульманин! -- вскричал Рашид.

-- Тогда мы должны действовать, -- заметил Гуссейн. -- У нас не спрашивают больше наше мнение, делают без нас все, что хотят!

-- Хотят, должно быть, исполнить свои планы при помощи нового великого визиря, -- сказал насмешливо Ахмед-Кайзерли-паша. -- Этот Сади-паша только для этого и годится! Кто из нас любит его? Никто!

-- Зачем этот человек стоит во главе правления? -- заметил Мидхат. -- К чему нам все его идеи, его стремление к переменам и нововведениям? Знаете ли вы его предложения, друзья мои? Нашей власти конец, если они будут приведены в исполнение! К чему нам это равенство прав, уменьшение дани вассальных государств, учреждение школ -- все эти выдумки Сади-паши? Не любовью и благодеяниями, а оружием должны мы уничтожить восстание. Мы должны быть верны нашим старым преданиям, чувствовать, что мы турки и мусульмане!

-- Да, мы должны быть верны нашей вере! -- сказал, поднимаясь неожиданно, Мансур-эфенди. -- Пусть она будет нашим руководителем в этом мрачное время! Благородный Мидхат-паша сказал, что мы должны твердо придерживаться наших старых преданий, а это-то и есть главное! Кто хочет их уничтожить, должен пасть, хотя бы вместе с ним разрушилось государство! У нас только один выбор, друзья мои, или мы свергнем неверных и неспособных, или мы сами падем!

-- Скажи лучше прямо, Мансур-эфенди, или султан падет, или мы вместе с государством! -- вскричал Гуссейн-Авни-паша.

-- Ты сказал решительное слово! Другого выбора у нас нет, -- сказал Рашид.

Глаза Мидхата-паши мрачно сверкнули. Вместе с сознанием опасности им овладело сильное желание принять участие в исполнени смелого плана. Замышлялась ни более ни менее, как государственная измена, и если бы слова, сказанные в доме Гуссейна, дошли до ушей султана, каждый из присутствующих получил бы непременно красный шнурок.

Они замышляли наложить руки на наследника пророка, на "тень Аллаха", лишить его власти и захватить управление государством в свои руки.

-- Да, другого выбора быть не может! -- подтвердил Ахмед-Кайзерли-паша.

-- Теперь надо только узнать, что скажет Шейх-уль-Ислам, -- заметил Мехмед-Рушди. -- Я думаю, его надо пригласить сюда.

-- Нет, друзья мои, -- возразил Гуссейн. -- Его появление здесь могло бы возбудить подозрения. Разве нет с нами мудрого Мансура-эфенди! Что скажет он о нашем намерении?

-- Свержение султана справедливо и необходимо, когда этого требует вся страна! -- сказал Мансур-эфенди.

-- Не достаточно ли для этого решения министров? -- спросил Гуссейн.

-- Нет, но я могу поручиться за согласие Шейха-уль-Ислама, -- продолжал Мансур. -- Известно, что с некоторых пор Абдул-Азис страдает припадками умопомешательства. В эту ночь будет подобный припадок, и это обеспечит вашему плану помощь Шейха-уль-Ислама и его подчиненных во всем государстве.

Как мог знать заранее Мансур о том, что в эту ночь с султаном будет припадок безумия? Как мог он сказать об этом заранее, если бы этот припадок не был делом его рук!

-- О, тогда исчезает последняя трудность! -- вскричал Рашид. -- В народе ни один голос не поднимется в защиту султана.

-- Особенно, если будет лишен престола мертвый! -- прибавил мрачно Гуссейн.

Вдруг послышался стук в двери.

Заговорщики с изумлением переглянулись, как бы спрашивая друг друга, что бы это могло значить.

Гуссейн колебался, не зная, открыть двери или нет.

Но стук снова повторился и притом громче прежнего. Тогда Гуссейн подошел к дверям и открыл их.

На пороге показался его адъютант.

-- Простите, ваше превосходительство! -- сказал он. -- Великий шейх Гассан приехал с поручением от его величества султана и желает видеть вас.

Делать было нечего. Гуссейн не мог не принять посланника султана и, скрепя сердце, велел попросить его войти.

Гассан вошел и поклонился побледневшему Гуссейну, который подумал, что его замыслы стали известны султану и его дворец оцеплен солдатами.

-- Его величество султан посылает меня к тебе, благородный Гуссейн-Авни-паша, -- сказал Гассан, обращаясь к Гуссейну. -- Его. величество, видя твое усердие и верность, желает по представлению великого визиря Сади-паши дать тебе доказательство своего благоволения.

Гуссейн ожидал всего, только не награды!

Прочие министры, казалось, были также изумлены словами Гассана.

-- Его величество султан, -- продолжал Гассан, -- награждает тебя орденом Османие с бриллиантами.

С этими словами Гассан приказал войти ожидавшему его в соседнем зале камергеру и, взяв у него лежавший на красной шелковой подушке орден, передал его изумленному Гуссейну.

Одну минуту Гуссейн, казалось, колебался, но вскоре ненависть одержала верх над раскаянием и благодарностью.

Между тем Гассан внимательно смотрел на лица присутствующих, внутренний голос говорил ему: "Вот враги султана!".

-- Прошу тебя, Гассан-бей, передать его величеству мою глубочайшую благодарность, -- сказал наконец Гуссейн, принимая орден.

Только когда Гассан вышел из зала, заговорщики смогли вздохнуть свободно.

-- Выслушайте меня, друзья мои! -- сказал Мехмед-Рушди. -- Скрывался ли шпионаж за этим вручением ордена или это простое совпадение, но, во всяком случае, нам надо ускорить наши действия.

-- Да, это правда, Рушди-паша, -- подтвердил Рашид, -- этого любимца султана и принца Юссуфа надо остерегаться. Я заметил его пытливые взгляды, он нам не доверяет!

-- Зачем при дворе эти любимцы, ради которых отстраняют от дел других, более достойных? Что мне в этом ордене, когда я получил его благодаря милости выскочки! -- вскричал в бешенстве Гуссейн, бросая орден на пол. -- Кто управляет султаном? Этот Сади-паша, из-за которого был отстранен благородный Мидхат-паша, и этот любимец султана, великий шейх Гассан-бей! Клянусь Аллахом, это должно кончиться! И это будет так, если вы думаете, как я!

-- Да, мы согласны с тобой! -- раздалось со всех сторон.

-- Выслушайте мой совет! -- послышался голос Мидхата-паши.

-- Говори, благородный паша! -- сказал Гуссейн. -- Мы готовы последовать твоим советам.

-- Нам необходимо принять твердое решение! -- начал Мидхат-паша. -- Не возбудив подозрений, нам едва ли можно будет еще раз собраться, поэтому я советую сегодня обсудить весь план действий. Кто за свержение султана, тот пусть подойдет ко мне, кто против, тот пусть останется на месте!

Все столпились около Мидхата, даже Халиль-паша присоединился к заговорщикам.

-- Хорошо, друзья мои! -- продолжал Мидхат. -- Свержение Абдула-Азиса решено. И чтобы не рисковать успехом, мы должны спешить.

-- Назначь день и ночь! -- сказали заговорщики.

-- Скоро будет последнее число мая, пусть оно и будет последним днем власти Абдула-Азиса и его сына.

-- Хорошо, мы согласны.

-- Мудрое предложение Мидхата-паши принято! -- вскричал Гуссейн. -- Мудрый Баба-Мансур ручается нам за помощь Шейха-уль-Ислама. Но если нам удастся свергнуть султана, нам необходимо будет закончить дело и не останавливаться на полпути. Что сделаем мы с Абдулом-Азисом? Смерть должна освободить трон и успокоить нового султана. Абдул-Азис и его сын должны умереть!

Несколько минут продолжалось молчание. Слова Гуссейна, казалось, устрашили всех.

-- Отчего вы молчите, друзья мои? -- продолжал он. -- Вы сделали уже один шаг и останавливаетесь перед следующим? Я повторяю еще раз, Абдул-Азис и его сын Юссуф должны умереть! Поручите мне сделать их смерть похожей на самоубийство.

-- На самоубийство помешанного! -- прибавил хладнокровно Мансур-эфенди.

Мидхат и Халиль взглянули с немым изумлением на бывшего Шейха-уль-Ислама. Его хладнокровие пугало их, они нуждались в Мансуре для своих целей, но чувствовали, тем не менее, к нему некоторое отвращение.

-- Прежде всего должен быть устранен Сади-паша, -- продолжал Гуссейн. -- Этот новый советник султана и великий визирь стоит нам поперек дороги. Он должен быть устранен, так как нам никогда не привлечь его на нашу сторону.

-- И великий шейх Гассан должен пасть! -- сказал Мансур-эфенди.

-- Прежде надо подготовить падение Сади-паши, -- сказал Рашид. -- Расскажите султану об ужасе грозящего возмущения, подготовленного этим выскочкой, и не пройдет и дня, как великий визирь падет!

-- Я предлагаю свою помощь для этого! -- вмешался Мехмед-Рушди.

-- О, если ты присоединишься ко мне, никакая сила на земле не спасет Сади-пашу! -- вскричал Гуссейн.

-- Я тоже готов помочь вам, -- сказал Рашид.

Мансур улыбнулся.

-- Сади-паша будет первым! -- заметил он. -- За ним последуют султан и все его приверженцы!

Разделив таким образом между собой роли в предстоящей кровавой драме, заговорщики разошлись.


## ХХШ. Счастливая звезда Сади закатывается


Выйдя из дома военного министра, Гассан тотчас поехал во дворец великого визиря.

Сади-паша еще работал со своими секретарями. Узнав о приезде друга, он поспешил ему навстречу.

-- Я хочу переговорить с тобой наедине, -- сказал ему в сильном волнении Гассан.

-- Что с тобой? Отчего ты так взволнован? -- спросил Сади.

-- Нас никто здесь не может услышать? -- продолжал Гассан.

-- Нет! Ты можешь говорить обо всем.

-- Я был у Гуссейна-Авни-паши.

-- Ты возил ему орден?

-- Да, и я нашел в его доме странное собрание! Знаешь ли ты о совете министров, который сейчас проходит?

-- Нет, Гассан, но успокойся, же. друг мой!

-- Знаешь ли ты, что на этом совете присутствует бывший Шейх-уль-Ислам?

-- Кто?

-- Мансур-эфенди!

Сади вздрогнул.

-- Как! -- вскричал он удивленно. -- Мансур в доме Гуссейна-Авни-паши?

-- С каких это пор на советах министров присутствует комендант Стамбула?

-- Редиф-паша?

-- Да, и он был там! Выслушай мой совет, Сади, и последуй ему, иначе все погибло! Будет поздно, если мы пропустим эти часы! Надо принять решительные меры. Еще можно все поправить! Ты должен приказать арестовать всех, кто теперь находится в доме Гуссейна-паши!

-- Что за мысль, дорогой мой друг!

-- Поверь мне, Сади, теперь решается все! В доме военного министра замышляется что-то ужасное, я прочитал это на лицах собравшихся там!

-- Остановись! Ты слишком легко поддаешься мрачным предчувствиям!

-- Все погибло, если ты не последуешь моему совету! -- продолжал настаивать Гассан и перечислил всех, бывших у Гуссейна.

-- Но что они могут замышлять?

-- Я уверен, что они подготавливают что-то ужасное! Твое свержение, может быть, или что-нибудь еще хуже! Но время еще не ушло! Ты можешь еще все поправить!

-- Арестовать первых сановников государства! Какой необдуманный поступок, Гассан! На каком основании я могу дать такое неслыханное приказание?

-- Ты велишь арестовать их за государственную измену, я уверен, что они замышляют, по меньшей мере, это!

-- Что за мысль, Гассан!

-- Завтра будет уже поздно! Ты колеблешься, ты смеешься, Сади! Умоляю тебя, последуй моему совету!

-- Гуссейн-паша слишком честен, слишком предан султану, чтобы в нем могла зародиться подобная мысль! Вспомни также о благодарности и дружбе со мной Халиля-паши!

-- Не верь этой дружбе и благодарности, Сади! Не рассчитывай на верность Гуссейна. Заклинаю тебя всем, что тебе дорого, только на этот раз послушайся моего совета. Вели отряду надежных солдат оцепить дом военного министра и арестовать всех, кто там находится. Я принимаю на себя ответственность перед султаном за этот поступок. Подумай только, что там Мансур! Одно присутствие этого человека доказывает, что готовится измена! Разве ты не знаешь его? Сжалься над собой, Сади.

-- Довольно, друг мой! -- прервал Сади со спокойной улыбкой. -- Ты заблуждаешься. Твоя подозрительность заводит тебя слишком далеко! Как могут все министры составить заговор против меня и султана? Выслушай меня спокойно! Очень может быть, что министры недовольны моими планами, но тогда их вражда направлена только против меня одного, а я их не боюсь.

-- Нет, они замышляют не только против тебя, но против всех существующих порядков. И ты можешь еще предотвратить опасность.

-- Это невозможно, Гассан! Что сказали бы о подобном поступке? Да и, кроме того, я не верю в измену. Ты знаешь, что Мехмед-Рушди-паша при каждом удобном случае доказывает мне свою преданность.

-- Тем более опасайся его.

-- Ты знаешь также, что Халиль-паша обязан одному мне своим возвышением. Он известил бы меня, если бы заговор против меня на самом деле существовал.

-- Не доверяй ему, Сади! Последние дни мая будут богаты событиями. 31 мая день рождения Лейлы, дочери Гуссейна, и слуги мои говорили мне, что в этот день в доме Гусейна будет большой праздник.

-- Что же ты в этом усматриваешь, друг мой? К чему все эти мрачные мысли? Позволь мне идти моим путем, прямым путем, который всегда ведет к цели, несмотря ни на что.

-- Пусть же тогда погибнет все благодаря твоей беспечности, -- сказал мрачно Гассан. -- Вместе с тобой я мог бы еще предотвратить опасность, но один я не в силах этого сделать. Ты спокойно работаешь над своими планами, а враги уже подкапываются под тебя. Даже султан, хотя он по-прежнему ценит тебя, с тех пор, как ты покинул принцессу, относится к тебе по-другому. Поверь мне, что слова клеветников легко проникнут в его душу.

-- Я исполняю свой долг и только стремлюсь доставить спокойствие стране. Этого довольно.

-- Как знаешь, Сади! Да защитит тебя Аллах! Люди уже не смогут этого сделать! -- вскричал Гассан и поспешно удалился из дворца.

Сади с состраданием смотрел вслед уходящему другу. Он жалел Гассана, которому повсюду мерещились мрачные тучи и опасность.

Но буря уже собиралась над его головой, и его счастливая звезда закатывалась.

Между тем волнение в Константинополе еще больше усилилось и начинало принимать угрожающий характер. Фанатичные дервиши возбуждали религиозную ненависть черни и открыто проповедовали священную войну против неверных. А министр внутренних дел и полиции Рашид-паша и не думал принимать какие-либо меры для наведения порядка и спокойствия в городе, напротив, он даже втайне разжигал страсти черни.

Вечером того дня, когда происходило собрание министров в ломе военного министра, Рашид неожиданно явился в Беглербег и попросил аудиенции у султана, говоря, что хочет сообщить ему важные известия.

Он вошел к султану с таким озабоченным видом, что тот невольно заметил это и спросил его о причине его волнения.

-- Надо опасаться больших несчастий! -- отвечал мошенник. -- Волнение в народе принимает угрожающие размеры, и уже есть признаки, что следует опасаться открытого возмущения.

Ничто не могло испугать султана больше этого известия о тайной опасности.

-- Возмущения? -- спросил он. -- Чего же хочет народ?

-- Это и мне пришло в голову прежде всего, -- отвечал хитрый Рашид, -- и я попытался собрать сведения. Все донесения говорят одно и то же. Народ требует усмирения гяуров силой оружия, и его раздражают нововведения твоего великого визиря.

-- Народ не хочет перемен? -- спросил султан.

-- Нет, народ проклинает их, угрожает советникам вашего величества, -- продолжал Рашид-паша. -- Народ хочет видеть, как прольется кровь христиан.

-- Разве не довольно уже пролито крови! -- вскричал Абдул-Азис.

-- Народ боится, что великий визирь Сади-паша хочет уничтожить веру наших отцов и наши старые предания! Народ не доверяет первому министру вашего величества. Против него особенно сильно проявляется недовольство.

-- В казармах довольно войск, чтобы подавить возмущение черни, -- сказал мрачно султан. -- Но в нынешнее тяжелое время опасность удваивается. Я подумаю, что надо сделать. Благодарю тебя, Рашид-паша, за твое усердие и надеюсь, что ты и впредь будешь наблюдать за спокойствием и порядком в столице.

Эти слова означали конец аудиенции, и Рашид вышел, почтительно поклонившись своему повелителю. Радость наполняла его душу при мысли, что он успел сделать первый шаг к выполнению плана, составленного заговорщиками.

Доверие султана к Сади поколебалось. Но оказалось, что Рашид-паша явился во дворец не только для аудиенции у султана. У него была еще одна цель.

Вместо того, чтобы оставить дворец, он углубился в его переходы, направляясь к покоям самого султана.

Эта часть дворца, где находился также гарем, была в ведении особого визиря, которого можно было бы назвать гаремным министром.

Этот визирь был во всех отношениях равен с прочими министрами, за исключением того, что он не присутствовал на заседаниях совета министров.

Рашид-паша велел одному из евнухов передать визирю, что он желает его видеть.

Евнух поспешил исполнить приказание паши, и не прошло и четверти часа, как визирь гарема вышел к ожидавшему его Рашиду.

-- Мансур-эфенди посылает тебе свое приветствие, -- сказал, сдерживая голос, Рашид-паша. -- Он поручил мне также передать тебе этот сверток, если возможно, без свидетелей. Что в нем, я не знаю, -- продолжал он, подавая визирю узкий и длинный сверток, который он вынул из кармана своего платья. -- Я приносил уже тебе однажды подобный сверток.

-- Я помню это и благодарю тебя, -- отвечал визирь, поспешно пряча таинственную посылку Мансура. -- Мудрый Мансур-эфенди сообщил тебе еще что-нибудь?

-- Он оказал следующие слова: "Это предназначено для этой ночи! Скажи так благородному паше". Больше он ничего не поручал мне.

-- Его желание будет исполнено! -- сказал визирь.

Этими словами закончился их разговор, никем не слышанный, но который должен был иметь важные последствия.

Немного спустя после отъезда Рашида-паши во дворец явился Гуссейн-Авни и также попросил аудиенции.

Он был тотчас принят, так как Абдул-Азис в это смутное время очень дорожил военным министром. Он доверял ему больше, чем остальным министрам, и всеми силами старался привязать его к себе; с этой целью он и наградил его важнейшим орденом государства.

Восстание росло с каждым днем, и положение Турции становилось все более и более опасным. Это имело громадное влияние на слабого султана. Известие о волнениях в столице еще больше усилило его страх.

Имей Абдул-Азис больше твердости и решительности, чтобы узнать причины беспорядков и неудовольствия в народе, он понял бы, что виной всему были высшие чиновники Порты. Он сумел бы тогда отличить своих врагов от тех, которые действительно были воодушевлены благородными стремлениями и искренне желали блага государству.

Тогда, может быть, ему удалось бы отклонить грозившую ему опасность.

Но он верил больше всего тем, которые только что составили заговор против него и его сына, чтобы лишить их трона и жизни.

-- Я хотел доказать тебе сегодня мое расположение, -- сказал султан своему неумолимому врагу, когда тот униженно склонился перед тем, кого замышлял погубить.

-- И я пришел, ваше величество, прежде всего для того, чтобы повергнуть к ногам вашим мою глубочайшую благодарность! -- отвечал Гуссейн.

-- Разве благодарность не дает тебе покоя, Гуссейн-паша, что ты так спешишь?

-- Я не беспокоил бы сегодня ваше величество, -- сказал военный министр, -- если бы на то не было важной причины. Приближающаяся опасность вынуждает меня возвысить предостерегающий голос, пока еще не поздно.

-- И ты? -- спросил в испуге султан. -- Что значат твои слова?

-- Я пришел, чтобы предостеречь ваше величество против смелых планов, которые преследует новый великий визирь, -- продолжал Гуссейн. -- Я не сомневаюсь, что Сади-паша делает это с добрыми намерениями, я сам слишком хорошо знаю его благородство. Но неопытность увлекла его на опасный путь. Народ и даже армия недовольны им. Нам нельзя будет рассчитывать на войско при приведении в исполнение планов Сади-паши.

-- Что ты говоришь? Войска отказываются повиноваться?

-- О, этого еще нет, ваше величество, но дух недовольства и сомнения овладел умами, и я вижу, что армия с недоверием смотрит на Сади-пашу.

Эти слова Гуссейна решили участь Сади. Султан даже не подумал проверить истину слов министра, он вполне поверил ему. Как предвидел Гассан, слова, направленные против его бывшего любимца, легко нашли доступ в душу султана. Он тотчас решил лишить Сади сана великого визиря, тем самым оказав огромную услугу споим врагам.

Между тем Гассан был так убежден в существовании заговора, что искал способ отвратить опасность без помощи Сади.

Какое-то предчувствие говорило ему, что последняя майская ночь будет богата событиями. Поэтому он решил опередить заговорщиков. Надо было спешить, так как конец мая был уже близок.

Решение Гассана было безумно смелым, так как после отказа Сади он остался один против всех важнейших сановников государства. Но Гассан был из числа тех людей, которые не отступают ни перед каким делом, если только оно кажется им справедливым и необходимым.


## XXIV. Кровавая ночь в гареме


Оставшись один, визирь султанского гарема открыл сверток, переданный ему Рашидом от имени Мансура-эфенди.

В нем находились четыре розовых свечи, в точности похожих на те, которые обыкновенно горели в покоях султана. Но хотя с вилу не было никакого отличия, оно должно было существовать, и свечи должны были иметь какое-то особое назначение, известное только визирю, так как никакое письменное объяснение не сопровождало посылку Мансура.

Уже один раз были посланы Мансуром такие свечи в гарем султана, и в ту ночь у Абдула-Азиса был припадок помешательства, причина которого осталась неизвестной. Только приближенные султана знали об этом припадке, похожем на какое-то дикое опьянение.

Взяв свечи, визирь вошел в те покои, в которых султан обыкновенно проводил вечер.

Все было пусто и безмолвно, ни одной невольницы, ни одного евнуха не встретилось визирю.

Как мы уже сказали, свечи, посланные Мансуром, нисколько не отличались от тех, которыми обыкновенно освещались покои султана, так что их можно было незаметно переменить, что и сделал визирь. Две свечи он поставил в спальне султана, а две -- в соседней комнате, где на низком столе стояли приготовленные для султана графины с дорогими винами из всех стран.

Абдул-Азис любил перед сном выпить вина вместе со своими избранными женами.

Шампанское уже давно надоело султану, и в последнее время он обратил свое внимание на испанские вина, изредка только пробовал он сладкое венгерское, которое больше всего нравилось его женам.

Стены были обиты темно-красным шелком, пол покрыт мягким ковром. В комнате царил приятный полумрак, так как все освещение ее состояло из нескольких розовых свечей.

Сама спальня султана была убрана с необыкновенной роскошью. Над широкой и мягкой шелковой постелью возвышался балдахин, украшения и кисти которого были из чистого золота.

Стены были сделаны из голубого просвечивающегося камня, на котором сверкали, как звезды, золотые и серебряные блестки. В нише стены стоял под золотой висячей лампой малахитовый столик, на котором лежал развернутый Коран, по своей древности и роскошным украшениям считавшийся драгоценностью.

Около постели в стене виднелся ряд пуговок из различных драгоценных камней. Если султану приходила фантазия послушать музыку, то ему надо было только тронуть одну из этих пуговок, и тотчас же раздавались звуки скрытого в стене органа.

Слабый аромат амбры разносился по всем покоям гарема.

Из покоев султана в гарем вел широкий коридор, предназначавшийся только для слуг, так как для самого султана существовал другой ход, скрытый в стене и замаскированный вращавшимся зеркалом в спальне султана.

Залы гарема были также убраны со всевозможной роскошью, но от времени и небрежного присмотра их украшения обветшали, так что они походили больше на залы парижских публичных балов, чем на покои дворца.

В маленьком зале, уставленном диванами, ожидали султана его многочисленные жены. Тут были красавицы Армении, Египта, Грузии, Кавказа и Аравии. Не было недостатка и в дочерях Европы. Одним словом, тут были собраны представительницы всех стран и частей света.

Зал окружала галерея, на которой находился гаремный оркестр и наигрывал своеобразные мелодии в чисто восточном вкусе, которые показались бы странными европейскому уху.

Как только в дверях зала показался султан, среди женщин произошло радостное движение, но ни одна из них не бросилась навстречу султану. Все должны были ожидать, кого из них выберет султан, которой отдаст он предпочтение на этот вечер.

Только тогда могли некоторые из них сгруппироваться около повелителя. Одни подавали ему длинную трубку, другие приносили в маленьких чашечках кофе и шербет.

Обыкновенно за музыкой следовали происходившее в соседнем большом зале представление акробатов и борьба атлетов, затем танцы придворных танцовщиц, потом султан уходил в свои покои в сопровождении избранных жен.

Этот вечер не был исключением.

Когда султан вернулся в свои покои, в которых уже горели розовые свечи, распространявшие тонкий аромат, евнухи тотчас же принесли вино. Для женщин были поданы бокалы шампанского, а для султана канское вино, которое он в последнее время предпочитал всем остальным.

Вдруг султан впал в беспокойство. Им овладело какое-то странное волнение, капли пота выступали на лбу, чрезмерно расширенные глаза дико блуждали по стенам.

Он приказал увести женщин, начинавших жаловаться на сильную головную боль.

Схватив со стены саблю, Абдул-Азис, как бы движимый инстинктом, сбил на пол один из канделябров с розовыми свечами.

Но при этом одна из свечей продолжала гореть, а вслед за ней начал тлеть ковер.

Не обращая на это внимания, султан вскочил с дивана, на котором сидел, и с обнаженной саблей бросился в свою спальню.

Спальня была также наполнена ароматом, распространяемым свечами, который, по-видимому, оказывал такое странное влияние на султана.

Два оставшихся евнуха бросились тушить тлеющий ковер.

Вдруг на пороге снова появился Абдул-Азис с таким ужасным и злобным выражением лица, что страх невольно обуял обоих евнухов.

На измененном, неузнаваемом лице султана лежала печать безумия. Широко раскрытые глаза, казалось, хотели выскочить из орбит. Бледные, почти белые губы бормотали бессвязные слова.

Но позади султана виднелось нечто, еще более ужаснувшее евнухов.

В спальне показались пламя и клубы дыма -- горели подушки и одеяла.

И там Абдул-Азис, объятый слепым бешенством, разбил и сшиб саблей канделябры.

Евнухи бросились мимо султана, продолжавшего бешено махать саблей, и начали прилагать все усилия, чтобы потушить пожар.

При виде этого непонятный гнев овладел султаном, и он бросился на евнухов, которые уже успели при помощи ковров и подушек потушить огонь.

Один из рабов увидел вовремя приближавшегося с обнаженной саблей султана и, поняв грозившую опасность, успел отскочить в сторону. Затем он с громким криком бросился в коридор, ища спасения в бегстве.

Но другой евнух не успел спастись, и сильный удар саблей по голове повалил его без чувств на пол.

Ударив несколько раз саблей несчастного, Абдул-Азис оставил его и, перенеся свой гнев на бежавшего, начал преследовать его, размахивая в воздухе окровавленной саблей.

В одну минуту ужасная весть облетела весь гарем, и все разбежались в страхе перед султаном.

Женщины убегали в самые отдаленные комнаты и запирались там.

Черные слуги и евнухи в паническом страхе собрались в отдельном зале дворца, думая найти там укрытие, как вдруг среди них появился обезумевший султан.

Все бросились бежать, никто не осмелился вырвать оружие из рук бешеного.

Выход был слишком тесен, чтобы все могли вовремя убежать, и несколько раз сверкнула в воздухе сабля султана, каждый раз находя новую жертву. Стены и ползала окрасились кровью.

Наконец удалось запереть все выходы из покоев султана. Долго еще были слышны крики безумного, звон разбитых зеркал, шум ломаемой мебели, но мало-помалу все стихло.

Наступило утро. Явились доктора и султанша Валиде, и только тогда решились войти в покои султана.

Он лежал без чувств на полу в одной из зал, все еще держа в руке окровавленную саблю.

По приказанию докторов султан был перенесен в его спальню. Когда он через несколько часов очнулся, то был в полном сознании и не помнил ничего из событий прошедшей ночи, а только жаловался на усталость и головную боль.


## XXV. Заговор


Каждую пятницу принцесса Рошана ездила в одну из мечетей Скутари, где на женской галерее у нее было особое место.

Однажды, когда она возвращалась из мечети, у подножия одного из минаретов ее остановил сгорбленный и, по-видимому, старый дервиш, который до самой головы был закутан шерстяным покрывалом.

Думая, что он просит милостыню, принцесса бросила ему денег.

-- Позволь одно только слово, принцесса! -- сказал вполголоса дервиш, когда Рошана проходила мимо него.

-- Чего ты от меня хочешь? -- резко просила Рошана, недовольная навязчивостью дервиша.

-- Я хочу передать тебе весть, принцесса! Выслушай меня! Эта весть очень важна!

Принцесса не обратила внимания на его слова и хотела пройти мимо старика.

-- Подожди одну минуту! -- продолжал дервиш. -- Сади-паша покинул тебя ради дочери Альманзора. Ты ненавидишь их обоих, принцесса! И я тоже ненавижу их.

Рошана остановилась и пытливо взглянула на старика.

-- Ты знаешь про Сади-пашу и мою ненависть? -- спросила она.

-- Я знаю еще больше, принцесса! Ты была предусмотрительна и приняла меры предосторожности! Дитя Реции в твоих руках, и ты можешь ужасно отомстить Сади!

-- Кто ты? -- спросила принцесса.

-- Человек, который ненавидит Сади, ненавидит Мансура, ненавидит всех людей! -- отвечал сгорбленный дервиш сдавленным, шипящим голосом. -- Теперь ты узнаешь меня, принцесса?

-- Твой голос кажется мне знакомым.

-- Я мог бы тебе служить и помогать!

-- Прежде всего, твое имя!

Дервиш выпрямился и снял с головы покрывало. Вблизи стоял фонарь, колеблющийся свет которого падал на странную фигуру старика, которому, видимо, было известно все, что касалось тайн принцессы.

-- Кто ты? -- повторила с нетерпением Рошана.

Ей хотелось во что бы то ни стало разрешить эту загадку.

Дервиш повернулся к свету, и перед глазами принцессы появилось бледное, искривленное демонической улыбкой лицо Лаццаро.

-- Это ты! -- вскричала принцесса. -- К чему это переодевание?

-- Тише, принцесса! Я не могу иначе показываться, -- отвечал Лаццаро, снова закрывая лицо. -- Никто еще не знает, что я избежал смерти в пирамиде. Мансур-эфенди не должен этого знать, он думает, что я гнию теперь в подземном ходе.

-- Ты стал слугой Мансура, не так ли?

-- К моему несчастью, да! После того, как ты из-за Сади отослала меня, принцесса! Несколько месяцев тому назад мы поехали в Египет и далее в пустыню Эль-Тей. Мансур-эфенди хотел отыскать сокровища старых калифов и овладеть ими. Мы искали их в одной из пирамид и при этом едва не поплатились жизнью! Но Аллах не хотел нашей смерти, и мы снова увидели свет!

-- Если бы Майсур и ты вместе...

-- И гадалка Кадиджа тоже была с нами, но она не вернулась живой, -- прервал грек.

-- Если бы вы там все погибли, человечество могло бы вздохнуть свободно! -- сказала Рошана.

-- О, тебе нравится шутить, принцесса! Мансур-эфенди и Лаццаро счастливо выбрались из пирамиды, но сокровища не были найдены. В ту же ночь Мансур снова пошел один в пирамиду, и я последовал за ним, чтобы добыть что-нибудь и на свою долю. Мы встретились в подземелье, и Мансур сначала попробовал на мне свой револьвер, а потом обработал кинжалом, как бешеную собаку! Только чуду я обязан тем, что во мне сохранилась искра жизни. Когда я очнулся, Мансура и оставшихся в живых дервишей уже не было, я был один среди песчаной пустыни. Тогда я напряг последние силы и, выбравшись из подземелья, пополз к караванному пути, который, как я знал, проходил недалеко от пирамиды. Там нашли меня купцы из Суэца. Ты думаешь, они помогли мне, принцесса? Нет! Они бросили мне кусок черствого хлеба и порченых плодов и пошли себе дальше. Но потом мне встретились два бедуина, два степных разбойника, и они помогли мне в благодарность за то, что я сообщил им о близости каравана, который они давно уже искали. Они дали мне пить, отвезли меня к цистерне, где я мог обмыть свои раны, одним словом, они спасли мне жизнь! И это были разбойники, принцесса!

-- Ненависть овладела тобой, грек! -- сказала Рошана.

-- Да, ты права, принцесса! Я ненавижу твоего Сади-пашу, ненавижу мудрого Баба-Мансура, ненавижу всех людей! Если бы не эта ненависть, я до сих пор еще не оправился бы от ран, она возвратила мне силы! Возьми меня к себе, принцесса. Я думаю, тебе нужен теперь такой слуга, как я! Возьми меня в свой дворец! Моя ненависть может оказать тебе не одну услугу. Тот, кто, как я, едва избежал смерти, тот, кому, как мне, нечего терять, тот способен на что угодно!

Сначала принцесса с удивлением слушала слова Лаццаро, но потом решила еще раз воспользоваться услугами грека. Мысль, что Сади и Реция снова соединились, что она покинута и забыта, -- эта мысль не давала ей покоя и усиливала ее ненависть. Теперь ей представлялся удобный случай отомстить за себя.

Лаццаро понял, что принцесса готова исполнить его просьбу.

-- Я знаю все, -- сказал он, -- я исполню все твои желания, принцесса, прежде чем ты их выскажешь! Не пройдет и недели, как Сади будет разлучен с Рецией. Не далее как через семь дней Реции не будет больше в его гареме! Они не должны торжествовать, смеяться над тобой! Они не должны наслаждаться счастьем ни одной минуты! Я отвечаю за это! Я отомщу за себя и за тебя! Если ты этого хочешь, то возьми меня к себе, принцесса!

-- Возьми этот кошелек, -- сказала принцесса, бросая свой кошелек Лаццаро, который ловко поймал его на лету. -- Чтобы оказать мне услугу, тебе не надо становиться моим слугой! Покажи, что ты можешь сделать, и тогда мы поговорим.

-- Хорошо! Благодарю за деньги, повелительница. Значит, договор заключен!

Рошана оставила грека и пошла к своей карете, ожидавшей ее невдалеке.

Лаццаро проводил ее глазами, и когда экипаж скрылся из виду, он снова закутался в свое покрывало и пошел от мечети, сгорбившись и едва передвигая ноги.

Он направился к Беглербегу и после двухчасовой ходьбы достиг наконец дворца.

Часовые, стоявшие у ворот, не хотели впускать его во двор. Нищенствующих дервишей насчитывалось в Константинополе тысячами, и они не пользовались уважением.

Но наконец греку удалось найти более сговорчивого часового, согласившегося пропустить его.

Войдя во двор, Лаццаро отошел в сторону и, скрывшись в тени одной из стен, казалось, чего-то ждал.

Вдруг он оставил свой пост и направился поспешно на другую сторону широкого двора. Там показался Фазиль, слуга принца Юссуфа.

-- Фазиль! -- крикнул Лаццаро, сдерживая голос.

Фазиль остановился и с изумлением оглянулся вокруг.

-- Сюда, Фазиль! -- повторил грек.

Тут только тот заметил старого дервиша.

-- Кто ты? -- спросил он с недовольным видом. -- Как ты сюда попал?

-- Подойди ко мне на одно слово, Фазиль, ты сейчас все узнаешь.

Голос дервиша показался Фазилю знакомым, и он решил подойти к нему.

Тогда Лаццаро снял с головы покрывало.

-- Подойди же сюда! Подойди! -- повторил он настойчиво.

-- Как, это ты? Ты еще жив! -- вскричал Фазиль, узнавая грека. -- Ты, значит, вернулся!

-- Ты слышал, что я не вернулся вместе с прочими, не так ли? Но Лаццаро еще жив! Добрый вечер, Фазиль! Да, это я опять!

-- Это меня очень радует, -- сказал слуга принца с видимым удовольствием. -- Но к чему ты нарядился нищим дервишем?

-- Об этом поговорим в другой раз. Сегодня у нас есть более важные дела! Есть у тебя свободное время, Фазиль?

-- Только не сейчас. Я послан, чтобы велеть принести льда. И, кроме того, я хочу во что бы то ни стало слышать, что они там говорят, -- отвечал Фазиль, указывая на ту часть дворца, где находились комнаты принца.

-- Что же там такое? -- тихо спросил грек.

-- После! Гассан-бей у принца! Я скоро вернусь, жди меня здесь.

-- Хорошо! Смотри же, слушай внимательно, Фазиль, не пропускай ни одного слова, я заплачу тебе, быть может, за них, -- сказал Лаццаро и снова отошел в тень стены.

-- Принц должен помочь моим планам относительно Реции и Сади, -- прошептал, оставшись один, Лаццаро. -- И если не он, так его слуги. Искусно составленное письмо к прекрасной Реции, потерянное на полу во дворце великого визиря, -- это будет первый шаг! Фазиль поможет мне сделать остальное! Гассан-бей у принца? Они говорят, наверное, о чем-то важном! Ты и это узнаешь, Лаццаро! Мне кажется, ты как раз вовремя вернулся в Константинополь.

Спустя некоторое время во дворе снова показался Фазиль и, осторожно оглядываясь вокруг, протянул греку бутылку.

-- Выпей-ка, это недурно! -- сказал он тихо.

-- Токайское! -- заметил грек, попробовав вино, -- Кто его тут пьет?

-- Все! -- засмеялся Фазиль. -- Начиная с принца и кончая поваренком.

-- Знаешь ли ты, что все это великолепие скоро кончится? -- прибавил он, еще более понизив голос.

-- Я знаю только, что начинаются беспорядки.

-- Дело плохо! Надо подыскивать новое место, так как на принца через несколько дней нельзя уже будет рассчитывать. Что там они говорили? -- спросил Лаццаро.

-- Гассан-бей был у принца. Когда они одни, они разговаривают, как родные братья.

-- Ты все слышал?

Фазиль утвердительно кивнул головой.

-- Гассан-бей говорил принцу, -- сказал он, -- что готовится заговор, заговор министров для свержения султана! Это будет также и падением самого принца.

-- Заговор министров? И Сади-паша в их числе?

-- Нет, он тоже погибнет, если заговор удастся, -- отвечал Фазиль.

"О, это совсем другое дело! -- подумал Лаццаро. -- Тут нам нечего больше делать!"

-- Гассан-бей, как видно, хотел, -- продолжал Фазиль, -- уговорить Сади-пашу принять меры против заговора, но тот не согласился и вообще не поверил его словам. Так что теперь Гассан-бей хочет взяться за дело один.

-- Чего же он хочет?

-- Раскрыть заговор и отвратить опасность. Он сказал принцу, что последняя ночь мая назначена заговорщиками для исполнения их плана. Поэтому он хочет опередить их, в предыдущую ночь всех арестовать.

-- Гассан-бей?! Министров!

-- Да, в ночь с тридцатого на тридцать первое мая.

-- Какое у нас сегодня число?

-- Двадцать восьмое, -- отвечал Фазиль. -- Ждать придется недолго.

-- Ты уверен, что Сади не участвует в этом заговоре?

-- Я уже сказал тебе, что Сади-паша должен бы был арестовать министров, но он не хочет этого делать!

-- Тогда нам ничего больше не остается делать, как помогать заговорщикам. Гассан-бей тогда тоже падет.

-- Он это хорошо знает сам. Поэтому-то он и хочет опередить заговорщиков, принц тоже будет ему помогать.

-- Этого не должно случиться, Фазиль!

-- Почему же? Если этого не случится, я потеряю мое место, Лаццаро.

-- Его тебе ни в коем случае не удержать, поверь мне! Гассан-бей ничего не сможет сделать!

-- Он мужественный и умный, говорю я тебе!

-- Ну, даже если ему и удастся на минуту отвратить опасность, то все-таки ему никогда не уничтожить ее совсем. Что ты хочешь: оставить это место и заработать завтра большую сумму денег или остаться здесь на несколько дней и потом не иметь ничего?

-- Большую сумму?

-- Не меньше твоего годового жалованья!

-- Это стоит обдумать!

-- Ты можешь завтра очень легко заработать эти деньги, Фазиль, -- сказал вполголоса Лаццаро.

-- Гм!.. Почему же ты сам не хочешь их заработать? -- недоверчиво спросил Фазиль.

-- Я не могу заработать их сам, -- отвечал грек, -- во-первых, тебе, как слуге принца, скорее поверят, чем мне, во-вторых, я не могу пока появляться. Одним словом, я не могу заработать этих денег сам и поэтому хочу передать это дело тебе, так как ты мой друг!

-- Хорошо, я согласен. Ты прав, тут я ничего не потеряю!

-- Ну, так иди завтра, только чтобы этого никто не заметил, к одному из заговорщиков -- ты знаешь их имена?

-- Да, Гассан-бей называл их: Гуссейн-паша, Мидхат-паша...

-- Довольно! Ступай завтра к Мидхату-паше и скажи ему, что заговор открыт и что Сади-паша приготовился арестовать всех их накануне назначенного ими дня.

-- Не Сади-паша, -- заметил Фазиль.

-- Это все равно! Скажи, что Сади-паша!

-- Хорошо, пускай он!

-- Тогда Мидхат не станет торговаться о вознаграждении. Завтра будет двадцать девятое мая, и у него будет еще время предупредить своих товарищей о грозящей им опасности. Они успеют осуществить свой замысел.

-- Да, это правда!

-- Когда же ты пойдешь?

-- Завтра вечером.

-- Только не слишком поздно!

-- В девять часов.

-- Ты в этом не раскаешься! Я приду узнать, как все произошло. Спокойной ночи, Фазиль.

И старые приятели расстались.

Когда на другой день Мидхат-паша возвращался в свой дом, у самого входа его остановил нищенствующий дервиш, который опять же был не кто иной, как Лаццаро.

-- Великий паша! -- сказал он глухим голосом.

-- Ступай во двор моего дома, -- сказал ему Мидхат, -- там тебя накормят и дадут денег.

-- Я знаю, что ты великодушен и щедр, великий паша! Выслушай мои слова! Берегись Сади-паши!

Мидхат невольно остановился и взглянул с изумлением на нищего дервиша.

-- Берегись твоего врага, Сади-пашу! -- продолжал тот. -- Высокое место предстоит тебе! Займи его! В эту ночь все зависит от тебя! Воспользуйся ею и берегись Сади-паши.

С этими словами Лаццаро низко поклонился Мидхату-паше и отошел прочь.

Слова старого нищего еще больше усилили волнение, все более и более овладевавшее Мидхатом по мере того, как приближался день развязки.

Эта развязка была ужасна! Дело шло о свержении султана и о возведении на трон другого. Удайся этот переворот, и те, которые его задумали, стали бы самыми сильными и могущественными людьми в государстве. В случае же неудачи им не избежать позорной смерти.

Мидхат хотел быть сильнейшим и первым. Он не доверял остальным участникам заговора. Он более всего боялся, что их сила и влияние будут главенствующими и что он будет ими, как прежде Сади-пашой, отодвинут на второй план.

Но если бы ему удалось стать во главе их и захватить в свои руки все нити заговора, тогда ему нечего было бы их опасаться, а в случае успеха легко было бы устранить их.

В то время, когда Мидхат, объятый этими мрачными думами, ходил взад и вперед по своему кабинету, вошел слуга и доложил ему, что один из слуг принца Юссуфа хочет его видеть.

Это известие изумило Мидхата. Как? К нему явился посланный от принца?

Он тотчас же велел впустить слугу, и на пороге кабинета появился, униженно кланяясь, Фазиль.

-- Выслушай меня, великий паша! -- сказал он умоляющим голосом, падая на колени перед пашой.

-- Кто ты? -- спросил Мидхат в удивлении. -- Мне сказали, что меня хочет видеть слуга его высочества принца Юссуфа.

-- Это я, великий паша! Но лучше, если никто этого не узнает, так как я пришел не от имени принца! Я пришел, чтобы сообщить тебе об опасности, грозящей тебе и прочим министрам!

-- Значит, ты изменник? -- сказал Мидхат ледяным тоном.

-- Ты можешь велеть кавассам взять меня, если хочешь, но я думаю, что ты наградишь меня! Заговор выдан!

-- Выдан -- кем? -- вскричал Мидхат, пораженный ужасом.

-- Сади-паша знает, что ты и прочие заговорщики назначили последнее число мая днем исполнения ваших планов! Он хочет накануне ночью арестовать всех вас в ваших домах!

-- Сади-паша, -- прошептал Мидхат, к которому уже вернулось его спокойствие.

-- И он назначил ночь с тридцатого на тридцать первое мая, чтобы опередить вас!

-- Это ночь с завтра на послезавтра! -- продолжал вполголоса Мидхат. -- Нам, значит, остается только одна ночь!

-- Я пришел, чтобы предостеречь тебя и твоих друзей! -- сказал Фазиль.

Мидхат подошел к своему письменному столу и, вынув из ящика кошелек с деньгами, протянул его Фазилю.

-- Ты вовремя пришел предостеречь меня, бери свои деньги и беги, так как ты рискуешь теперь головой, -- сказал он, указывая на дверь.

Фазиль поспешил взять кошелек и с низкими поклонами исчез из комнаты.

Мидхат-паша дернул за зеленый шелковый шнурок колокольчика.

Вошел слуга..

-- Заложить карету! -- приказал Мидхат.


## XXVI. Свержение султана


В тот же день, когда происходили описанные в предыдущей главе события, Сади-паша отправился в Беглербег с намерением просить аудиенции у султана.

Сади очень удивился, что в последние дни его ни разу не звали во дворец для совещаний, хотя положение дел на театре военных действий и в самой столице становилось все более и более угрожающим.

Абдул-Керим-паша, генералиссимус турецких войск, требовал настойчиво людей, пушек, провианта, а особенно денег.

Султан очень неблагосклонно принял своего бывшего любимца.

В ответ на сообщение Сади о требованиях генералов он сказал сурово, что, конечно, все должно быть им послано, чего они только ни требуют.

-- Это, к сожалению, невозможно, ваше величество. В государственной казне нет ни одного пиастра.

-- Тогда надо достать денег! На что же у меня министры? -- вскричал Абдул-Азис.

-- Вашему величеству известно, -- отвечал решительно Сади, -- что в настоящую минуту совершенно невозможно достать денег. Но ваше величество можете одним решением уничтожить все опасности и смуты.

-- Что же это за решение?

-- В подвалах этого дворца хранятся огромные суммы, принадлежащие лично вашему величеству, пожертвуйте половину их для обедневшей страны, и вся опасность отодвинется. Такой великодушный поступок будет...

-- Довольно, Сади-паша! -- с гневом прервал его султан. -- Молчи, если у тебя нет лучшего совета.

-- Другого средства наполнить пустую кассу не существует, и я считал своей священной обязанностью в это опасное время высказать вашему величеству правду.

-- Ни одного пиастра! -- вскричал султан. -- Что значит этот совет? Уж не думаете ли вы, господа министры, что вы можете распоряжаться моими частными средствами?

-- Я этого никогда не думал! Ваше величество не поняли моего предложения. Я предлагал только способ быстро удовлетворить все государственные нужды.

-- Ищи лучших способов! -- вскричал Абдул-Азис и в сильном волнении прекратил аудиенцию.

Султан был так взволнован, что долго после великого визиря ходил взад и вперед по кабинету и наконец, позвав секретаря, велел приготовить приказ об отставке Сади-паши.

Спустя некоторое время после того как Сади вернулся домой, к нему явился султанский драгоман с указом об отставке. В указе было сказано, что Сади-паша отстраняется от должности великого визиря, так как задуманные им нововведения и перемены не соответствуют желаниям султана и народа.

Сади еще стоял в задумчивости, держа в руках это доказательство постыдной неблагодарности и несправедливости, когда к нему подошла Реция и, положив ему руку на плечо, с любовью взглянула ему в лицо.

Сади бросил бумагу и прижал Рецию к своему сердцу.

-- Гассан был прав, когда говорил, что не поздравляет меня с новым повышением! -- сказал он. -- Великий визирь Сади-паша получил уже отставку!

-- Наконец-то ты принадлежишь безраздельно мне! -- вскричала обрадованная Реция. -- До сих пор я владела тобой только наполовину! Я благословляю эту бумагу, хотя тебя она и огорчила, зато она возвращает мне тебя!

-- Эта одна мысль только и утешает меня, -- сказал Сади.

-- Я знаю и понимаю твои чувства, -- продолжала Реция. -- Тебя оскорбляет, что твои благородные намерения не поняты другими. Теперь ты свободен. Удались от неблагодарных с сознанием, что ты честно исполнил свой долг и заботился только о благе страны! Там, на берегу Босфора, мы купим маленький домик и будем жить без горя и забот! Мы будем искать и найдем нашего ребенка, и тогда счастье снова улыбнется нам на земле.

-- Это прекрасные мечты, Реция! -- сказал Сади с грустной улыбкой. -- Я хотел бы, чтобы они сбылись! Но теперь оставь меня на некоторое время одного. Я должен еще привести в порядок дела. Скоро уже ничто не будет разлучать нас.

Реция ушла в свои комнаты, а Сади снова принялся за работу. Курьеры, адъютанты, кавассы то и дело посылались с бумагами и депешами, великий визирь был так поглощен работой, что не заметил, как наступил вечер. Вдруг ему послышалось, что кто-то робко и осторожно постучал в дверь.

Сначала Сади показалось, что он ошибся, так как никто не мог проникнуть к его кабинету, не будучи замечен слугами.

Но стук повторился. Сади хотел было уже позвонить, чтобы позвать слуг, но в эту минуту стук раздался в третий раз. Какое-то странное чувство овладело Сади, и, вместо того чтобы позвать слуг, он сам встал и подошел к двери, у которой слышался стук.

Дверь вела в библиотеку, где также стояли шкафы с бумагами. Чиновники все уже давно разошлись с наступлением вечера, и в библиотеке никого не могло быть.

Сади отворил дверь и взглянул в темную комнату.

-- Сади-паша! -- послышался глухой, замогильный голос.

В ту же минуту Сади заметил в глубине библиотеки Золотую Маску.

-- Зачем ты зовешь меня? -- спросил он.

Его, казалось, нисколько не удивляло появление Золотой Маски. Он не спросил, как он мог попасть к нему, он не позвал своих слуг.

Он, как и многие, думал, что все возможно для таинственной маски.

-- Бери Рецию, твою жену, и беги! -- продолжал Золотая Маска. -- Тебе грозит опасность!

-- Я должен бежать? Теперь?

-- В этот же час, Сади-паша! Завтра будет поздно!

-- Это было бы трусостью и дало бы повод к подозрению, что я злоупотреблял доверенной мне властью! -- сказал Сади. -- Благодарю тебя за предостережение, таинственный человек, но я не могу последовать твоему совету. Это бегство стало бы орудием в руках моих врагов.

-- Ангел-губитель султана близок к своей цели!

-- Кому даешь ты это ужасное имя?

-- Тому, кто называл себя главой ислама, -- Мансуру-эфенди, -- отвечал Золотая Маска. -- Берегись его и тех, кто помогает его планам! Еще есть время! Ты еще можешь спастись и спасти свою Рецию!

С этими словами таинственное видение исчезло во мраке, прежде чем Сади успел опомниться от изумления. В задумчивости вернулся Сади в свой кабинет.

"Не должен ли он последовать совету Золотой Маски?" -- думал он. Но вместе с тем это бегство послужило бы поводом к его обвинению. Только преступник бежит перед судом! Да и к чему бежать? Разве он не исполнил честно свой долг? Ему нечего опасаться самого строгого судьи! Нет! Надо твердо и мужественно встретить опасность! Но султан? Ведь Золотая Маска сказал, что ангел-губитель султана близок к своей цели! Что значат эти слова? Может быть, Абдулу-Азису грозит опасность, которую еще есть время предотвратить! Тогда обязанность Сади спешить предупредить его об этом".

Сади хотел уже велеть заложить экипаж и ехать тотчас же, не теряя ни минуты, в Беглербег, как вдруг в кабинет вбежали несколько слуг с бледными, испуганными лицами и бросились на колени перед великим визирем, дрожа от страха.

-- Что случилось? Что вас так напугало? -- спросил Сади.

Но все объяснилось прежде, чем испуганные слуги успели вымолвить слово. Дверь отворилась, и на пороге показался комендант Константинополя Редиф-паша в сопровождении нескольких высших офицеров.

-- Что это значит? -- спросил его Сади с тем замечательным спокойствием и хладнокровием, которые составляли отличительную черту его характера.

-- Я должен арестовать тебя, Сади-паша! -- отвечал Редиф.

-- Кто приказал тебе это?

-- Министры!

-- Великий визирь выше министров! И в этот час я еще великий визирь! -- сказал повелительно Сади. -- Где письменный приказ, я хочу его видеть!

Редиф-паша вынул сложенную бумагу и подал ее Сади-паше.

-- Мидхат, Гуссейн, Мехмед-Рушди, Халиль, Редиф, Рашид, Ахмед-Кайзерли, -- читал Сади. -- Тут недостает главной особы! -- сказал он, обращаясь к Редифу-паше. -- Здесь нет подписи Мансура-эфенди! Неужели эти люди в самом деле думают, что я покорюсь их безумному решению, комендант? -- спросил Сади.

-- Я должен напомнить тебе, Сади-паша, -- отвечал Редиф, -- что твой дворец окружен войсками, и если ты не последуешь за мной добровольно в башню сераскириата, то я вынужден буду прибегнуть к силе!

-- А, значит, заговор министров! Гассан! Гассан! Как ты был прав!

В эту минуту на пороге кабинета появилась Рения, до которой уже успела дойти страшная весть.

С ужасом и отчаянием бросилась она в объятия Сади.

-- Успокойся, моя дорогая! -- шепнул он ей. -- Мужайся! Я скоро к тебе вернусь!

-- Ты оставляешь меня?

-- Я хочу, насколько это от меня зависит, предупредить кровопролитие. Я не боюсь суда и со спокойной совестью буду ожидать расследования моих поступков. Будущее покажет, смогут ли сказать то же те, которые подписали этот приказ от имени народа! Я готов за тобой следовать, комендант. Передаю тебе мою саблю, которую обнажал только для защиты отечества. Прощай, моя дорогая! Да защитит тебя Аллах до моего возвращения!

-- Как! Ты уходишь! Я не увижу тебя больше! -- вскричала в отчаянии Реция.

-- Мужайся! Разве ты не жена Сади? -- сказал Сади, пытаясь успокоить ее. -- Прощай, мы скоро увидимся!

С этими словами он поцеловал в последний раз Рецию и последовал за Редифом-пашой, который посадил его в ожидавшую у дворца закрытую карету и повез в сераскириат, башня которого давно уже была превращена в тюрьму.

В течение этого времени заговорщики, собранные Мидхатом, послали султанше Валиде приглашение явиться в полночь на совет министров в Беглербег. Гуссейн-Авни, со своей стороны, пригласил принца Юссуфа и Гассана-бея в сераскириат под предлогом совещания о вновь формируемых полках. Там они были арестованы приверженцами Гуссейна и посажены в башню.

Затем Редиф-паша пришел в Беглербег с отрядом солдат полка капиджи.

В это смутное время ночные движения войск были не редкостью, и поэтому это никого не удивляло. Никто не заподозрил в ту ночь, что происходит дворцовый переворот, и Константинополь оставался совершенно спокойным.

В этот вечер султан, как это уже нередко бывало, отправился в подвал дворца, чтобы насладиться видом собранных там сокровищ.

Абдулу-Азису наряду с безумной расточительностью была свойственна крайняя скупость и жадность к деньгам, доходившая до того, что для него не было больше наслаждения, как любоваться богатствами, собранными им в то время, когда государство было банкротом, а в казначействе часто не было ни одного пиастра, и солдаты и чиновники уже несколько месяцев не получали жалованья.

Никому не удавалось проникнуть в подвал, где хранились эти богатства. Никто не знал его шифра, и только впоследствии стало известно, что там было много миллионов.

Открыв собственноручно железные двери погреба, султан вошел в него и, поставив свечу на большой мраморный стол, стал открывать один за другим железные шкафы с деньгами и драгоценностями.

Тут находились бриллианты всевозможной величины, там -- сапфиры, дальше ярко сверкали рубины, там -- жемчуг редкой величины!

С довольной улыбкой султан пересыпал их между пальцами. Это было для него удовольствием, наслаждением!

Весь поглощенный этим зрелищем, султан не слышал, как во двор замка въезжали кареты, как вошел в него отряд кавалерии.

Вдруг послышался сильный стук в дверь подвала. Кто-то осмелился проникнуть до самой сокровищницы, куда вход был строго запрещен всем. В гневе и страхе за свои богатства султан поспешил к двери со свечой в руке.

-- Кто тут? -- спросил он.

-- Отвори, повелитель! -- послышалось за дверью.

Абдул-Азис узнал голос своей матери.

-- Зачем ты сюда пришла? -- спросил он с удивлением, отпирая дверь, но не впуская мать в сокровищницу.

-- Но ведь сегодня в полночь назначен совет министров! Они давно уже собрались и ждут тебя, -- отвечала султанша.

-- Как? Совет министров? Здесь? Во дворце? В эту ночь? -- продолжал султан, удивление которого все больше возрастало.

-- Ты сам велел им собраться, повелитель, и позвал также и меня, -- отвечала султанша.

-- Министры собрались? Что это значит? Уж не дело ли это рук Сади-паши! Великий визирь тоже здесь?

-- Нет, но Шейх-уль-Ислам здесь!

Абдул-Азис побледнел и вздрогнул, так что едва не выронил подсвечник.

-- Что с тобой, повелитель? Ты беспокоишь меня! -- сказала султанша Валиде, невольно опасаясь повторения ужасной ночи, уже описанной нами, когда у султана был припадок безумия.

-- Я ничего не знаю о совете министров! Но пойдем! -- сказал Абдул-Азис с мрачным видом и, закрыв свои богатства, поднялся по каменной лестнице, ведущей из подвала в его покои. Султанша следовала за ним.

Через минуту они были в зале, где уже собрались министры и Шейх-уль-Ислам в ожидании султана.

При входе Абдула-Азиса Шейх-уль-Ислам Кайрула-эфенди торжественным тоном произнес следующие слова:

-- Мы пришли к вашему величеству с надеждой, что наша просьба будет уважена и нам можно будет передать народу добрую весть...

-- Кто созвал вас сюда в такой час? -- прервал султан.

-- Необходимость! -- отвечал Шейх-уль-Ислам, этот высший сановник, преемник Мансура, которого Золотая Маска назвал ангелом-губителем султана.

При этом ответе Абдул-Азис побледнел от гнева и быстрыми шагами подошел к столу, около которого стояли министры.

-- Что это значит? -- вскричал он дрожащим от ярости голосом.

-- Мы пришли, чтобы спросить ваше величество, -- сказал Шейх-уль-Ислам, -- согласны ли вы пожертвовать для блага страны теми сокровищами, которые лежат в погребах этого дворца?

Султанша Валиде окинула взглядом заговорщиков. Только тут поняла она их намерения и увидела всю величину опасности.

-- Что они смеют говорить! -- вскричала она высокомерным голосом, указывая султану на министров. -- Я думаю, что это просто заговор, повелитель, и ты не можешь дать им иного ответа, как...

-- Мы спрашивали его величество! -- прервал суровым и угрожающим тоном Шейх-уль-Ислам. -- Мы ждем ответа на вопрос: "Согласны ли вы, ваше величество, пожертвовать стране ваши сокровища или нет?"

-- Поберегите ваши глупые вопросы! -- вскричал Абдул-Азис. -- Мои деньги не выйдут из этого дворца! Ищите лучших средств помочь стране!

-- Если так, то я считаю своей обязанностью возвестить вашему величеству, что волею народа вы лишаетесь престола!

-- Часовые, сюда! Мои адъютанты! -- вскричал в бешенстве Абдул-Азис. -- Ни один из этих изменников не должен выйти из дворца! Их головы должны пасть! Схватить их! Заковать их в цепи!

Султанша Валиде бросилась к выходу, чтобы передать приказание султана, но Редиф-паша загородил ей дорогу.

-- Открой двери! -- приказал Шейх-уль-Ислам. -- Дворец занят войсками!

Двери зала отворились, и вошел отряд капиджи, верных слуг заговорщиков.

Пораженный ужасом, Абдул-Азис стоял, будучи не в состоянии вымолвить ни слова.

Шейх-уль-Ислам развернул бумагу, которую он держал в руках.

-- Мы просим ваше величество, -- сказал он, -- подписать следующий документ:

"Мы, султан Абдул-Азис, уступая желанию большинства наших подданных, отрекаемся от престола в пользу племянника нашего, султана Магомеда-Мурада".

-- Никогда! Никогда! -- вскричал султан хриплым, беззвучным голосом.

-- Мы очень об этом сожалеем, ваше величество, -- сказал Шейх-уль-Ислам. -- Это вынуждает нас прибегнуть к силе.

-- Гуссейн-паша! -- вскричал султан, протягивая руки к тому, кто был ему всем обязан.

Но Гуссейн стоял, мрачно скрестив руки, и не обратил внимания на слова своего повелителя.

Кайрула-эфенди протянул султану перо.

-- Разве у меня нет больше ни одного солдата? Разве все уже мне изменили? -- вскричал в отчаянии Абдул-Азис. -- Сади-паша! Сади-паша!

Только тут он понял, что из-за происков заговорщиков отдалил от себя единственного человека, бывшего ему верным, и тем самым лишил себя последней опоры.

Теперь его положение было безвыходным! Помощи ждать было неоткуда!

Перо было всунуто в руку султана и он, покорившись своей участи, дрожащей рукой подписал свое отречение.

Затем свергнутый султан, султанша и весь гарем были перевезены по воде во дворец Тофана, находящийся на берегу Босфора и назначенный местом жительства Абдула-Азиса.

На следующее утро Шейх-уль-Ислам возвестил удивленной столице о свержении султана.

"Если повелитель правоверных не способен управлять государством, если он делает личные расходы, которые не может вынести страна, если его дальнейшее пребывание на престоле может иметь гибельные последствия, то позволено ли свергнуть его с трона? Да или нет?

Шариат{Религиозные законы мусульман.} говорит: "Да".

Шейх-уль-Ислам Кайрула-эфенди".


## XXVII. Женщина с головой, как у мертвеца


Жители Константинополя спокойно приняли весть о дворцовом перевороте. Сообщение Шейха-уль-Ислама произвело сильное впечатление. Повсюду в мечетях произносились фанатичные проповеди против нарушителей законов Корана, против государей, которые осмеливаются щадить врагов ислама.

Набожные мусульмане оделяли бедных единоверцев деньгами, и все надеялись, что наступили лучшие времена.

Утром следующего дня слуги доложили принцессе Рошане, что ее хочет видеть нищий дервиш, который говорит, что принес важную весть.

Рошана тотчас велела впустить дервиша, который был не кто иной, как Лаццаро. Ей хотелось поскорее узнать подробности событий прошедшей ночи.

-- Что скажешь ты теперь, принцесса? -- спросил грек, когда Рошана выслала слуг, и они остались одни. -- Что это была за ночь!

-- Знаешь ли ты все достоверно? Все подробности?

-- Конечно, ваше величество.

Грек поспешил рассказать события прошедшей ночи, которые нам уже известны из предыдущей главы. Он не скрыл также, что душой всего заговора был Мансур-эфенди.

-- Я устроил все, что ты хотела, принцесса, -- сказал он наконец. -- Твое желание исполнено: Сади-паша разлучен с прекрасной Рецией.

-- Разлучен? Что же с ним случилось? Я думала, что он стоит во главе заговорщиков.

-- Нет, ваше величество! Сади-паша не принимал участия в заговоре. Он заключен теперь в башню сераскириата.

-- Сади заключен?

-- Главное то, что он разлучен с прекрасной Рецией, и это все моих рук дело! Счастье кончилось! Дворец, в котором живет Реция, занят войсками! Ее глаза, я думаю, уже покраснели от слез, но слезы ей ничем не помогут! Голова благородного Сади-паши, наверное, не останется на плечах! Мансур-эфенди не найдет более удобного случая отомстить ему и Гассану-бею за те усилия, которые они прилагали, чтобы свергнуть его! Черкесскому палачу будет немало работы при таких обстоятельствах!

-- Ты говоришь, что он в башне сераскириата?

-- Да, ваше величество, в отдельной комнате. Жаль, что ты не в ладах с Мансуром-эфенди, а то тебе легко было бы проникнуть к пленнику.

Рошана молчала. Казалось, она принимала какое-то решение.

-- Ее высочество султаншу Валиде сегодня утром отвезли в старый сераль, -- продолжал Лаццаро, -- точно так же и принца Юссуфа, и великого шейха Гассана. Теперь все переменилось, и новый султан скоро решит судьбу принца. Если бы было сделано, как хотел Гуссейн-паша, то с принцем покончили бы еще ночью, но Мидхат-паша воспротивился этому и отговорил остальных министров. Я исполнил все, что ты мне поручала, не прикажешь ли еще что-нибудь, принцесса?

Догадавшись, что Лаццаро ожидает платы, Рошана вынула несколько золотых монет и бросила ему.

-- Благодарю, повелительница, ты знаешь, что нужно бедному слуге, который должен дорого платить за каждый кусок хлеба, за каждый глоток воды.

Принцесса отпустила Лаццаро и, поспешно одевшись и закутав лицо покрывалом, вышла в сопровождении нескольких слуг из дворца. Сев в великолепный каик, она велела везти себя к сераскириату, который находился на самом берегу моря.

По всему берегу и на ступенях мечетей виднелись группы турок. Одни читали прокламацию Шейха-уль-Ислама, другие говорили о перемене на престоле и военных новостях. Но всюду царило полнейшее спокойствие. Народ, как и все народы, надеялся, что перемена повлечет за собой улучшение.

Через несколько минут великолепный каик принцессы достиг берега, на котором возвышалась старая башня сераскириата.

Комнаты главной башни уже давно служили тюрьмой для важных преступников. В окружающих строениях помещалось военное министерство, военное казначейство и жили солдаты, которые несли караулы в здании.

Высадившись на берег, принцесса послала вперед слугу, чтобы предупредить караул, кто делает сераскириату честь своим посещением. Но только приказание министра могло открыть ворота, и принцессе пришлось, как и всем прочим, ждать разрешения.

Министра не было в сераскириате, но Редиф-паша, узнав о посещении принцессы, поспешил выйти ей навстречу и ввести ее в сераскириат, уверяя, что считает за особую честь оказать услугу принцессе.

-- Можешь ты отвести меня к Сади-паше? -- спросила его Рошана, входя в обширный двор сераскириата.

-- Ваше высочество желает видеть Сади-пашу?

-- Да, по одному очень важному делу!

Комендант отлично знал, какие отношения существовали между принцессой и Сади-пашой.

-- Я не могу колебаться ни одной минуты в исполнении желания вашего высочества, -- поспешно ответил он.

-- Благодарю тебя за твою готовность к услугам, но я должна заметить еще, что я хочу переговорить с Сади-пашой наедине, без свидетелей.

-- И это желание вашего высочества будет исполнено.

-- Тогда веди меня к пленнику!

Редиф-паша тотчас же приказал отпереть дверь башни и повел принцессу по ступеням старой каменной лестницы.

На втором этаже также находился караул, несмотря на то, что дверь башни постоянно была заперта.

Поднявшись сюда, Редиф-паша велел отпереть комнату Сади. Принцесса знаком поблагодарила услужливого коменданта и вошла.

Сади-паша стоял у окна, заделанного решеткой, и смoтpeл на город, расстилавшийся у его ног.

Стук открывшейся двери заставил его обернуться.

По роскошному платью и гордой походке неожиданной посетительницы он узнал в ней принцессу.

Рошана пришла к нему в тюрьму? Уж не была ли и она в числе заговорщиков?

-- Где я нахожу тебя, Сади-паша! -- сказала Рошана, подходя к заключенному.

-- Арест нисколько не тяжел для меня, принцесса, -- отвечал спокойно Сади. -- Только сознающий себя виновным может дрожать, я же не знаю за собой никакой вины и не боюсь суда.

-- Ты и теперь сохранил то спокойствие и гордость, которые с самого начала поражали меня в тебе, -- продолжала принцесса. -- Я пришла сюда, чтобы попытаться помириться! Я не хотела тебя больше видеть, я хотела ненавидеть и презирать тебя, но не могу! Какая-то неодолимая сила влечет меня к тебе! Я не могу жить без тебя, Сади! Я должна соединиться с тобой, или ты погибнешь!

Страстные слова принцессы изумили Сади, он менее всего ждал этого.

-- Мой выбор уже сделан, принцесса, -- отвечал он, -- я женат!

-- Разве это может помешать тебе протянуть мне руку? Твоя первая жена может быть прислужницей в твоем гареме.

-- Остановись, принцесса! Этого никогда не будет.

-- Не спеши с решением, Сади! Еще раз повторяю, все зависит от тебя! Новое счастье, новые почести предстоят тебе, если ты будешь мужем принцессы. Я не колеблюсь сказать тебе это, так как в эту минуту решается судьба моего счастья. Если оно будет разрушено, то, клянусь тебе, та же участь ждет и тебя! Я освобожу тебя отсюда! Я снова возведу тебя на ступени трона султана, если ты согласишься быть моим -- обещаю тебе свободу и...

-- Не обещай мне ничего! Я не хочу получить освобождение благодаря тебе, такой ценой! -- прервал Сади. -- Ты знаешь меня! Моя правота должна дать мне свободу, а не милость других, не твое заступничество!

-- Может случиться, что правда не восторжествует.

-- О, тогда я буду искать способ заставить признать мою правоту, но никогда не соглашусь быть обязанным тебе!

-- Ты отказываешься от моей помощи, Сади! Отказываешься ли ты также и от моей руки? -- вскричала Рошана дрожащим голосом.

-- Должен ли я оставить Рецию и принадлежать только тебе? Или я должен принадлежать вам обеим? Этого я не могу! Я проклинаю многоженство как причину всех несчастий в нашей стране! И какая судьба ожидала бы тогда Рецию? Ты показала мне это уже однажды, когда...

-- Когда она была моей невольницей, -- сказала Рошана со злобой и ненавистью.

С этими словами она гордо выпрямилась и при этом нечаянно задела головой за свисавшую с потолка лампу.

Покрывало, закрывавшее ее лицо, упало, и Сади в первый раз увидел лицо Рошаны.

Это было лицо, как у мертвеца! Выдающиеся вперед скулы, беззубый рот и глубоко ввалившиеся глаза делали сходство поразительным.

В эту минуту гнева и возбуждения принцесса не обратила внимания на то, что ее лицо гак неожиданно открылось, хотя обыкновенно она старалась, чтобы никто даже из ее близких слуг не видел ее без покрывала.

Сади невольно отступил в ужасе.

-- Так знай же, чью участь решаешь ты в эту минуту! -- продолжала Рошана беззвучным голосом. -- Последний раз протягиваю я тебе свою руку для союза и мира. От твоего ответа зависит жизнь и смерть твоего ребенка!

-- Моего ребенка? Значит...

-- Твое дитя в моей власти, да!

Сади вздрогнул. Эта неожиданная весть поразила его как гром. Ему предстоял ужасный выбор: или пожертвовать Рецией, или лишиться ребенка.

-- Выбирай! Говори! -- вскричала принцесса в лихорадочном нетерпении.

-- Оставь меня! Того нельзя назвать человеком, кто может предлагать такой выбор! Кто может полюбить женщину, говорящую такие слова? Выслушай мое последнее слово, принцесса! Я останусь навсегда вереи Реции.

Не говоря ни слова, принцесса закутала снова голову покрывалом и, отворив дверь, вышла.

Начальник караула встретил ее у дверей.

-- Исполняй свою обязанность! -- приказала принцесса повелительным голосом, указывая на дверь комнаты Сади. -- Ты отвечаешь за пленника!

С этими словами она поспешно вышла из башни.

Сади долго не мог опомниться от изумления и ужаса.

-- Была ли принцесса человеческим существом? -- невольно спрашивал он себя. -- Было ли у нее сердце такое же, как у других женщин?

Его дитя, сокровище Реции, находится в ее руках! Это больше всего ужасало Сади.

И он был пленником! Он не мог ей помешать, защитить, спасти своего ребенка! Никто, кроме него, не знал, где тот находится, и не мог поспешить ему на помощь! Нечего было и думать, что принцесса отступит перед убийством!

Судьба Реции также очень беспокоила его, так как он знал, что и она тоже осталась одна и беззащитна, а между тем ей грозила опасность, потому что у нее был неумолимый и жестокий враг в лице принцессы Рошаны.

Между тем Реция все еще оставалась во дворце великого визиря, в котором она так недолго наслаждалась счастьем.

Со страхом прислушивалась она к малейшему шуму в доме. Она еще не могла найти объяснения случившемуся. Она знала только, что у нее отняли ее Сади, благороднейшего человека в стране. Но что предстояло ей еще?

Слуги все покинули ее, она оставалась одна в великолепных залах дворца, который казался теперь печальным и пустым.

Вдруг уже поздно вечером ей послышалось, будто кто-то позвал ее по имени.

Она оглянулась и увидела, что на пороге зала стоит Черный гном, которой удалось пробраться во дворец, несмотря на расставленные около него караулы.

-- Как! Это ты? -- вскричала Реция, счастливая, что есть хоть одна душа, которая сочувствует ей, которой она может высказать свое горе.

-- Я знаю все! -- сказала Сирра. -- Оттого и пришла сюда. Ты одна?

-- Да, одна! Слуги покинули меня!

-- Презренные! Но ты ничего от этого не потеряла, моя бедная, милая Реция, возьми меня вместо них, я буду тебе верна! Часовые пропустили меня к тебе!

-- Часовые? -- спросила, бледнея, Реция.

-- О, не пугайся! Они только оберегают бумаги, которые здесь хранятся.

-- Мне страшно с тех пор, как нет здесь моего Сади!

-- Ты знаешь, куда его отвезли?

-- Нет, я ничего еще не узнала, но я должна во что бы то ни стало узнать, где он! Я должна быть с ним!

-- Это будет трудно сделать, моя бедная Реция! -- отвечала Сирра. -- Заговорщики, которые боялись Сади, отвезли его ночью в тюрьму, где его теперь строго караулят.

-- Ты, значит, все уже знаешь?

-- Да, он в башне сераскириата. Там в одной из комнат наверху находится твой муж, твой Сади! Но мужайся, знаешь, что я хочу предложить тебе, Реция?

-- Я уже решилась! Я хочу идти в башню сераскириата. Я хочу разделить горе моего Сади!

-- Я думаю, это было бы напрасным трудом. Тебя ни за что не пустят к Сади. Нет, я хочу предложить тебе нечто другое! Мы должны освободить Сади.

-- Освободить! Да, Сирра, ты права! Аллах поможет нам! Мы должны освободить Сади!

-- Тише! -- шепнула Сирра, приложив палец к губам. -- Никто не должен слышать нас! Я боюсь, что если твоему Сади не удастся вскоре бежать, то в благодарность за все услуги, оказанные им стране, его осудят на вечное заключение может быть, даже на смерть! Поэтому мы должны приступить к делу, не теряя ни минуты! Здесь нам нечего больше делать, Реция! Прежде всего надо оставить этот дом. Потом мы обдумаем наш план, и я говорю тебе, что ои нам удастся! Ты снова будешь вместе с Сади!

-- Идем! -- шепнула Реция и, набросив на себя темное покрывало, вышла из дворца в сопровождении Сирры.

Часовые, расставленные повсюду, свободно пропустили их.


## XXVIII. Смерть султана Абдула-Азиса


Для жительства свергнутому султану была назначена часть Чераганского дворца, самого удаленного от столицы.

Часть жен Абдула-Азиса и султанша Валиде также были отвезены туда второго июня.

Дворец находился на самом берегу Босфора, так что султан был перевезен туда по воде.

Выйдя из каика, он начал ходить взад и вперед по берегу. На замечание одного из сопровождавших его офицеров, что он лучше бы сделал, если бы пошел в назначенный ему дворец, султан отвечал приказанием оставить его одного.

Офицер, ставленник Гуссейна, отошел, как бы исполняя волю султана, но вместо того позвал другого офицера и, подойдя опять к чрезвычайно раздраженному султану, потребовал снова, чтобы тот шел во дворец.

В бешенстве султан, выхватив револьвер, стал угрожать им назойливым офицерам.

Тогда те решили оставить его в покое и ушли расставить повсюду часовых.

Это не поправилось султану, и он тотчас же отправился в предназначенный ему дворец. Тогда офицер, командовавший караулом, приказал отпять у султана саблю и револьвер, которыми тот был вооружен. Ненормальное состояние умственных способностей Абдула-Азиса оправдывало эту меру предосторожности. Оружие было отобрано и отослано в сераль.

С пятницы до вечера субботы у султана постоянно были припадки исступления и ярости, за которыми следовали упадок сил и полнейшее уныние и отчаяние.

Но в ночь с субботы на воскресенье солдаты, стоявшие на часах, все время слышали в саду дворца шум и дикие крики. Это Абдул-Азис кричал, требуя оружие и негодуя, что броненосцы спокойно стоят на якорях вместо того, чтобы стрелять в его врагов из всех своих орудий.

Эта печальная сцена долго продолжалась, так что офицер, командовавший караулом, послал об этом донесение министрам.

Это как нельзя больше благоприятствовало планам заговорщиков, давая нм возможность неоспоримо доказать расстройство умственных способностей свергнутого султана.

Немедленно по получении донесения караульного офицера враги султана собрались на совет в развалинах Кадри.

Это были Мансур-эфенди, Гамид-кади и министры Гуссейн и Рашид. Мидхат и Халиль не хотели больше подчиняться бывшему Шейху-уль-Исламу и способствовать успеху его планов.

-- Я созвал вас, чтобы обсудить, что нужно теперь предпринять, -- сказал Мансур, обращаясь к собравшимся. -- Вам уже известно донесение караульного офицера. Нам надо обдумать, какие меры следует принять. Я боюсь вмешательства Европы!

-- Существует еще большая опасность, которая угрожает нам со стороны приверженцев бывшего султана, пока султан жив, -- прибавил Гамид-кади. -- Мы не должны упускать это из виду! Его приверженцы могут тайно сговориться и устроить государственный переворот.

-- Хуже всего то, что пока жив старый султан, новый должен постоянно беспокоиться за свою безопасность, -- заметил Рашид-паша.

-- К чему так много разговоров о том, что вполне в наших руках! -- вскричал Гуссейн. -- Если, по нашему мнению, жизнь Абдула-Азиса опасна для нас, то она должна прекратиться.

-- Я согласен с тобой, благородный паша! -- сказал Мансур. -- Она должна прекратиться.

-- Но позвольте мне заметить, друзья мои, -- вмешался Рашид, -- что внезапная смерть Абдула-Азиса может возбудить подозрения не только в народе, но и в иностранных государствах. Ее сочтут насильственной.

-- Этого не будет, если бывший султан сам лишит себя жизни в припадке умопомешательства, -- возразил с хитрой улыбкой Мансур.

-- На это у него не хватит мужества!

-- Но пойми, друг мой, -- сказал Гуссейн, -- что вовсе не нужно, чтобы Абдул-Азис сам лишил себя жизни. Нужно только, чтобы это так казалось.

-- О, теперь я понимаю слова моего мудрого друга Мансура-эфенди, -- сказал с легким поклоном Рашид-паша. -- Если это будет так хорошо исполнено, как умно задумано, тогда важнейший вопрос, занимающий нас, можно считать решенным.

-- Когда мудрый Мансур-эфенди предлагает какой-нибудь план, он обыкновенно знает уже и средства к его исполнению! -- заметил Гуссейн. -- Мы согласны с тобой! Расскажи же нам теперь об этих средствах.

-- Смерть Абдула-Азиса необходима! -- отвечал Мансур. -- Для него самого она будет избавлением от постоянных мучений и страха, для нас же -- это необходимая мера предосторожности. Но также необходимо, чтобы его смерть казалась всем самоубийством. Случай помог мне найти человека, который умеет лишать жизни так, что самое внимательное расследование не откроет следов насильственной смерти.

-- Что же это, яд? -- спросили все присутствующие разом.

-- Нет, это совсем особое средство. При нем нечего опасаться даже вскрытия, тогда как почти всякий яд может быть легко обнаружен в трупе, -- продолжал Мансур. -- Этот человек -- солдат, негр по имени Тимбо.

-- Солдат? -- спросил Гуссейн.

-- Да, господин военный министр, солдат одного из вновь сформированных полков. С помощью какого-то доктора, знакомого ему, он берется умертвить султана, так что даже доктора признают смерть его за самоубийство.

-- Но как же они это устроят? -- спросил Гуссейн.

-- Будет сделано так, как будто бы Абдул-Азис лишил себя жизни каким-нибудь оружием, которое найдут у него в руках, -- отвечал Мансур.

-- Что же, можно использовать этого солдата, -- заметил Рашид, -- но что мы с ним сделаем, когда он кончит свое дело?

-- Они оба получат награду и будут отправлены в Аравию, -- сказал Гуссейн. -- Я берусь наблюдать за ними.

-- Лучше всего будет, если они оба найдут смерть по дороге в Аравию, -- заметил Мансур таким спокойным тоном, как будто бы дело шло о самой ничтожной и простой вещи на свете.

-- Согласен! -- сказал Гуссейн. -- Где же тот солдат, о котором ты говоришь, мой мудрый Мансур-эфенди?

Мансур потянул за шнурок колокольчика. Вошел один из дервишей.

-- Что, они оба тут? -- спросил Мансур.

-- Нет, мудрый Баба-Мансур, -- отвечал дервиш, -- здесь только один из них.

-- Кто же?

-- Солдат, негр Тимбо.

-- Пусть он войдет!

Дервиш вышел, и через несколько минут в зал совещания сошел, униженно кланяясь, извиваясь как угорь, Тимбо и бросился на колени перед Мансуром.

-- Где же твой товарищ, шарлатан? -- спросил Мансур, в то время как Рашид и Гуссейн внимательно рассматривали солдата. Гамид, казалось, уже знал его.

Негр вопросительно взглянул на Мансура, очевидно, не понимая, что тот ему сказал.

-- Я говорю, где доктор, которого ты хотел взять в помощники? -- повторил тот.

-- А, да, доктор! Доктор не пришел! Его не надо. Тимбо может все за него сделать!

-- Но мы должны видеть и знать, кто он такой, -- продолжал Мансур. -- Как его зовут?

-- О, он придет сюда! Когда ему прийти? -- вскричал негр. -- Тимбо отвечает за него. Он благоразумен и молчалив, как могила. Прикажи мне, и я сделаю все! Я буду смотреть за доктором.

-- Этого довольно! -- сказал нетерпеливый Гуссейн-паша, обращаясь к Мансуру и Рашиду.

-- И ты обещаешь нам лишить жизни свергнутого султана в его покоях без шума, осторожно? -- спросил Рашид.

Негр утвердительно кивнул головой.

-- Да, без шума! -- сказал он.

-- И никто не догадается, что он умер насильственной смертью?

-- Никто! Доктор и я, мы все отлично устроим! Ни красного следа на шее, ни малейшей раны, ни яду -- ничего.

-- Надо сделать так, чтобы даже доктора подумали, что султан сам лишил себя жизни! -- приказал Гуссейн-паша.

-- Все будет сделано, как ты приказываешь, великий паша.

-- По окончании вашего дела вы получите пятнадцать тысяч пиастров{Тысяча рублей.} и должны будете тотчас же отправиться в Аравию, -- продолжал Гуссейн-паша.

-- И это приказание будет исполнено, великий паша.

-- Ступай теперь в свой полк. Завтра утром ты будешь назначен в караул к бывшему султану. Тогда тебе можно будет привести к нему доктора, и вам будет удобно сделать ваше дело, -- продолжал Гуссейн.

Негр униженно поклонился каждому из присутствующих и поспешно вышел.

Вне развалин ожидал его товарищ, называвший себя доктором.

Это был не кто иной, как грек Лаццаро.

Он был одет, как все греческие и турецкие доктора, в широкий и длинный зеленый халат. На голове у пего был намотан платок, висящие концы которого скрывали часть лица.

-- Ну что, сделано? -- спросил он Тимбо, когда тот вернулся из развалин. Негр кивнул головой.

-- Сделано! -- сказал он. -- Завтра утром за работу! Я буду в карауле во дворце и проведу тебя в комнаты султана.

-- А что мы за это получим?

-- Пятнадцать тысяч пиастров.

-- Собачья плата за такую работу! -- заметил грек. -- Ты мог бы потребовать больше. Не каждый день убивают султанов. Я, право, в убытке, а ты как? Ведь я должен устроить, чтобы султан лишился сознания, иначе ничего не выйдет.

-- Мы поделимся! Ты возьмешь половину -- Тимбо возьмет половину.

-- Идет! Я приду завтра рано утром в Чераган, и ты проведешь меня к султану.

Сообщники расстались. Негр-солдат отправился в свой полк, и еще ночыо восемь человек, в числе которых был и он, получили приказание идти в караул в Чераганский дворец, где жил свергнутый султан. Тимбо был поставлен у дверей комнаты, в которой спал Абдул-Азис.

Утомленный и разбитый страшным волнением, несчастный султан к утру уснул, но ненадолго, не прошло и двух часов, как он уже проснулся. И во сне не нашел он покоя. Ему все грезились убийцы, подосланные его врагами.

Поднявшись и совершив положенные по религии омовения, он перешел в соседнюю комнату и потребовал ножницы и зеркало.

Требуемые предметы были ему принесены, и он начал подстригать себе волосы и бороду, как он обыкновенно делал каждое утро.

В эту минуту в комнату, где он находился, вошел Тимбо и за ним Лаццаро, одетый по-прежнему турецким доктором.

Султан с удивлением взглянул на вошедших незнакомых ему людей и положил около себя зеркало и ножницы, бывшие у него в руках...

-- Доктор! -- сказал с почтительным поклоном Тимбо, указывая на Лаццаро.

-- Кто ты? Что тебе от меня надо? Я тебя не знаю! -- отвечал султан.

-- Я пришел освидетельствовать состояние здоровья вашего величества! -- сказал грек, подходя к Абдулу-Азису.

Несчастный подумал, что это настоящий доктор, посланный султаншей Валиде, и машинально протянул руку, чтобы тот мог пощупать пульс.

В ту же минуту Лаццаро поднес к лицу султана белый шелковый платок, который был пропитан какой-то одуряющей жидкостью. Султан лишился сознания.

Началось преступное дело.

Солдат-негр вынул из своего платья крепкую, длинную иглу и воткнул ее в затылок султана так, что конец ее проник в мозг. Сон несчастного обратился в смерть, только легкое вздрагивание обозначило этот переход.

Тимбо осторожно вытащил иглу из ранки и вытер выступившую каплю крови.

Бывший повелитель Турции не принадлежал больше к числу живущих. Оставалось только придать его смерти подобие самоубийства.

Лаццаро схватил лежавшие около убитого ножницы и проткнул ими вены на обеих руках: кровь хлынула потоком. Тогда грек вложил ножницы в руку султана, чтобы казалось, будто тот сам нанес себе раны. Затем он вышел из комнаты вместе с Тимбо так спокойно, как будто бы ничего не случилось.

Спустя несколько минут слуги вошли в комнату, где лежал султан, и отступили в ужасе, увидев его в луже крови. Тотчас послали за доктором, но было уже поздно. Доктора могли только констатировать смерть Абдула-Азиса, которая, по их мнению, произошла от слишком большой потери крови.

План Гуссейна и Мансура удался блестяще. Европейские доктора, призванные для освидетельствования, в свою очередь сказали то же самое, и только двое убийц могли назвать истинную причину смерти несчастного султана.

Они были опасны своим знанием тем, кто подкупил их, и поэтому их смерть также была решена. Но близок был час возмездия для врагов султана.

Земная кара уже готова была обрушиться на их преступные головы!


## Часть 4


## I. Мурад V, новый султан Турции


В ту ночь, когда Абдул-Азис был вынужден отказаться от престола, принц Мурад был привезен во дворец Беглербег несколькими офицерами из числа приверженцев Гуссейна.

Согласно данному им приказанию, они не сказали наследнику престола ни куда его везут, ни что его ожидает.

Увидев, что его привезли во дворец султана, принц Мурад подумал, что наступил его последний час.

Когда министры торжественно объявили ему о его восшествии на престол, эта весть поразила его и оглушила.

Он был слишком слаб, чтобы вынести подобное волнение. Он и смеялся, и плакал, и от избытка чувств обнимал Мансура и Мидхата. Слишком сильная радость едва не лишила его рассудка!

Наутро он подробно узнал о событиях достопамятной ночи, и его первым делом был приказ об освобождении сына свергнутого султана принца Юссуфа и великого шейха Гассана-бея. В остальном он во всем положился на министров, которым он был обязан своим возвышением.

Министры освободили принца Юссуфа и назначили ему для жительства дворец Долма-Бахче, куда были отвезены также его брат и сестры, но Гассан-бей казался им слишком опасным, и они по совету Мансура оставили его в каменкой тюрьме старого сераля, куда он был заключен в ночь государственного переворота.

Став султаном, Мурад поспешил наградить тех, кто был ему верен и помогал в прошлое тяжелое время, в годы страха и лишений.

Но по большей части он оказывал благодеяния недостойным, что доказал, между прочим, пример Нури-паши, его зятя, которого мы уже знаем как участника того рокового обеда, который стоил жизни муширу Изету.

Этот Нури-паша, которого слабый и добродушный Мурад сделал главным управителем дворца, не постеснялся злоупотребить оказанным ему доверием.

Только впоследствии стали известны его мошеннические проделки, но мы упоминаем о них лишь для того, чтобы дать представление о том, что происходило при константинопольском дворе.

Мошенничества Нури-паши достигли таких колоссальных размеров, что наконец он попал под суд. Гамид-кади и сам великий визирь замялись расследованием этого дела. Было доказано похищение пятидесяти четырех лошадей, двадцати двух экипажей, двенадцати серебряных и золотых ящиков для сигар, семи осыпанных бриллиантами табакерок и множества орденов, украшенных драгоценными камнями.

Преемником Нури-паши был Сеид-паша, директор оружейной фабрики. Еврей по рождению, он больше всего был известен тем, что потерял в Лондоне сто тысяч франков, которые были даны ему на закупку оружия. И подобных людей назначали на высшие должности!

Министры, свергнувшие Абдула-Агиса, достигли своей цели, захватив всю власть в свои руки. Мехмед-Рушди-паша стал великим визирем, но истинным главой государства был Мидхат-паша. Гуссейн-Авии остался военным министром, а Кайрула-эфенди -- Шейхом-уль-Исламом. Рашид-паша был министром иностранных дел, а Ахмед-Кайзерли-паша -- морским министром.

Редиф-паша за проявленную им энергию и усердие был осыпан наградами и почестями.

Тимбо, солдат-негр, тоже не был забыт, и обещанная награда ожидала его.

Недоверчивый Мансур приказал нескольким дервишам наблюдать за убийцей султана, и в тот же вечер они сообщили ему, что солдат-негр пришел к развалинам и разговаривает у входа в них со своим товарищем-доктором.

Этот доктор с самого начала возбудил подозрение Мансура своим упорным старанием избегать встречи с ним.

Поэтому, узнав, что негр и доктор находятся у стен развалин, он поспешил к тому месту и, скрывшись за стеной, стал наблюдать за ними в отверстие старой бойницы, откуда он мог видеть их, не будучи сам замечен.

Несмотря на наступивший уже вечер, было еще довольно светло.

Мансур не мог расслышать слов разговаривавших, но ясно видел лица, особенно солдата. Лицо же доктора ему было трудно разглядеть, так как тот стоял к нему боком и головная повязка скрывала большую часть его лица.

По росту, фигуре и жестам товарищ негра напомнил Мансуру Лаццаро. Однако он сначала не обратил внимания на это сходство, так как был совершенно уверен в смерти грека.

Но в ту минуту, когда разговор кончился и Тимбо направился ко входу в развалины, доктор обернулся липом к стене: Мансур невольно вздрогнул.

Этот доктор, помогавший убийству султана, был не кто иной, как Лаццаро! Он был жив!

Мансур знал, насколько опасен ему этот грек, и его решение было в ту же минуту принято! Этот соучастник был гораздо опаснее негра, а поэтому он должен был умереть!

Не теряя ни минуты, Мансур поспешно вернулся в башню Мудрецов. Едва он успел войти в зал совещаний, как дверь отворилась и дервиш-привратник вошел с докладом, что негр Тимбо хочет видеть мудрого Мансура-эфенди.

Мансур приказал впустить его.

Извиваясь как угорь и униженно кланяясь до земли, как и в первый раз, вошел Тимбо и, приблизившись к Мансуру, бросился на колени.

-- Тимбо пришел спросить тебя, мудрый и могущественный Мансур-эфенди, доволен ли ты им? -- спросил солдат.

-- Ты хорошо сделал свое дело, и я очень доволен тобой, -- отвечал Мансур с благосклонным видом. -- Обещанная тебе награда уже готова, и ты сейчас ее получишь. Но где же твой товарищ доктор?

-- Он не пришел, великий шейх. У него сегодня важные дела. Я честно поделюсь с ним!

-- Я верю, что ты поделишься честно, но твой товарищ, которого я не знаю, поступит ли он так же честно в отношении тебя?

Тимбо взглянул на Мансура с удивлением.

-- Тимбо не понимает, великий шейх! -- сказал он.

-- Я хочу сказать, поступит ли этот доктор с тобой честно и не выдаст ли он тебя и твоего поступка.

-- Но, великий шейх, этим он выдаст и самого себя!

-- Ну, если он ловко поведет дело, этого, может быть, и не случится. А тебе в случае его измены не избежать смерти.

-- Мне и ему!

-- Что тебе в том, -- сказал с улыбкой Мансур, -- что он тоже умрет? Это не спасет тебе жизнь!

Тимбо задумался.

"Великий шейх прав, -- подумал он, -- скверно, когда есть сообщник!"

-- Но ты посылаешь меня в Геджас! -- сказал он, обращаясь к Мансуру, и его черное лицо прояснилось.

-- Ты думаешь, что будешь там в безопасности? На это тебе нечего надеяться. В случае доноса тебя будут искать повсюду и найдут. Тогда тебе не избежать виселицы, как убийце султана. Все твои оправдания ни к чему не приведут.

-- Но ведь Тимбо было приказано убить! -- сказал в смущении негр.

-- Все это так, но ты получил награду, и вся ответственность падает на тебя!

-- Тогда я назову тех, кто нанял меня!

-- Разве это поможет тебе? Кто станет тебя слушать, кто поверит тебе?

Между тем Лаццаро, видя, что негр долго не возвращается, захотел узнать, что его там задержало и, перелезши через стену, пробрался в ту часть развалин, где находилась башня Мудрецов.

Наступившая темнота оказала ему большую помощь, и благодаря ей ему удалось пробраться незамеченным в башню.

Тут, притаившись в комнате, соседней с залом совещаний, грек успел услышать следующую часть разговора Мансура с негром.

-- Ты говоришь, великий шейх, что сообщник опасен для Тимбо? -- сказал негр. -- Тимбо знает средство от этой опасности.

-- Огради себя от измены, ты можешь рассчитывать только на себя и быть уверенным только в своем молчании!

-- Да и, кроме того, Тимбо не хочет делиться! -- прибавил солдат, довольный тем, что Мансур навел его на хорошую мысль.

Лаццаро слышал все до последнего слова.

-- Будь осторожен! Не делай ничего в Стамбуле, не делись наградой здесь, так как такая большая сумма денег может выдать вас обоих, -- заметил Мансур, протягивая негру кошелек с золотом.

-- Благодарю тебя, великий шейх! -- вскричал солдат, жадно хватая деньги и целуя край платья Мансура. -- Ты милостив и великодушен, великий шейх! Сегодня же ночью мы отправляемся в путешествие! Тимбо осторожен!

-- Бери свою награду и иди! Иди и молчи! Молчи и действуй! -- сказал Мансур.

Тимбо поспешно исчез со своей драгоценной ношей из зала совещаний. Он был вне себя от радости при мысли о такой большой сумме денег, о возможности избежать дележа и избавиться от опасного сообщника. Чтобы не возбудить в сообщнике подозрений, он хотел для вида поделиться с ним, так как, убив доктора, он снова получил бы назад отданную тому половину.

Когда Тимбо подошел к деревьям, под которыми он разговаривал с доктором, Лаццаро был уже там.

-- Ну что? Получил деньги? -- спросил он.

Тимбо кивнул головой.

-- Деньги здесь! Надо ехать! -- отвечал он с важным видом. -- Ни одной минуты больше в Стамбуле!

-- Надо ехать?

-- Да, в Геджас.

-- В эту ночь?

-- Сейчас же!

-- Но прежде нам надо поделиться.

-- Дорогой! Так велел великий шейх!

-- Мне все равно! Пожалуй, поедем. Но надо достать двух лошадей, это самое главное! Ты должен купить их.

-- Купить? Хорошо, я пойду куплю! Подожди меня здесь, -- сказал солдат.

-- Я вижу, что ты хочешь просто украсть их из конюшни в Беглербеге и потом надуть меня при дележке! -- вскричал грек, грозя кулаком. -- Это нехорошо! Мы должны доверять друг другу! Я останусь около тебя и не отпущу тебя ни на шаг!

-- Доверять! Да, ты прав! -- отвечал солдат. -- Пойдем же вместе доставать лошадей.

Оба сообщника поспешно направились к беглербегскому дворцу, где в этот день были беспорядки вследствие свержения султана. Во дворце оставались только одни слуги. Перед самым наступлением ночи они достигли Беглербега.

Телохранители старого султана, которых забыли распустить, оставались еще в своей казарме во дворце. Один из них спокойно спал, другие от нечего делать играли в карты. Дворец вовсе не был охраняем, и негру с греком легко удалось войти во двор и проникнуть в конюшни, в которых также никого не было. Повсюду царила мертвая тишина, только из караульни слышались голоса.

Выбрав двух хороших лошадей, негр обмотал им копыта соломой и при помощи грека благополучно вывел на дорогу.

Тут они сняли солому и, вскочив на лошадей, помчались во весь опор.

Между тем наступила ночь. Они решили воспользоваться для путешествия ночной прохладой, чтобы отдыхать в жаркое время дня, когда езда под палящими лучами солнца становится невыносимой.

Они выбрали караванную дорогу в Мекку, ведущую через Ангору и Анатолию, как самую ближайшую и, кроме того, хорошо знакомую Тимбо.

К утру они достигли караван-сарая, где они могли вместе с лошадьми отдохнуть и укрыться от дневного зноя.

Караван-сарай не имеет ни малейшего сходства с европейскими гостиницами. Это просто деревянный сарай со стойлами для лошадей. Нечего и думать найти здесь какие-нибудь удобства. Каждый должен сам позаботиться о себе.

Проснувшись уже после полудня, грек и Тимбо снова отправились в путь.

Перед отъездом Лаццаро предложил было разделить деньги, но негр отказался, говоря, что это можно сделать и после. Он считал дележ напрасным трудом, так как твердо решил при первом удобном случае отделаться от опасного сообщника. Лаццаро не настаивал, точно так же рассчитывая скоро овладеть всеми деньгами без дележа.

Пустившись опять в дорогу, они ехали весь вечер и всю ночь. Дорога шла через лес, и они остановились отдохнуть под деревьями. Тимбо казался очень усталым, так как во время остановки в караван-сарае он выпил немного рому, предложенного ему греком, и этот совершенно новый для него напиток сильно подействовал на него.

Привязав лошадь, Тимбо тотчас повалился на траву и заснул. Этого только и надо было Лаццаро. Подождав, пока негр уснул крепким сном, он осторожно приподнялся и, вынув кинжал, вонзил его в сердце негра.

Удар был меток. Ярко-красная кровь хлынула на траву. Негр открыл испуганные глаза, попытался было подняться, но рана была смертельна, и он, испустив последний вздох, снова упал на обагренную кровью землю. Все было кончено.

-- Это тебе за то, что ты позволил Мансуру уговорить себя лишить меня жизни! -- вскричал Лаццаро. -- Теперь коршуны съедят тебя, черная собака! Но здесь, над твоим трупом, клянусь я, что тот, кто подговорил тебя, этот Баба-Мансур, последует за тобой скорее, нежели он того ожидает! Сначала этот ненавистный Сади-паша, которого я давно уже поклялся убить, а затем будет твоя очередь, мудрый и могущественный Баба-Мансур! Ты должен умереть от руки Лаццаро! Он умеет держать свои клятвы!

С этими словами Лаццаро взял у мертвого Тимбо кошелек с деньгами и, вскочив на лошадь, помчался обратно в Константинополь.

Несколько дней спустя купцы нашли на дороге привязанную, полумертвую от голода лошадь и около нее изъеденный зверями и насекомыми труп человека.

Никто не обратил на это особого внимания, так как на этой дороге путешественников часто грабили и убивали разбойники.


## II. Торговец розовым маслом


-- Я придумала план освобождения твоего Сади, моя дорогая, бедная Реция, -- сказала Сирра, возвратившись в дом старой гадалки, где Реция давно уже с нетерпением ждала ее.

-- Ты была в башне сераскириата, Сирра?

-- Да, я все там высмотрела. Очень трудно попасть в башню, так как она охраняется часовыми день и ночь. Весь сераскириат похож на маленькую крепость: посуху в него не легче проникнуть, чем по воде. Даже если удастся пробраться во двор, то это еще не значит, что можно пройти в башню!

-- Ты была во дворе?

-- Да, дальше меня не пустили.

-- Как же удалось тебе попасть туда?

-- Я спросила старого капрала Ифтара, имя которого я прежде слышала, и часовые пропустили меня. Дальше было невозможно пройти, и я осталась во дворе. Вскоре я увидела Сади-пашу, который гулял по двору в сопровождении караульного.

-- Ты видела его!

-- Он был печален и мрачен, но нисколько не изменился и смотрел гордо и спокойно, как и прежде. Бог знает, чего бы я ни дала, чтобы только подойти к нему или хотя бы сделать ему знак, но это было невозможно. Я выдала бы этим себя, а ему не принесла бы никакой пользы. Вскоре его отвели в башню, и тут я заметила, что там стоит еще караул. Так старательно стерегут твоего Сади!

-- Это доказывает только то, что его враги замышляют что-то недоброе!

-- Будь спокойна, моя дорогая Реция, мы сегодня освободим твоего Сади.

-- При этой тройной страже, Сирра? Твое описание отняло у меня все мужество!

-- Поверь мне, что это нам удастся!

-- Но когда? Мое сердце подсказывает мне, что Сади грозит страшная опасность.

-- Но он ведь жив! Сегодня же вечером попытаемся его освободить!

-- Я знаю твою ловкость, твое мужество, Сирра, по тут я сомневаюсь...

-- Верь только моей любви, она сделает все возможным! -- прервала Сирра. -- Возвратясь сюда, я все время думала и нашла средство освободить Сади! Сегодня вечером мы пойдем в сераскириат.

-- Но как мы попадем туда?

-- Мой отец торговал розовым маслом и опиумом, там наверху стоит еще ящик, в котором он возил свои товары. Этот ящик так устроен, что его можно разделить на две части, одну очень большую, а другую маленькую.

-- Но к чему же нам этот ящик, Сирра?

-- Слушай дальше, сейчас узнаешь! Ты наденешь персидский халат моего отца, повяжешь голову платком и будешь настоящим торговцем розового масла, мешочками с опиумом, янтарем, бальзамом, а в большое отделение сяду я. У меня есть маленькая двухколесная тележка, так что тебе будет легко меня везти. Когда мы проберемся в сераскириат, я незаметно вылезу из ящика, попытаюсь пробраться к Сади и освободить его. Если это удастся, он сядет вместо меня в ящик, и ты вывезешь его из башни.

-- Но как же ты будешь?

-- О, не беспокойся обо мне, я сумею выбраться на свободу.

-- Это очень опасный план, но я готова, так как другого выхода нет! Мы должны попробовать все! Если даже это будет раскрыто, то нам угрожает только заключение вместе с Сади.

-- Я говорю тебе, что нам это удастся! -- вскричала Сирра, полная радости и надежды. -- Никто не будет и подозревать, кто скрывается под видом персидского торговца и что находится в ящике. У матери есть ключи, которые откроют всякие замки, я возьму их и, кроме того, еще хорошую пилу. Тогда легче будет освободить Сади из его темницы, а если мы вынем из ящика и последнюю перегородку, бросив все товары, то Сади легко поместится в ящике.

-- Только бы он согласился бежать, Сирра! Ты знаешь, как он горд и благороден. Может, он не захочет искать спасения таким путем.

-- Значит, он предпочтет быть убитым своими врагами, которые не так благородны, как он. Нет, Реция, нет! Ради тебя и твоего ребенка он должен бежать во что бы то ни стало!

-- Хотя бы так было! Сади слишком прямодушен, он не хочет верить в хитрость и низость своих врагов.

-- Я надеюсь, что наш план удастся! Дай мне только возможность действовать! -- отвечала Сирра, твердо уверенная в успехе.

Не теряя ни минуты, она поспешила на галатский базар и накупила там опиума, янтаря и розового масла. Затем она достала старый ящик отца и, очистив его от пыли и грязи, установила на двухколесной тележке.

Действительно, ящик был настолько велик, что Сирра легко могла в нем поместиться, и еще оставалось свободное место, где можно было устроить отделение для товаров.

Покончив с ящиком, Сирра достала пестрый халат отца и завязала голову Реции платком так, что большая часть лица оказалась закрытой.

Хуже всего было с обувью, так как красные туфли отца Сирры были слишком велики для Реции, но и это затруднение было скоро устранено Сиррой, догадавшейся обернуть лоскутами ноги Реции.

-- Ты теперь настоящий персидский торговец розовым маслом! -- вскричала Сирра, подводя Рецию к старому небольшому зеркалу. -- Теперь тебя никто не узнает!

-- Да, ты права! -- сказала Реция, глядя на себя в зеркале. -- Я сама приняла бы себя за персидского торговца.

Сирра с надеждой и нетерпением ожидала наступления вечера. Что же касается Реции, то мысль о Сади придавала ей мужество и отводила все опасения. Она готова была идти навстречу опасности!

Наконец наступил вечер. Сирра и Реция поставили ящик с тележкой в лодку старой Кадиджи и поплыли на другой берег Босфора к сераскириату.

Было еще довольно светло, и в море было полно судов и лодок. В первый раз решилась Сирра показаться при свете. До сих пор, опасаясь преследований Мансура, она не выходила из дома иначе как ночью.

Наконец лодка достигла берега, солдаты и лодочники, бывшие на берегу, с изумлением и любопытством стали рассматривать безобразного Черного гнома, по это нисколько ее не смутило.

-- Розовое масло, янтарь, опиум, бальзам! -- закричала Сирра, подражая крику персов-торговцев, и, привязав лодку, вытащила с помощью Реции ящик и тележку на берег.

Вытащив тележку на берег, Реция покатила ее к сераскириату. Сирра шла рядом с ней, так что стоявшие у берега часовые могли видеть их обоих, но едва они завернули за поворот дороги, как Сирра поспешно влезла в ящик, так что к воротам сераскириата подъехал один мнимый перс со своей тележкой.

Странствующие торговцы имеют в Турции доступ повсюду, поэтому появление Реции нисколько не удивило солдат, стоявших на часах у ворот сераскириата. Они даже были очень этим довольны, так как знали, что у перса должен быть любимый ими опиум или гашиш.

-- Что, есть у тебя опиум и табак? -- спросили они, когда Реция подкатила свою тележку к самым воротам.

Реция кивнула утвердительно головой, открыла маленькое отделение ящика, наполненное опиумом, бальзамом и янтарем, и подала солдатам небольшие мешочки с опиумом.

-- А где же табак? -- спросили те.

Реция пожала плечами и покачала отрицательно головой.

-- Ты что, немой? -- спросил один из солдат.

-- Я охрип! -- отвечала Реция, сдерживая голос. -- У меня нет табака.

-- А что же у тебя тут? -- спросил солдат и хотел было уже открыть большое отделение.

-- Тут флаконы с духами и эссенциями! Возьмите опиум даром, только пустите меня во двор, я хочу поторговать там.

-- Эй! Отоприте ворота! -- закричал своему товарищу солдат, очень довольный неожиданным подарком, которого трудно было ожидать от перса-торговца.

Ворота отворились, и Реция вкатила свою тележку на обширный двор сераскириата.

Было довольно темно, так как солнце уже закатилось.

На дворе ходили взад и вперед несколько солдат и офицеров. Тут и там стояли часовые.

Перед Рецией возвышалась старинная мрачная башня, где был заключен ее Сади.

-- Что, дверь башни открыта? -- спросила Сирра едва слышным голосом.

-- Нет! -- отвечала тихо Реция, наклоняясь над ящиком.

-- Подъезжай потихоньку к ней, дорогая Реция, она сейчас будет открыта.

Повинуясь совету Сирры, Реция покатила свою тележку к башне.

Ее прибытие никого не удивило, только несколько солдат подошли к ней, рассчитывая купить опиум.

Прошло несколько минут, и наконец железная дверь башни отворилась. В это время сменяли караулы, и солдаты ужинали.

Реция воспользовалась удобной минутой и подкатила тележку к самой башне. Около нее в это время не было никого, и Сирра, поспешно выбравшись из ящика, проскользнула в дверь башни и исчезла, взбежав по ступеням темной лестницы.

Как охотно последовала бы за ней Реция! Как хотелось ей снова увидеть Сади! Но на верху лестницы стоял еще караул. Ловкой Черному гному ничего не стоило пробраться мимо незамеченной, но Реции нечего было и думать о такой безумной попытке.

Во дворе и внутри башни зажгли фонари, так как стало уже совсем темно. Реция была почти одна и с лихорадочным нетерпением ожидала возвращения Сирры. Каждую минуту она ждала, что на пороге башни покажется Черный гном в сопровождении ее дорогого Сади.

Но время шло, а Сирра не возвращалась, солдаты поужинали и снова вернулись во дворец. Волнение Реции было так велико, что она ие обращала никакого внимания на свои товары, чем воспользовались солдаты, беря то одно, то другое даром.

Наконец страх овладел Рецией. Будучи не в состоянии дольше ждать, она подошла ко входу в башню и начала подниматься по лестнице. Никто ее не удержал.

Вдруг до нее донесся какой-то неясный шум. Она стала прислушиваться, и ей показалось, что слышатся слова: "Гуссейн-паша идет! Принцесса идет в башню".

Ужас объял Рецию.

Уж не ослышалась ли она? Нет! Голоса приближались, и слова "Гуссейн-паша" и "принцесса" были отчетливо слышны.

Зачем могла прийти еще раз в башню Рошана? Уж не боялась ли она, что Сади удастся соединиться с Рецией? Уж не предчувствовала ли она близость последней?

Реция хотела выйти из башни, но было уже поздно. Не успела она спуститься с нескольких ступеней, как принцесса уже вошла в башню в сопровождении Гуссейна-паши.

Каждое слово их было слышно Реции, ее отделяло от них несколько шагов. Она вынуждена была схватиться за стену, чтобы не упасть, она понимала, какой страшной опасности подвергается в эту минуту: узнай ее принцесса -- и все бы погибло.

Наконец они встретились, но принцесса прошла мимо, бросив только подозрительный взгляд на персидского торговца. Реция вздохнула свободно. Гуссейн-паша не обратил на нее внимания и продолжал подниматься вверх по лестнице вслед за солдатами, несшими фонари.

Но Реция слишком рано обрадовалась своему спасению. Как ни было закутано лицо торговца, все-таки принцессе бросилось в глаза его сходство с ее соперницей, и этого было достаточно.

-- Стой, благородный паша! -- вскричала, останавливаясь, Рошана. -- Заметил ли ты того перса?

-- Мимо которого мы сейчас прошли, ваше высочество?

-- Да, того самого! Это не мужчина.

-- Не мужчина? -- спросил с изумлением Гуссейн.

-- Это переодетая женщина, мой благородный паша, -- сказала принцесса.

-- Слова вашего высочества изумляют меня, я не понимаю, зачем могла прийти сюда женщина.

-- Чтобы проникнуть к заключенному Сади-паше! Чтобы освободить его с помощью переодевания! Мне кажется, что я узнала в этой женщине жену Сади-паши!

Эти слова произвели сильное впечатление на Гуссейна-пашу. Он поспешно поднялся по лестнице и приказал караульным спуститься вниз и схватить находящегося там персидского торговца.

В это время Реция, собрав все силы, поспешно сбежала вниз по лестнице.

Можно было подумать, что за ней гонятся фурии.

Она бросилась к выходу, забыв о ящике с товаром.

Но железная дверь башни была заперта!

Все пути к отступлению были отрезаны. В ту же минуту до слуха Реции донеслось приказание Гуссейна-паши.


## III. Битва


После бесчисленных схваток с переменным успехом войскам Абдула-Керима-паши удалось продвинуться вперед. Несмотря на геройское мужество, маленькой сербской армии не удалось остановить их наступления.

В это время черногорцы одерживали победу за победой, и их пример еще больше воодушевлял сербов и поднимал их дух...

Места, где проходили военные действия, были совершенно опустошены. Всюду, где проходили турки, оставались груды развалин и трупов. Невозможно описать всех жестокостей, которые они совершали, особенно турецкие нерегулярные войска, состоящие из черкесов и башибузуков. На полях битв встречались картины, которые ужаснули бы даже привычного к страшным зрелищам человека, обладающего железными нервами. По рекам плыло множество трупов. На полях виднелись целые горы человеческих трупов, пожираемых волками и коршунами. Вблизи лежали головы, отрубленные у мертвых и умирающих. Запах разлагающихся трупов заражал воздух.

Бесчеловечные черкесы и башибузуки зверски мучили раненых и пленных сербов, пока смерть не избавляла несчастных от мучений. Иногда даже встречались висящие на деревьях обезображенные тела заживо сожженных...

Предстояло большое сражение.

Турки расположились на отлогой возвышенности за укреплениями. На расстоянии около мили от них развернули и сербы свою боевую линию между трех деревень. Они хотели в решительной битве разбить турок и отбросить их назад за границу Сербии.

Но разве можно было горсти геройских сербов сдержать напор превосходящих сил противника! Даже если бы им удалось выйти победителями из этой битвы, уничтожить стоящие против них силы, то и тогда через некоторое время турки были бы снова так же сильны, как и до поражения, так как азиатские орды были неистощимым источником для подкрепления их войск, в то время как сербы давно уже выставили на поле битвы все способное носить оружие население.

В турецком войске благодаря стараниям Мансура фанатизм был возбужден в высшей степени. Дервиши ходили по полкам, проповедуя войну без пощады против креста, за истребление гяуров!

Что могли сделать против этого тут и там появляющиеся Золотые Маски! Им удавалось заставлять исчезнуть последователей Мансура, и никто не знал, куда они пропадали: вчера еще ходили они по лагерю, проповедуя священную войну, а сегодня их уже не было, они исчезали бесследно. Но это не помогало! Мрачный дух Мансура овладел умами, и никакая земная власть не могла положить конец ужасам и жестокостям. Даже турецкие генералы объявляли, когда им жаловались на жестокость солдат, что таков обычай в турецком войске и они не могут его отменить.

Наступил день битвы.

На рассвете выступили сербские колонны.

Генерал Черняев любил длинные боевые линии, и поэтому армия сербов была растянута между тремя деревнями. Взошло солнце и осветило поле битвы, рассеяв последний утренний туман. Турецкие батареи заговорили и встретили нападающих убийственным огнем.

Сербские предводители предвидели этот прием и направили часть кавалерии для нападения на неприятельские батареи с фланга.

Но турецкие генералы вовремя заметили это, и прежде чем сербы успели заставить батареи замолчать, отряд арабов, как белое облако, бросился им навстречу. Началась страшная кавалерийская схватка, кончившаяся тем, что сербы раздались в обе стороны и открыли в спешке сооруженные батареи, которые открыли огонь по арабам и обратили их в бегство.

Этот ловкий маневр дал новый поворот битве: сербские всадники, освободившись от врага, бросились на помощь своим пешим отрядам и так сильно ударили во фланг турецкой пехоты, что та дрогнула и начала отступать. Но турецкий главнокомандующий был бдителен и успел вовремя послать резервы для подкрепления. Это остановило наступление сербов, и завязался кровопролитный рукопашный бой, продолжавшийся с переменным успехом в течение нескольких часов.

В это время левое крыло сербов было в очень опасном положении. Турки развернули здесь свои главные силы, чтобы отбросить сильно продвинувшиеся вперед войска сербов и вынудить к отступлению всю армию.

Большая часть турецкой кавалерии бросилась, как буря, на сербов, и те, несмотря на геройское мужество, вынуждены были отступать.

Отойдя к деревне, они засели в домах, за разрушенными стенами и заборами и встретили нападавших таким огнем, что те после нескольких неудачных попыток вынуждены были отступить.

Взбешенные упорным сопротивлением, турки выдвинули орудия, и через час вся деревня была объята пламенем.

Тогда турки снова бросились вперед с дикими криками, надеясь на этот раз уничтожить ненавистных врагов.

Потери сербов были ужасны! Уцелевшие от ядер и рушившихся стен домов собрались на церковном дворе, обнесенном каменной стеной, и решили защищаться здесь до последней капли крови.

Увидев, что число врагов ничтожно, турки удвоили усилия и, устилая землю трупами, ворвались наконец за ограду. Сербы начали отступать.

Но в эту минуту к ним подоспело подкрепление. С новым мужеством бросились они вперед, и перевес снова оказался на их стороне. Турки вынуждены были очистить деревню.

Наступил вечер, и темнота разделила сражающихся. Ни та, ни другая сторона не имела решительного перевеса Враги сохранили свои прежние позиции. Правда, левое крыло сербов было оттеснено назад, но зато на правом крыле была взята одна турецкая батарея.

После диких криков и грома выстрелов кровопролитного боя наступила тишина. Только кое-где раздавались одиночные выстрелы да слышались крики часовых.

На рассвете следующего дня турки перешли в наступление, так как в течение ночи они получили подкрепление. Утомленные сербы едва могли сдерживать напор врагов.

Напрасно офицеры вели под огонь врага свои отряды, напрасно поощряли их личным примером, силы были слишком неравны.

Несмотря на отчаянное мужество, сербы были сломлены и отступили с поля битвы. Но это не было поспешное, беспорядочное бегство. Они отступали шаг за шагом, каждую пядь земли туркам приходилось брать с боем.

С наступлением ночи армия сербов расположилась не дальше чем на расстоянии четверти часа от прежнего лагеря, решив защищаться тут до последнего человека.

Залитое кровью поле боя осталось во власти турок, и на него ринулись дикие орды черкесов и башибузуков, которые, будучи слишком трусливыми, чтобы принимать участие в битвах, обыкновенно находились в тылу регулярных войск и занимались только грабежом.

Ночью в лагере турок появился пляшущий дервиш, посланный Мансуром, проповедуя истребление гяуров. Эго был уже знакомый нам ходжа Неджиб, ставленник Мансура, который наблюдал за пророчицей и объявил помешанным софта Ибама.

-- К чему щадите вы трупы гяуров? -- проповедовал он. -- Разве вы не знаете, кто они? Они -- неверные собаки! Ступайте и отрубите им головы! Это покажет гяурам, что значит подымать оружие против пророка! Дело ислама должно победить, а все противники его -- погибнуть!

С такими словами переходил он от отряда к отряду, от палатки к палатке, разжигая фанатизм полудиких варваров.

Зверская ярость овладела солдатами, и они бросились с дикими криками вслед за Неджибом на поле битвы. Мрак ночи покрыл страшное дело. Луна скрылась за облаками, чтобы не быть свидетельницей зверств этих варваров, назвать которых людьми -- значило бы оскорбить весь род человеческий!

Как гиены и шакалы пустыни, бросились они на мертвых и умирающих сербов и с дикой радостью начали резать их на куски.

Неджиб вырвал из рук одного черкеса нож и, отрубив голову раненому сербу, с дьявольским смехом покатил ее по кровавому полю.

Этот возмутительный поступок нашел подражателей. Черкесы и башибузуки, следуя примеру ходжи Неджиба, бросились рубить головы сербам и катать их по полю.

Вдруг в самый разгар этой дикой адской игры среди обезумевшей толпы появился Золотая Маска. Он не произнес ни слова, только молча прошел по полю битвы, но и этого было достаточно. Черкесы и башибузуки в ужасе бросились бежать во все стороны.

На следующее утро солдаты, занимавшиеся уборкой трупов правоверных, нашли среди отрубленных голов сербов труп ходжи Неджиба.

Таинственная смерть положила конец его преступной жизни.


## IV. Таинственный суд


Два дервиша вышли поспешно из развалин Кадри. Казалось, им были даны какие-то важные поручения.

-- Куда ты идешь? -- спросил один другого.

-- В Галату? А ты?

-- В сераскириат к Гуссейну-паше с письмом от мудрого Баба-Мансура.

-- Ты знаешь, что это за письмо?

-- Это совет или приказание убить Сади-пашу, бывшего великого визиря свергнутого султана. А тебе что поручено, Гаким?

-- Я должен пойти в дом старой гадалки Кадиджи и привести ее Дочь в Чертоги Смерти. Так приказал мудрый Баба-Мансур.

-- Она не пойдет с тобой!

-- Тогда мне велено доставить ее хоть мертвой, -- отвечал Гаким.

Это было вечером того дня, когда Сирра и Реция пытались освободить Сади.

Дойдя до морского берега, дервиши разделились. Товарищ Гакима понес письмо Мансура в сераскириат, а Гаким сел в каик и велел лодочнику везти себя в Галату.

Каикджи, перевезя дервиша, думал, что сделал богоугодное дело, которое не останется без награды. Он не знал, с какой преступной целью ехал Гаким в Галату.

Медленно и осторожно прошел дервиш по улицам Галаты и подошел к старому деревянному дому Кадиджи, возвращения которой напрасно ждала Сирра.

В доме было тихо и темно. Не слыша в доме ни малейшего звука, Гаким подошел к нему с твердым намерением проникнуть туда и захватить Черного гнома мертвой или живой.

Мансур велел захватить Сирру не только для того, чтобы завладеть ею и устранить одно из опасных для него лиц, но также и потому, что он думал через нее узнать, где скрывается Реция, которая, по его мнению, должна была знать что-нибудь о сокровищах калифов и могла дать объяснение таинственной записке, найденной им в пирамиде. Помимо того, он надеялся, что Реция нашла убежище у Черного гнома и, таким образом, ему удастся завладеть сразу обеими.

Как мы уже знаем, эта надежда оправдалась бы, если бы Сирра и Реция в этот вечер не пошли в сераскириат для исполнения своего смелого плана.

Подойдя к двери, дервиш прислушался. Внутри слышался легкий шорох и тихие голоса. Но он мог ошибаться. Может быть, в доме были большие водяные крысы, которых много около воды и которые часто проникают в дома.

Гаким не знал страха. Он сам был ужасом для тех, кто имел несчастье навлечь на себя гнев Мансура и подвергнуться его преследованиям.

Он осторожно толкнул дверь, она была не заперта и тотчас отворилась. Внутри дома царил мрак, но Гаким, не колеблясь, вошел, говоря себе, что его глаза скоро привыкнут к темноте.

Закрыв дверь, он протянул руки, намереваясь ощупью идти дальше, но вдруг почувствовал, что около него кто-то стоит.

Гаким вздрогнул.

-- Кто здесь? -- тихо спросил он.

В ту же минуту он почувствовал, что его схватили и набросили ему что-то на голову. Ои хотел бежать, сопротивляться, но было поздно. Его руки были уже связаны.

-- Кто вы? Чего вы от меня хотите? -- вскричал он, делая отчаянные усилия, чтобы освободиться. -- Пустите меня!

-- Молчи, Гаким! -- раздался глухой голос. -- Мы искали тебя! Мы должны отвести тебя на суд.

Эти слова произвели странное впечатление на дервиша. В ту же минуту он перестал сопротивляться и, дрожа, упал на колени.

-- Это ты, Золотая Маска! -- вскричал он в ужасе.

-- Молчи и поднимись! Я поведу тебя! -- отвечал тот же голос.

Дервиш молча повиновался. Он почувствовал, что кто-то взял его за руку. Дверь отворилась, и он ощутил свежесть ночного воздуха. Он не мог ничего видеть, так как глаза его были завязаны, казалось для того, чтобы он не видел, куда его ведут.

Уже однажды слышал Гаким, что один из слуг Мансура попал в руки Золотой Маски, этого таинственного существа, которое было так страшно всем тем, кто был виновен перед Аллахом и людьми.

Но тогда Гаким не верил этому, считал это басней, выдумкой, и вдруг ему пришлось убедиться в своей ошибке таким странным и ужасным образом. Он, никогда ничего не боявшийся, чувствовал теперь, что страх леденит кровь в его жилах.

-- Куда ты меня ведешь? -- спросил он дрожащим голосом.

-- Не спрашивай! Молчи! -- раздалось в ответ.

Между тем он чувствовал, как его привели к берегу моря, как посадили в лодку и после часового переезда заставили выйти на берег.

Пройдя еще несколько шагов, его проводник остановился: очевидно, они достигли цели.

-- Дервиш Гаким здесь! -- сказал кто-то.

-- Сними с него повязку и развяжи ему руки! -- ответил чей-то голос.

В ту же минуту, как по волшебству, повязка исчезла с глаз Гакима, и он почувствовал, что руки его свободны.

Вокруг него на камнях сидели семь человек в зеленых головных повязках и с узкими золотыми полосами на лбу.

Ужас объял Гакима при виде этих таинственных существ, совершенно похожих одно на другое, сидевших молча и неподвижно.

Он раньше слышал о Золотой Маске и знал по описанию его наружность настолько, что мог узнать его, но тут перед ним был не один, а семь Золотых Масок.

И где он был? В каких-то развалинах, так как кругом кое-где еще стояли уцелевшие стены.

-- Гаким, дервиш из развалин Кадри! -- раздался вдруг глухой голос. Один из Золотых Масок заговорил. -- Мера твоих преступлений переполнилась. Ты обвиняешься в том, что убивал невинные жертвы в Чертогах Смерти. Сознаешься ли ты в этом?

-- Это ты, Золотая Маска! Сжалься! -- вскричал дервиш, падая на колени. -- Я осознаю свою вину, но все, что я делал, я делал по приказанию моего повелителя, всемогущего Баба-Мансура.

-- Ты обвиняешься далее, Гаким, дервиш из развалин Кадри, -- продолжал Золотая Маска, -- в том, что бичевал софта Ибама до тех пор, пока смерть не избавила его от незаслуженных мук. Сознаешься ли ты в этом?

-- Да! Да! Я сознаюсь! Но сжальтесь! Это велел мне Баба-Мансур!

-- Далее, ты обвиняешься в том, что проник сегодня в дом гадалки Кадиджи с намерением захватить или убить ее несчастную дочь...

-- Я этого не сделал! Остановитесь, -- прервал дервиш умоляющим голосом. -- Я этого не сделал!

-- Ты не сделал этого, так как тебя схватили раньше, но это было твоим намерением и желанием. Сознаешься ли ты в этом?

-- Выслушай меня! Это не было моим желанием! Меня послал Баба-Мансур.

-- Вы слышали все, братья мои! -- сказал говоривший, обращаясь к своим шестерым товарищам. -- Теперь я спрашиваю вас: виновен ли Гаким, дервиш из развалин Кадри, в преступлениях, которые могут быть искуплены только смертью?

-- Нет! -- сказал один из Золотых Масок.

-- Нет! -- повторили остальные.

-- Значит, ему следует другое наказание? -- продолжал обвинитель.

-- Да! Пусть он будет изгнан! -- раздалось в ответ, и эти слова были повторены всеми Золотыми Масками.

-- Как! Вы не убьете меня? Вы пощадите меня! -- вскричал дервиш, который думал уже, что наступил его последний час.

-- Отведите его в подземелье! -- приказал обвинитель.

В ту же минуту дервиш почувствовал, что ему снова завязали глаза и повели.

В это время Гаким услышал издали знакомый ему голос Лаццаро. Преступник, которому суждено было предстать перед таинственным судом после дервиша, был грек.

У него точно так же были завязаны глаза и связаны руки.

-- Кто вы? Куда вы меня ведете? -- кричал грек в бессильном бешенстве. -- Вы, верно, слуги Мансура, который поклялся убить меня, потому что я знаю о многих его преступлениях! Но горе ему, если он осмелится убить меня!

В это мгновение с его глаз упала повязка, и он увидел себя в окружении семи Золотых Масок.

Неописуемый ужас овладел им.

-- Как! Это вы?! -- вскричал он беззвучным голосом. -- Я в ваших руках!

-- Лаццаро, грек по рождению, слуга принцессы Рошаны и Мансура-эфенди, -- послышался глухой голос обвинителя, -- мера твоих преступлений переполнилась. Ты обвиняешься в том, что убил сына толкователя Корана Альманзора и положил его на базарной площади, чтобы могли подумать, будто он убит в драке с кем-то.

-- Откуда вы это знаете? -- вскричал в ужасе Лаццаро.

-- Or нас ничего не скроется. Сознаешь ли ты спою вину? Ты молчишь -- это молчание и есть твой ответ. Ты обвиняешься далее в поджоге дома муэдзина Рамана, отца Сади-паши, и в преследовании дочери Альманзора! Сознаешься ли ты в этом?

-- Я любил ее! Я хотел обладать ею! -- вскричал грек. -- Страсть делала меня безумным.

-- Далее, ты обвиняешься в покушении на убийство дочери галатской гадалки Кадиджи, а также в том, что вместе с солдатом негром Тимбо убил бывшего султана Абдула-Азиса.

-- Аллах! -- вскричал в ужасе Лаццаро, как будто бы он был мусульманином. -- Вы знаете все! Вы всеведущи! Вы убьете меня?

-- Сознаешься ли ты в своей вине? -- продолжал обвинитель.

-- Вы знаете все! -- сказал грек после минутного молчания. -- Что может скрыться от вас, всемогущих и всеведущих? Разве поможет мне ложь? Вы знаете мои поступки лучше, чем я сам. Я в вашей власти. Я знаю, что мне не избежать смерти...

-- Молчи, грек! -- прервал обвинитель. -- Отвечай на заданный тебе вопрос. Твоя участь еще не решена. Вы слышали все, братья мои, -- продолжал он, обращаясь к остальным таинственным судьям, -- теперь я спрашиваю вас, виновен ли грек Лаццаро в преступлениях, которые может искупить только смерть?

-- Да! Он виновен! Пусть он умрет! -- послышался глухой голос одного из Золотых Масок.

Грек отчаянно вскрикнул.

-- Он виновен! Он должен умереть! -- повторили остальные.

Лаццаро видел, что он погиб, если ему не удастся при помощи какой-нибудь хитрости добиться отсрочки казни.

-- Пусть он умрет! -- заключил обвинитель. -- Имеешь ли ты что-нибудь сказать, грек Лаццаро?

-- Ваше решение справедливо, я это чувствую! -- отвечал Лаццаро с притворным смирением и покорностью. -- Я знаю, что ничто уже не может спасти меня, что мне не избежать смерти! Поэтому я хочу теперь высказать вам, всемогущим, все, что лежит у меня на душе. Выслушайте мои последние слова, последнее желание! Я ненавижу Мансура всеми силами души! Что значу я со всеми своими преступлениями в сравнении с ним! Разве худшие из них не сделаны по его приказанию? Разве вся эта война не дело его рук? Что такое Лаццаро в сравнении с этим дьяволом? Дитя! Ученик! Я ненавижу его, как своего смертельного врага, который уже два раза пытался убить меня. Мне хотелось бы перед смертью видеть его наказанным, выдать его в ваши руки!

-- Час Мансура скоро пробьет! И он не избежит наказания! -- сказал обвинитель.

-- Но вы могли бы иметь во мне страшного для него свидетеля, -- продолжал Лаццаро. -- Если вы хотите исполнить мое последнее желание, то дадите мне свободу хотя бы на самое короткое время. Я хочу выдать вам Мансура! Мысль о мщении не даст мне спокойно умереть!

-- Хорошо, казнь твоя будет отсрочена, грек Лаццаро! -- раздался глухой голос обвинителя. -- Но не думай, что ты сможешь избежать наказания.

-- Как могу я думать об этом? Разве вы не всеведущи? -- вскричал грек.

-- Ступай, но через семь дней вернись! При малейшей попытке бежать ты будешь наказан смертью! -- раздался глухой голос обвинителя.

Снова на глаза Лаццаро была надета повязка, и его повели из развалин.

Когда он почувствовал себя свободным и снял повязку, то увидел себя в пустынном месте далеко от города.

В ту же ночь дервиша Гакима отвезли на большой корабль "Калисси", который отходил в Индию и должен был отвезти туда в изгнание дервиша.


## V. В башне сераскириата


Мы оставили Рецию в ту минуту, когда она увидела, что железная дверь башни заперта и ей отрезаны все пути к спасению.

Солдаты уже спускались с лестницы, еще минута -- и она погибла!

Но вдруг у нее мелькнула неожиданная мысль, она поспешила к ящику с товаром и, отворив его большое отделение, влезла в него и закрыла за собой крышку.

Это было делом одной минуты. В то же мгновение солдаты сбежали вниз и, увидев, что нижний этаж пуст, отперли железную дверь и бросились во двор, думая, что персу удалось выбраться из башни прежде, чем дверь была заперта.

Второпях они забыли запереть за собой дверь, и это обеспечило спасение Реции. Подождав немного, пока солдаты удалились от башни, она вылезла из ящика и, выйдя во двор, спряталась вблизи башни.

Через несколько минут солдаты вернулись в башню, и тут одному из них бросился в глаза ящик перса, стоявший недалеко от лестницы.

-- Смотри-ка, он забыл свой ящик! -- крикнул солдат своим товарищам.

-- Это он нарочно сделал! -- заметил другой.

-- Погляди-ка, что там внутри!

Первый солдат открыл крышку ящика.

-- Пусто! Ничего нет!

-- Хитрый перс! Оставил пустой ящик и благодаря этому успел убежать!

Затем солдаты не сочли нужным продолжать поиски и донесли Гуссейну-паше, что торговца-перса нигде нет.

-- Ваше высочество можете быть спокойны, -- сказал с дьявольской усмешкой Гуссейн, -- Сади-паше не удастся бежать! Я думаю, что он не переживет эту ночь!

-- Разве его хотят убить? -- спросила Рошана.

-- Я боюсь, что да! -- отвечал Гуссейн.

-- Если такой приговор вынесен, то он и должен быть исполнен! -- мрачно сказала принцесса.

Вслед за тем Гуссейн проводил Рошану через дверь сераскириата к ее экипажу, поджидавшему у ворот.

Спустя некоторое время в комнату, где находился Сади, вошли два офицера в сопровождении нескольких солдат и объявили ему, что ему отведено другое помещение.

Войдя в новую, хорошо освещенную и убранную комнату, Сади был приятно удивлен. Он подумал, что его, верно, перевели сюда для того, чтобы доставить ему больше удобств: значит, о нем заботились, и это было добрым знаком.

В комнате стояли диван, стол и прочая мебель, из которой прежде всего бросалась в глаза роскошная кровать с балдахином.

Едва дверь закрылась за офицерами, как подушка на кровати пришла в движение.

Сади с удивлением взглянул на постель, и в ту же минуту показалась Черный гном.

-- Это ты, Сирра? Как ты сюда попала? -- спросил изумленный Сади.

-- Тише! Не так громко, благородный паша! -- прошептала Сирра, подходя к Сади.

-- Что теперь делает Реция? Где она? Ты видела ее? -- спросил Сади.

-- Она здесь, в башне!

-- Здесь? Возможно ли это?

-- Мы хотим освободить тебя в эту ночь, благородный паша. Не бойся ничего! Реция переодета персидским торговцем.

-- Переодета! Но если ее узнают? Какой безумный поступок! Через несколько дней меня, наверное, освободят, может быть, даже завтра!

-- Ты не покинешь никогда этой тюрьмы, если тебе не удастся сегодня ночью бежать.

-- Что значат твои слова?

-- Тебя затем и перевели в эту комнату, чтобы убить сегодня ночыо. Сам Аллах внушил нам мысль попытаться спасти тебя, завтра было бы уже поздно!

-- Но почему ты думаешь, что меня хотят убить?

-- Военный министр Гуссейн-Авни-паша, Рашид-паша и Баба-Мансур решили убить тебя. Я слышала, как говорили об этом два офицера. Они входили в эту комнату, и мне удалось пробраться сюда вслед за ними. Таинственная смерть угрожает тебе! Я знаю только, что тот, кто проведет хотя бы одну ночь на этой постели, погибнет. Офицеры называли многих, которые умерли здесь.

Сади был храбрым, он не раз доказал свое мужество в многочисленных сражениях и не отступил бы ни перед какой явной опасностью, но перед таинственной смертью, грозившей ему таким необъяснимым образом, его мужество не устояло.

-- Мы должны бежать сегодня ночью! -- шепнула Сирра. -- Если ты не хочешь бежать ради спасения своей жизни, то беги ради Реции, чтобы избавить ее от мучений и страха. Я принесла много ключей и пилу, нам легко будет отворить дверь, и я уверена, что нам удастся выбраться на свободу, несмотря на многочисленную стражу.

-- Хорошо, пусть будет по-твоему.

-- Благодарю тебя за эти слова!

-- Мы попытаемся бежать, но я не думаю, чтобы нам удалось обмануть бдительность стражи.

-- Можно обмануть самый бдительный караул.

-- Да, ты права! Это доказывает то, что ты здесь.

Сирра вынула связку ключей и, подкравшись осторожно к двери, начала по очереди вставлять их в замок, пытаясь найти подходящий.

Вдруг послышались приближающиеся шаги. Кто-то шел в комнату Сади, или, быть может, был услышан звук ключей, несмотря на всю осторожность Сирры.

Едва она успела отскочить и спрятаться снова за постель, как дверь отворилась.

Вошел капрал и принес пленнику корзину с хлебом, фруктами и шербетом. Поставив все на стол, он вышел, пожелав Сади спокойной ночи.

Сирра вышла из-за постели и снова начала подбирать ключи, но все ее старания были напрасными: ни один из них не подходил.

Между тем наступила полночь.

В коридоре слышались шаги. Видно было, что пленника стерегли очень тщательно. О бегстве нечего было и думать, и Сирра была такой же пленницей, как и Сади.

-- Ты не веришь, что тебе грозит опасность, -- шепнула Черный гном, -- Мы можем сейчас убедиться в этом. Ляг на постель, как будто ты спишь, а я спрячусь около и буду наблюдать. В этой постели скрыта погибель. Погаси свечи, и мы будем ждать, что будет.

Сади последовал совету Сирры и, погасив свечи, бросился на постель.

Не прошло и четверти часа, как он увидел при слабом свете, проникавшем через узкое окно, что балдахин постели зашевелился и начал тихо и бесшумно опускаться.

-- Берегись! -- шепнула Сирра.

-- Я не сплю! -- тихо отвечал Сади.

-- Опасность близка. Балдахин должен опуститься и задушить тебя на постели. Высунь голову так, чтобы она осталась свободной, иначе ты погиб.

Наконец балдахин опустился так низко, что коснулся Сади, и тот вдруг почувствовал, что громадная тяжесть давит ему на грудь. Он едва мог дышать, и не будь его голова свободной, он, наверное, был бы задушен.

Прошло около четверти часа, и балдахин заколебался. Он стал медленно подниматься и вскоре вернулся на прежнее место. В ту же минуту у дверей послышались шаги.

-- Сделай вид, как будто ты задушен! -- шепнула Сирра, поспешно скрываясь за постелью.

В ту же минуту дверь отворилась, и на пороге показался Гуссейн-паша в сопровождении адъютанта и двух солдат со свечами в руках.

Сади лежал, как мертвый. С каким удовольствием крикнул бы он этим негодяям, что он жив и что придет время, когда он отомстит своим врагам. Но мысль о Реции удержала его, и он притворился мертвым.

-- Да, ты прав, -- сказал Гуссейн, обращаясь к адъютанту. -- Он мертв! До утра он останется лежать здесь.

С этими словами Гуссейн взглянул на балдахин постели. Казалось, при виде этой адской машины его охватил ужас, он поспешно повернулся и молча вышел из комнаты.

Некоторое время слышны были удаляющиеся шаги, затем все стихло.


## VI. Благородное сердце


Всю ночь Реция напрасно ждала возвращения Сирры. Наконец стало рассветать. Ей нельзя было больше оставаться в сераскириате, не подвергая себя опасности быть узнанной, и поэтому она, скрепя сердце, подошла к воротам, выходившим на берег, думая через них выйти на свободу.

Солдаты, стоявшие у ворот, были очень удивлены, увидев так рано персидского торговца.

-- Как ты сюда попал? -- спросил один из них Рецию.

-- Я пришел сюда еще вчера, -- отвечала Реция, стараясь изменить голос. -- Но я опоздал и должен был заночевать во дворе.

-- Без приказания караульного офицера никого нельзя выпускать! -- сказал солдат. -- Назад!

-- Но ведь вы видите оба, что я -- персидский торговец.

-- Кто бы ты ни был, мы тебя не пропустим.

Реция увидела, что здесь ей ничего не добиться и повернула назад.

Обойдя башню, она направилась к другим воротам, выходившим на дорогу, думая тут попытать счастья.

Солдаты, стоявшие здесь, видели уже накануне персидского торговца.

-- Как? Ты уже опять пришел сюда? -- спросил один из них, обращаясь к Реции.

-- Я пришел еще вчера вечером! Я -- торговец розовым маслом.

-- Да, я тебя знаю, я купил у тебя вчера опиума. Куда же ты девал свой ящик?

-- Я сейчас расскажу тебе, что со мной случилось! Твои товарищи требовали опиума, а у меня его больше не было.

-- Как? Ты все распродал?

-- Все! Где же мне было достать опиума? "Ну, так принеси нам еще, а пока мы оставим в залог твой ящик", -- сказали твои товарищи. Я думал, что они шутят, и ждал до вечера, пока не заснул, но теперь я вижу, что они, пожалуй, и в самом деле не отдадут мне ящик, вот я и хочу сходить за опиумом.

Солдаты рассмеялись.

-- Да, ты прав! -- сказал один из них. -- Принеси-ка еще опиума, нам он тоже нужен.

-- Так выпустите меня тогда.

Солдат тотчас же отпер ворота. Реция вышла, и тяжелая дверь снова за ней захлопнулась. Она была на свободе!

Что она должна была сделать, чтобы освободить Сади и бедную Сирру?..

Но оставим пока Рецию и войдем в тюрьму, где был заключен Гассан.

Уже само свержение султана возбудило в нем страшный гнев против заговорщиков, при известии же о смерти Абдула-Азиса им овладела неописуемая ярость и бешенство, и он поклялся страшно отомстить изменникам, убийцам султана.

Его гнев и ненависть покажутся нам справедливыми, если вспомнить, что Гуссейн-Авни-паша постоянно старался показать султану свою преданность, что план передачи престола принцу Юссуфу был делом его рук, так как он надеялся выдать свою дочь за принца, и поэтому исполнение плана обещало ему неисчислимые выгоды. Когда же надежды его рухнули и брак распался, он стал злейшим врагом султана. Мансур был еще хуже его, Рашид тоже не лучше. А эти трое и были душой заговора!

Из трех друзей, казавшихся опасными заговорщикам, на свободе остался один Зора-бей, но против него они не смели действовать открыто, так как он был очень любим в лондонских дипломатических кругах, а при тяжелом положении Турции необходимо было поддерживать хорошие отношения с Англией, главным другом Турции.

Как мы уже знаем, Мурад V тотчас по восшествии на престол велел освободить принца Юссуфа и выразил желание видеть его.

Желание султана было немедленно исполнено, и принцы встретились в первый раз после перемены, происшедшей в их жизни.

Не ненависть и гнев, а только одна печаль о потере отца была на бледном лице принца Юссуфа, когда он вошел в звездный дворец Мурада.

-- Я призвал тебя к себе, -- начал Мурад, -- чтобы сказать тебе, что ты совершенно свободен и тебе нечего опасаться. Я предоставляю тебе на выбор занять один из босфорских дворцов.

-- Благодарю вас, ваше величество, за эту милость, -- отвечал Юссуф. -- У меня нет никакого желания, мне все равно, где жить!

-- От покойного султана осталось тебе в наследство несколько дворцов, они несомненно твои, и я закрепляю их за тобой. Твой цветочный дворец хорош летом, но для зимы, я думаю, тебе приятнее будет дворец Долма-Бахче, часть которого предназначена для тебя. Я надеюсь видеть тебя при моем дворе. Я хочу уничтожить прежние отношения между султаном и принцами.

-- Прием вашего величества доставляет мне большое утешение в несчастьях, которые на меня обрушились, -- сказал Юссуф, на глазах которого блеснули слезы. -- Вы можете понять всю глубину моей горести...

-- Я знаю все! Аллах свидетель, что я не виноват в случившемся, -- прервал его Мурад дрожащим от волнения голосом. -- Меня так же. как и тебя, ужаснули страшные события в Черагане! Не в моей власти было предупредить их!

-- Я не сомневался в этом ни одной минуты! -- вскричал Юссуф.

-- Может быть, у тебя есть еще какое-нибудь желание, -- продолжал султан, -- скажи мне, и я исполню его.

-- Для себя мне ничего не нужно, ваше величество, но я воспользуюсь вашей милостью для одной дорогой мне особы.

-- Мне уже давно известно твое благородное сердце, Юссуф. За кого ты просишь?

-- У меня был адъютант, которого я любил и доверял ему, как самому себе. У него было много врагов, и при перемене правления он пострадал больше всех. Он томится сейчас в каменной тюрьме сераля. Я говорю про великого шейха Гассана!

-- Тебе легко увидеть его свободным. Я сейчас сам напишу приказание освободить его, -- сказал Мурад.

С этими словами он подошел к письменному столу и, написав приказание, передал его растроганному Юссуфу.

С драгоценной бумагой в кармане поспешил принц освободить своего несчастного друга.

До сераля было далеко, и только около полуночи Юссуф добрался туда.

Султанское повеление отворило перед ним все двери, и спустя несколько минут он уже входил в тюрьму, где был заключен Гассан.

Гассан не спал. Мысли о мщении и гнев не давали ему пи минуты покоя. Только при виде входящего принца его мрачное лицо немного прояснилось.

Он вскочил, бросился навстречу Юссуфу и заключил его в свои объятья.

-- Я принес тебе свободу, Гассан-бей! -- вскричал принц, сияя радостью. -- Я пришел, чтобы вывести тебя отсюда.

Но эти слова не обрадовали Гассана. Его лицо снова омрачилось.

-- Кому обязан я этой свободой, принц? -- спросил он. -- Министрам? Изменникам?

-- Тише, Гассан! Сам султан написал повеление освободить тебя!

-- А, это другое дело! Тем людям я не хотел бы ничем быть обязанным, но от султана я могу принять свободу. Благодарю тебя за помощь, принц, освобождение даст мне возможность исполнить долг мести!

-- Что с тобой, Гассан? Твой вид и твои слова пугают меня. К чему такие мрачные мысли?

-- И ты еще спрашиваешь, Юссуф! Разве не моя обязанность наказать презренных изменников, отомстить за несчастного султана его низким врагам!

-- Это будет для тебя верной гибелью!

-- Что значит моя жизнь, Юссуф? Я с радостью пожертвую ею для мщения!

Принца ужаснули мрачные слова Гассана. Он поспешил выйти с ним из сераля, где их могли слышать приспешники заговорщиков.

-- Ты слишком возбужден, друг мой! -- сказал Юссуф, когда они вышли на дорогу. -- Пожалей себя! Не решайся на дело, которое может погубить тебя! Обещай мне...

-- Не требуй от меня никакого обещания, Юссуф, -- прервал Гассан, -- я не дам его!

-- Значить, я увидел тебя свободным только для того, чтобы лишиться тебя? Иди лучше со мной в мой цветочный дворец, и будь моим лучшим другом, как прежде.

-- Твой прекрасный дворец? Нет! Оставь меня на свободе, Юссуф.

-- Но куда же ты пойдешь?

-- На улице Мустафы есть большой хан{Xан -- гостиница.}.

-- Ты хочешь там жить?

-- Да!

-- Но отчего ты не хочешь жить со мной в моем дворце? -- спросил печально Юссуф.

-- Не сердись на меня за это принц, так будет гораздо лучше!

В это время они достигли улицы Мустафы. Принц не мог расстаться с Гассаном, ему казалось, что он теряет его навеки. Он долго ходил взад и вперед перед ханом, разговаривая с ним, пока наконец не наступило утро, и первые лучи восходящего солнца не осветили бесчисленные минареты Стамбула.

-- Теперь прощай, принц, благодарю тебя за твою любовь, за свободу, которую я получил благодаря тебе, -- сказал Гассан, прощаясь с Юссуфом.

-- Я вижу, что ты хочешь разлучиться со мной! Ты хочешь расстаться со мной навсегда! -- вскричал принц.

-- Еще нет! Решительный час пока не настал, -- отвечал твердым голосом Гассан, -- мы еще увидимся!

Они расстались. Гассан вошел в хан, а принц медленно и задумчиво пошел по пустынным еще улицам.

Это было утро того дня, когда Реция успела удачно выйти из башни сераскириата с тяжелой думой о Сирре и Сади.

Юссуф шел по узкой улице, проходившей мимо ворот сераскириата. В ту минуту, когда он был уже недалеко от них, он увидел, что ворота отворились и из них вышел какой-то человек, по-видимому, торговец-перс.

Принц не обратил бы на это внимания, если бы в жестах и походке перса не было чего-то особенного.

Уже только несколько шагов разделяли их, как вдруг перс при виде принца вздрогнул и остановился. Черты его показались Юссуфу знакомыми, несмотря на повязку, закрывавшую большую часть лица.

-- Как? Это ты, Реция! -- вскричал принц, узнавая мнимого перса. -- К чему это переодевание?

-- Тише! Заклинаю вас, ваше высочество! -- прошептала Реция умоляющим голосом, боязливо оглядываясь по сторонам, как бы опасаясь, что слова принца будут кем-нибудь услышаны. -- Аллах привел тебя сюда! -- продолжала она. -- Я в горе и опасности!

-- Что же случилось с тобой? Говори!

-- Сади-паша, мой муж, находится в башне сераскириата.

-- Твой муж? Да! Да! Теперь я вспомнил! Он свергнут, в немилости.

-- И я пробралась в башню, чтобы освободить его.

-- Какой безрассудный поступок!

-- Не укоряй меня, принц! Я сделала это для моего мужа, чтобы спасти его! В ту ужасную ночь, когда мы были разлучены, я просила, чтобы мне позволили разделить его участь, но все мои просьбы были напрасны!..

Когда Реция рассказала про свою попытку освободить Сади, принц был тронут до глубины души этой высокой, самоотверженной любовью.

-- Ты не должна падать духом! Я помогу тебе! -- сказал он мягким, ласковым голосом. -- Если я не могу назвать тебя своей, то я хочу, по крайней мере, видеть тебя счастливой. Я помогу тебе освободить Сади из этой башни.

-- Ты хочешь это сделать, принц? -- вскричала взволнованным голосом Реция. -- Как? Ты хочешь помочь мне!

-- Клянусь тебе, что сделаю все возможное, чтобы дни твоего горя скорее прошли!

-- О, тогда все будет хорошо! Если ты мне поможешь, Сади скоро будет на свободе.

-- Не очень надейся на меня! Моя власть теперь ничтожна! Но, во всяком случае, я сделаю все, что от меня зависит. Теперь посоветуемся, как нам надо действовать.

-- О, благодарю тебя, принц! Предчувствие не обмануло меня. Я всегда доверяла тебе, как другу! Твое благородное сердце победило!


## VII. Новые опасности


Когда Гуссейн-паша вышел из комнаты Сади, убедившись, что адская машина хорошо делает свое дело, дверь снова заперли.

Сади поднялся с постели. С помощью Сирры он счастливо избежал опасности, но все-таки он находился еще во власти врагов, поклявшихся погубить его во что бы то ни стало.

Когда шаги в коридоре смолкли, Сирра выбралась из своего убежища.

-- Они уверены теперь в твоей смерти, благородный паша, -- шепнула она с торжествующим видом. -- Эта весть скоро дойдет и до часовых, так что, я думаю, тебе легко будет обмануть их и бежать.

-- Но каким образом?

-- Суеверие поможет тебе! Я отопру сейчас дверь, ты завернешься в простыню, как в саван, и пройдешь по коридору. Часовые не осмелятся остановить тебя. Они будут думать, что это привидение.

-- Нет, Сирра, такие средства мне противны! -- прервал Сали -- Я никогда не решусь на это!

-- Но против врагов, которые замышляют убить тебя, хороши любые средства!

-- Я презираю обман!

-- Значит, ты хочешь лучше остаться здесь? Подумай о Реции!

-- Да, ты права, она ведь еще здесь, в башне, мы должны бежать, но не так, как ты говоришь, может быть, нам удастся спастись, не прибегая к обману.

С этими словами Сади подошел к столу, на котором находились фрукты и шербет, принесенные для него накануне, и, взяв стакан шербета, начал пить, так как его мучила жажда.

Едва Сирра заметила это, как бросилась поспешно к Сади и вырвала у него из рук стакан.

-- Что ты делаешь? -- вскричала она в ужасе.

-- Почему я не могу пить, если хочется?

-- Ты разве не знаешь, что твои враги всячески стараются погубить тебя. Может быть, этот шербет, эти фрукты -- все это отравлено!

-- Ты слишком подозрительна!

-- Не пей ни одной капли больше, Сади-паша, умоляю тебя! Ты уже выпил немного, но, к счастью, только несколько глотков, так что, быть может, это не будет для тебя опасно.

Сирра снова принялась подбирать ключи и наконец, подпилив слегка один из них, открыла дверь.

-- Теперь с помощью Аллаха попытаемся сойти вниз, к Реции.

Сирра осторожно открыла дверь. В коридоре царил полумрак, так как свет проникал сюда только из главного коридора.

В эту минуту должно было решиться, удастся ли смелый план Сирры.

Осторожно ступая, Сирра и Сади дошли до главного коридора, но дальше идти было совершенно невозможно. Коридор был ярко освещен, и по нему ходили взад и вперед двое часовых.

Невозможность пройти незамеченными была слишком очевидна. Враги Сади стерегли его даже тогда, когда были уверены в его смерти.

Оставалось только вернуться назад.

-- Мы должны подождать до утренней смены часовых, -- сказала с тяжелым вздохом Сирра, запирая снова дверь комнаты Сади. -- Может быть, тогда нам удастся пройти.

-- Бедная Реция! -- печально сказал Сади.

-- Я хочу, по крайней мере, попытаться пройти к ней, -- продолжала Черный гном, -- и передать ей все о тебе. Я все еще надеюсь, что нам удастся счастливо выбраться отсюда. Тут есть другой коридор, рядом с главным, может быть, по нему можно будет дойти до лестницы. Но все-таки придется перейти главный коридор. Я могу пройти, несмотря на часовых. Вот ты -- другое дело.

-- Ты думаешь, что я слишком неловок?

-- Нет, благородный паша, ты слишком высок, и твои шаги далеко слышны.

-- Но после мы сделаем еще одну попытку.

-- Конечно! Я пройду вперед и буду наблюдать. Может быть, во время смены караула нам удастся пробраться к лестнице. Тогда ты переоденешься персидским торговцем, Реция сядет в ящик, и вы выйдете на свободу.

С этими словами Сирра снова отворила дверь и исчезла в коридоре.

Неожиданное горе ждало ее при возвращении.

Когда она, убедившись, что придется пройти по главному коридору, чтобы достичь лестницы, вернулась в комнату, Сади-паша лежал на полу, как мертвый.

Сирра бросилась к нему -- он лежал без дыхания, сердце его не билось.

Шербет! Сирра сразу поняла, в чем дело, она не ошибалась, говоря, что враги Сади не побрезгуют никаким средством, чтобы только избавиться от него. Шербет был отравлен.

Ужас и отчаяние овладели Сиррой. Она не знала, что делать, с чего начать.

Прежде всего она решила предупредить Рецию о случившемся несчастье и для этого пробралась осторожно к лестнице и, воспользовавшись происходившей в это время сменой часовых, сбежала на нижний этаж башни.

Но все ее поиски были напрасны, ящик с тележкой был в башне, сама же Реция исчезла.

Это еще больше увеличило ужас и смятение Сирры. Обыкновенно она отличалась хладнокровием и решительностью, но в эту минуту она не знала, что делать, на что решиться.

Между тем железная дверь башни была снова заперта, и Сирре не оставалось ничего, как только вернуться в комнату, где был Сади.

В ту минуту, когда она вошла в нее, в коридоре послышались шаги, дверь отворилась, и вошел капрал с тремя солдатами. Сирра не успела спрятаться за подушками, капрал заметил, как при его входе что-то черное промелькнуло по комнате.

-- Возьмите мертвого пашу и отнесите его вниз, -- приказал капрал солдатам. Те поспешно повиновались.

-- Вы не заметили ничего подозрительного? Мне кажется, что здесь кто-то был, когда мы вошли, -- продолжал капрал.

-- Да, мне кажется, что кто-то спрятался за подушками, -- заметил один из солдат.

-- Клянусь бородой пророка, я отыщу этот призрак! -- вскричал капрал и, обнажив свою саблю, начал протыкать ею подушки.

В ту же минуту Сирра с быстротой стрелы выскочила из своего убежища и, толкнув капрала так, что тот упал на постель, бросилась вон из комнаты мимо изумленных солдат.

На подушках виднелась кровь. Сабля капрала ранила Сирру.

-- Ого! У привидения есть кровь! -- вскричал капрал. -- Но что это было? Это не человек! Держите его!

-- Это походило скорее на какого-то чертенка! -- заметил один из солдат.

-- Вон он там бежит! -- прибавил другой, указывая рукой в направлении, по которому убежала Сирра.

Солдаты не могли преследовать убегавшую, так как они несли Сади-пашу, и капрал один бросился вслед за ней, потрясая саблей.

-- Держите! Держите! -- крикнул он двум солдатам, стоявшим на часах в главном коридоре.

-- Что случилось, капрал? -- спросили те, с изумлением глядя на своего начальника, бегущего в бешенстве.

-- Держите его! -- продолжал кричать капрал. -- Разве вы не видели черта, который выскочил из комнаты Сади-паши!

-- Он не может никуда убежать! -- вскричал один из солдат. -- Дверь внизу заперта!

Вслед за тем все трое бросились в погоню за Сиррой.

Началась дикая охота. Сирра летела, как стрела, по мрачным коридорам и переходам башни, а за ней с криками неслись преследователи.

Добежав до конца одного из коридоров, Сирра бросилась в полуоткрытую дверь и вбежала по узкой и крутой лестнице на верхний этаж башни.

Через минуту солдаты были уже у лестницы.

-- Он побежал наверх! -- вскричал капрал.

-- Там нам его не найти, -- сказал один из солдат.

-- Почему?

-- Там слишком много комнат и разных закоулков.

-- Все равно! Мы должны во что бы то ни стало его поймать. Вперед! За ним!

Рана, полученная Сиррой, сильно мучила ее, и, кроме того, упорное преследование истощило ее силы, так что в конце концов ее загнали в угол и схватили.

-- Девушка-урод! -- вскричал капрал, разглядывая ее. -- Как она могла попасть в комнату паши? Заприте ее в одной из пустых комнат, -- приказал он, обращаясь к солдатам, -- пусть она посидит там, пока мы не узнаем, кто она и как сюда попала.

Солдаты повиновались.


## VIII. Замужество леди Страдфорд


-- Вы пришли, Зора, вы исполнили мою просьбу, несмотря на все случившееся! -- сказала леди Страдфорд, встречая Зору в саду своего дома. -- Благодарю вас за это!

-- Как мог я возложить на вас ответственность за поступки человека, который кажется мне проклятием вашей жизни! -- отвечал Зора, целуя руку Сары.

-- Проклятие моей жизни! -- повторила печальным голосом Сара. -- Я хочу рассказать вам о событиях моей жизни, чтобы вы могли судить, подарили вы вашу симпатию достойной или нет.

-- Это доверие, Сара, служит мне новым доказательством, что вы принимаете мою симпатию и отвечаете на нее!

-- Вы один узнаете мою жизнь, кроме папы, которому я также ее рассказала и который расторг мой брак с адмиралом и вернул мне свободу. Вы первый человек, которому я решаюсь раскрыть всю мою душу! Перед другими я скрываю свое горе, гак как они или не поняли бы его, или не поверили бы мне. Свет так легко готов бросать камни в одинокую, беспомощную женщину. Узнав свет, я стала ненавидеть и презирать его. Меня называли авантюристкой, я же нашла наслаждение в дипломатических интригах, нити которых я сумела захватить в свои руки. Но сейчас вы все узнаете, Зора, и я знаю, что ваше сердце поймет меня!

-- Шесть лет тому назад, -- начала свой рассказ Сара, -- я жила с матерью, леди Кей, в нашем замке Кей-Гоуз.

-- Как, Кей-Гоуз, этот рай, принадлежал вам?

-- Да, он принадлежал моей матери, у которой я была единственной дочерью. Моя мать была слаба и больна и думала тогда, что ее дни сочтены. В это время и появился в Кей-Гоузе адмирал и сумел завладеть полнейшим доверием моей матери. Она была так очарована ям, что, даже не пытаясь разузнать, что он за человек, решила отдать ему мою руку. В то время адмирал был уже в отставке и пользовался сомнительной репутацией, но никто не смел говорить что-нибудь о нем открыто, так как он был известным дуэлянтом и задирой. Но ничего этого моя мать не знала! Мне было тогда всего шестнадцать лет, и, не будучи приучена к самостоятельности, я повиновалась во всем матери, нисколько не думая о своей будущей судьбе. Я вышла замуж за адмирала, и мы поселились в этом доме, который был подарен мне матерью. Кроме того, она дала адмиралу значительную сумму денег. Я была так беспечна и неопытна, что меня нисколько не интересовало, как велика была эта сумма и что надо с ней делать. Я удивилась только, когда через несколько месяцев стали появляться люди со счетами, по которым не было уплачено. Адмирал сумел еще раз обмануть меня относительно своего состояния и положения в обществе, и я начала уже смутно понимать, что мне никогда не полюбить этого человека и что, отдав ему свою руку, я слепо пошла навстречу несчастью. Мало-помалу это становилось для меня все очевиднее, и наконец передо мной открылся целый лабиринт обманов и низостей, Тогда во мне произошла полная перемена, причиной которой был этот человек, не постыдившийся принести меня в жертву своим целям. О, вы не знаете, что я тогда вынесла! Если бы вы знали меня ребенком, вы были бы испуганы происшедшей во мне переменой!

-- Если бы я вас тогда знал, Сара! -- тихо сказал Зора.

-- Зятю леди Кей, -- продолжала после минутного молчания Сара, -- ростовщики из Лондона открыли огромный кредит, и адмирал вел самую разнузданную жизнь, нисколько не заботясь обо мне. В это время моя мать была при смерти, но и от нее не укрылись поступки адмирала, и она перед смертью успела спасти меня от нищеты, написав в завещании, что все свое состояние она оставляет мне одной. И тут адмирал проявил всю свою низость! Узнав, что не имеет никакого права на оставленные мне богатства, он пришел в бешенство и не постыдился даже сказать мне в лицо, что он женился на мне только ради моего состояния.

-- Этот презренный не достоин, чтобы солнце освещало его, не достоин жизни! -- в негодовании вскричал Зора.

-- Не успели похоронить мою мать, как меня со всех сторон осадили кредиторы адмирала. Одна за другой обрушивались на меня ужасные вести. Я узнала, что адмирал надавал фальшивых векселей, и я должна была продать Кей-Гоуз, чтобы спасти свое имя от бесчестья. Но это нисколько не остановило адмирала, он постоянно требовал от меня новых сумм, так что наконец я вынуждена была в отчаянии просить о расторжении нашего брака. Папа решил дело в мою пользу. Адмирал согласился вернуть мне свободу за большую сумму денег, и я думала уже, что избавилась от его преследований. Но моя надежда оказалась напрасной, я уезжала в Париж, потом в Брюссель, но адмирал всюду находил меня и требовал мои последние деньги. Наконец он довел меня до того, что я стала авантюристкой, одним словом, тем, чем вы знали меня в Константинополе.

-- Но чего же хотел от вас этот презренный после того, как вы все ему отдали?

-- Он думал, что у меня еще есть деньги и хотел угрозами заставить меня отдать их ему. Недавно я получила наследство от одного дальнего родственника. Едва адмирал узнал об этом, как бросился ко мне, как жадный коршун, чтобы вырвать у меня и это. Я поделилась с ним. Но к чему это привело? Не прошло и нескольких месяцев, как я узнала, что адмирал подделал не только мою подпись, но и подпись герцога Норфолька. Герцог хотел замять это дело из уважения ко мне, но я потребовала суда. Мое терпение кончилось, и я хочу, чтобы суд избавил меня от позора носить имя этого презренного.

-- Да, вы правы, Сара. Все, все потеряли вы по вине этого негодяя...

-- Идут! -- прервала вдруг Сара. -- Кто это? Боже! Это он!.. Адмирал!..

-- Отчего вы так испугались, Сара? -- спросил Зора-бей. -- Я рядом с вами, и в моем присутствии адмирал не осмелится оскорблять вас!

-- Вы не знаете его, Зора! Прошу вас, оставьте меня!

-- Не просите, Сара, это было бы трусостью и только подтолкнуло бы адмирала к новым дерзостям.

-- Он подходит... Уже поздно!.. О, Боже мой! Я боюсь...

-- Чего вы боитесь?

-- Я боюсь за вас!

-- Благодарю вас за эти слова, Сара, но теперь я прошу вас оставить меня одного с адмиралом, -- сказал Зора-бей.

-- А! -- вскричал адмирал, подходя и слегка пошатываясь. -- Моя жена с офицером, да еще с турецким! Мне очень приятно, миледи, что я еще раз застал вас в обществе вашего нового поклонника!

-- Остановитесь, милостивый государь! -- прервал его в негодовании Зора-бей. -- Нам надо свести старые счеты, но только не в присутствии этой дамы!

-- Почему же нет? -- спросил, смеясь, адмирал, -- Эта дама может все слышать.

-- Извините, миледи, но я должен вас оставить, -- сказал Зора, обращаясь к Саре.

-- Что вы хотите делать? -- спросила она в испуге.

-- Не бойтесь ничего, миледи, -- отвечал Зора. -- Предоставьте мне действовать! Не угодно ли вам пойти со мной в эту боковую аллею? -- продолжал он, обращаясь к адмиралу.

Тот повиновался и последовал за Зорой.

-- Что вы хотите мне сообщить? -- спросил он.

-- Что вы негодяй, которому не избежать тюрьмы! -- хотел сказать Зора, но сдержался.

-- В моей власти было бы, -- сказал он, -- отдать вас первому полицейскому за ваш поступок в олд-кентской таверне, но из уважения к миледи...

-- Ха-ха-ха! Из уважения!.. -- засмеялся адмирал. -- Уже не думаете ли вы, что я тоже из уважения к миледи стал бы щадить вас, если бы мне пришла фантазия влепить вам нулю в лоб!

-- Я опережу ваше желание. Я хотел послать к вам моего секунданта, графа Варвнка, но теперь вынужден сам передать вам мой вызов!

-- Как?.. Что?.. Вызов?..

-- Конечно! Вас, я думаю, это удивляет, так как вы сознаете, что недостойны такой чести, не так ли? Я предоставляю вам выбор оружия и места, сам же назначаю только время. Я хотел было кончить все сегодня вечером, но так как вы теперь не в нормальном состоянии, то я откладываю дуэль до завтра. Рано утром мы можем встретиться.

-- Согласен! -- вскричал адмирал. -- Пистолеты! Двадцать шагов! Уэмбли-парк! Девять часов!

-- Согласен! А оружие?

-- Я привезу его с собой. Вы захватите доктора.

-- Мой секундант -- граф Варвик. Кто же ваш?

-- Я еще не знаю! Я поищу.

-- Значит, я буду ждать вас завтра утром в девять часов в Уэмбли-парке.

С этими словами Зора холодно поклонился и вышел из сада.

Адмирал, в первую минуту показавший храбрость и решительность, казалось, не ожидал такой скорой и решительной развязки.

После ухода Зоры он несколько раз молча и сосредоточенно прошелся по саду, затем вышел и, сев в кэб, поехал к своему другу капитану Гризби, капитану без корабля и команды, бывшему секунданту по профессии.

С этим Гризби адмирал переговорил о предстоящей ему дуэли, и тот согласился не только сопровождать адмирала в парк, но и привезти пару пистолетов, с виду совершенно одинаковых, но из которых хорошо стрелял только один...

Наутро противники сошлись, как и договаривались, на краю Уэмбли-парка.

-- Что скажете вы насчет попытки примирить противников? -- сказал с почти комической важностью капитан Гризби, обращаясь к графу Варвику.

-- Мой друг Зора-бей, -- отвечал Варвик, -- ни в коем случае ие согласится на примирение.

Слуга капитана принес ящик с пистолетами и положил его на находившийся вблизи каменный стол. Граф и капитан зарядили пистолеты и отмерили условленные двадцать шагов.

Капитан Гризби, верный своему обещанию, выбрал хороший пистолет, предоставив Варвику другой, плохо стрелявший.

-- Первый выстрел принадлежит адмиралу! -- объявил капитан, когда оружие было вручено противникам.

Секунданты и доктор отошли в сторону.

-- Готово! -- скомандовал капитан. -- Дуэль начинается! Адмирал, стреляйте! Раз, два, три!

Выстрел глухо раскатился под тенистыми деревьями парка.

-- Кровь! -- вскричал капитан, поспешно бросаясь к Зоре, на щеке которого показались капли крови.

-- Ничего, -- ответил тот хладнокровно.

-- Да, это пустяки, царапина! -- сказал граф Варвик, также подошедший в это время.

-- Готово! -- скомандовал снова капитан. -- Дуэль продолжается! Господин офицер турецкого посольства стреляет! Раз, два, три!

Снова раздался выстрел, и последствия его были совершенно неожиданными.

Зора хорошо прицелился, так что адмирал, пораженный пулей в грудь, упал без чувств на землю, но в то же время пистолет разорвало и ранило руку Зоры.

Рана адмирала казалась более опасной, и поэтому доктор поспешил прежде к нему, чтобы сделать на скорую руку перевязку, которая позволила бы перевезти адмирала в ближайший госпиталь.

-- Что это значит? -- спросил Зора графа Варвика. -- Смотрите, сюда приближаются несколько человек.

-- С виду они похожи на полицейских агентов.

-- Уж не донесено ли о нашей дуэли?

Граф Варвик вышел навстречу приближавшимся незнакомцам, и они объявили ему, что им поручено арестовать бывшего адмирала Страдфорда, обвиняемого в подлоге и подделке векселей.

-- Адмирал опасно ранен, -- отвечал Варвик. -- Его отвезут сейчас в госпиталь.

В это время доктор и капитан с помощью слуг понесли адмирала к карете, полицейские последовали за ними.

Через несколько часов Зора, Варвик и доктор были уже в Лондоне, где рука Зоры была тщательно перевязана, причем оказалось, что рана гораздо опаснее, чем сначала казалось, и даже угрожает стать смертельной.


## IX. Приказание принцессы


На другой день после неудачной попытки Реции освободить Сади Лаццаро снова явился к принцессе.

-- Я принес тебе важное известие, -- сказал он, -- новость, которой ты не ожидаешь!

-- Если твоя новость стоит награды, ты получишь ее! -- гордо отвечала Рошана.

-- Такие новости не часто бывают, ваше высочество, -- продолжал грек. -- Я видел сегодня труп.

-- Труп? Что значат твои слова?

-- Да, труп! И как ты думаешь, чей, принцесса? Труп Сади-паши! Он лежит теперь в караульной комнате.

-- Сади-паша умер? -- спросила принцесса, казалось, испуганная тем, чего она так страстно желала. -- Ты лжешь!

Лаццаро заметил действие, произведенное его словами на принцессу.

-- Я думал, что ты желаешь его смерти, -- сказал он, -- что тебе приятнее видеть его мертвым, чем в объятиях прекрасной Реции. Но, может быть, я ошибся? Однако мне кажется, принцесса, что для тебя гораздо лучше, что он умер. Подумай только: что если бы Сади-паша снова соединился с Рецией? Что если бы он нашел своего ребенка? Что бы ты тогда сказала?

Рошана молчала.

-- Или, может быть, ты думаешь, -- продолжал грек, -- что Сади не удалось бы найти ребенка? Тогда, значит, ты не знаешь Сади!

-- Молчи! Я не хочу тебя слушать! -- гневно вскричала Рошана.

-- Прости, принцесса, если я сказал что-нибудь тебе неприятное, я не хотел этого! Я хотел только передать тебе весть...

-- Бери свои деньги и ступай! Я хочу остаться одна! -- приказала Рошана, бросив греку несколько золотых монет.

-- Лаццаро повинуется! Благодарю за твое великодушие! -- сказал грек и, накинув на голову покрывало, поспешно скрылся, подобрав брошенные ему деньги.

Тотчас после его ухода принцесса поспешно позвонила.

Вошла Эсма, ее доверенная невольница.

-- Где дитя, которое я тебе поручила? -- спросила ее принцесса.

-- Оно у садовницы, ваше высочество! -- отвечала Эсма.

-- Оно должно погибнуть! -- приказала Рошана. -- Возьми его, отнеси на берег и там, привязав к нему камень, брось в море!

Привыкшая к безусловному повиновению невольница не посмела возразить ни слова и молча вышла из комнаты принцессы.

Но четверть часа спустя она вернулась с ребенком на руках и бросилась к ногам Рошаны.

Дитя не подозревало о готовящейся ему участи и, улыбаясь, смотрело на принцессу.

У Эсмы слезы выступили на глазах. Она чувствовала, что у нее не хватит мужества лишить жизни невинное существо.

-- Сжалься, принцесса! -- вскричала она дрожащим голосом. -- Сжалься над ребенком! Смотри, он улыбается тебе!

-- Что? -- крикнула в гневе Рошана. -- Как ты смеешь говорить это! Или ты хочешь умереть вместе с ребенком? Берегись!

Эсма знала характер своей госпожи, знала также, что турецкие законы не наказывают за убийство рабов. Она покорилась, зная, что просьбы и мольбы не тронут принцессу.

-- Я повинуюсь твоему желанию, повелительница, -- сказала Эсма. -- Я твоя раба, и твоя воля -- для меня закон!

-- Ночь наступает, ступай скорее на берег! -- приказала принцесса.

Эсма взяла на руки ребенка и, закутав его платком, вышла из дворца, чтобы исполнить приказание принцессы.

До берега моря, где можно было бы незаметно бросить несчастного ребенка, было далеко, и когда Эсма достигла его, была уже ночь.

Между тем небо заволокло облаками, душный, неподвижный воздух предвещал бурю. На горизонте мелькали молнии, и слышались глухие раскаты грома.

Подойдя к берегу, Эсма развернула платок и вынула из него ребенка. Наступила решительная минута!

Надо было исполнять приказание принцессы, но в ту минуту, когда Эсма хотела уже бросить ребенка в волны, в ней снова заговорила жалость. Она чувствовала, что не в состоянии лишить жизни несчастное дитя.

После минутного колебания Эсма положила маленького Сади в тростник, решившись оставить его на произвол судьбы.

"Если ему суждено умереть, -- думала она, -- волны унесут его, если же нет, то его, наверное, найдет какой-нибудь сострадательный человек, как некогда малютку Моисея".

Но в ту же минуту ее обуял страх при мысли, что кто-нибудь из слуг принцессы может следить за ней и донести о ее поступке.

Вдруг сверкнула молния, и разразился страшный удар грома, оглушивший Эсму. В страхе и ужасе, не владея больше собой, она бросилась на берег и, положив Сади в стоявший поблизости челнок, оттолкнула его от берега. Сделав это, она бросилась бежать от моря, как бы преследуемая фуриями.

Между тем предоставленный волнам челнок медленно поплыл, покачиваясь, в открытое море.


## X. Отчаяние


В маленьком старом доме Кадиджи у окна стояла Реция и с нетерпением ожидала возвращения принца Юссуфа.

Проводив ее сюда, принц отправился в сераскириат, чтобы узнать о судьбе Сирры и Сади и попытаться их освободить.

Проходил час за часом, а ни принца, ни Сирры не было, нетерпение и беспокойство Реции увеличивались с каждой минутой.

Наконец ей послышался отдаленный плеск весел.

Спустя несколько минут послышались чьи-то приближающиеся шаги, кто-то открыл дверь. Реция поспешила навстречу вошедшему.

Это был принц.

Волнение Реции было так велико, что она не заметила печального выражения лица Юссуфа.

-- Какую весть принес ты мне, принц? -- спросила она.

Юссуф хотел постепенно подготовить Рецию к ужасной вести, которую он ей принес. Он видел Сади, лежащего мертвым.

-- Я надеялся на лучшее, -- сказал он, -- я надеялся, что мне удастся сделать что-нибудь для освобождения Сади-паши.

-- Значит, твои старания были напрасны? О, не печалься об этом, принц! Я уверена, что рано или поздно истина восторжествует, и заслуги моего Сади будут вознаграждены! Видел ли ты там Сирру?

-- Нет!

-- Был ли ты у Сади?

-- Да, я был у него.

-- Ты говорил с ним?

-- Нет, я только видел его!

-- Только видел? Что это значит?

-- Я ужаснулся!

-- Ты ужаснулся? Что случилось? Мой Сади болен?

-- Он, должно быть, внезапно захворал.

-- Что значит твой мрачный вид, принц? О, говори! Не скрывай от меня ничего! Мой Сади умер? Они убили его?

-- Я надеюсь, что его еще можно спасти!

-- Ты надеешься... Его еще можно спасти... -- сказала Реция дрожащим голосом. -- Он умер! Умер!

Ужасная весть, казалось, поразила ее, как громом.

-- Я не думаю, что он умер, моя бедная Реция. Он только лежит без чувств! Он скорее похож на спящего! Я просил Редифа-пашу послать за доктором, и он согласился.

-- Благодарю тебя, принц! -- беззвучно сказала Реция. Ее глаза были сухи, ни один крик горя или отчаяния не вырвался из ее груди. Ее горе было слишком велико, чтобы его можно было высказать словами, облегчить рыданиями.

-- Я хочу просить тебя еще об одной милости, принц, -- продолжала она через несколько минут, когда, казалось, снова овладела собой. -- Это мое последнее желание! Дай мне увидеть Сади-пашу! Отведи меня к нему.

-- Я боюсь, что это только усилит твое горе!

-- Будь спокоен, принц, не жалей меня! Реция знает, что ей надо делать. Исполни, умоляю тебя, мою просьбу! Отведи меня к Сади! Я хочу в последний раз его увидеть!

-- Хорошо! Пусть будет, как ты хочешь! Кто мог бы устоять против твоих просьб. Но еще раз повторяю, не отчаивайся, может быть, Сади еще можно спасти!

Реция не верила словам принца, она приняла их за попытку утешения.

-- Как должна я благодарить тебя за твою доброту, принц?! -- сказала Реция дрогнувшим голосом. -- Но если молитва испытанного горем сердца может принести счастье, то тебе оно должно скоро улыбнуться. Когда это случится, вспомни о несчастной дочери Альманзора, которая для того только узнала счастье, чтобы потерять его навеки.

-- Что это значит? Это похоже на прощание, Реция! Что ты хочешь сделать? Я предчувствую несчастье. Нет! Я не могу вести тебя в сераскириат.

-- Отчего же нет, принц? Не отступай от своего первого решения. Кто хочет умереть, тому не надо для этого специального места, -- сказала Реция с почти неземным спокойствием. Казалось, в ней произошел какой-то переворот.

Принц не решился больше противоречить и вышел из дома старой гадалки в сопровождении Реции. Потом они сели в каик принца, который повез их к сераскириату.

Но что давало Реции такое мужество, такую силу переносить горе? Это была мысль о том, что она скоро соединится с Сади, так как она решила убить себя у его трупа. Ее смущала сначала мысль о сыне, но она знала, что Сирра будет для него второй матерью и станет без устали его отыскивать. "Еще несколько минут, -- думала она, -- и конец всем земным горестям!".

Мысль о том, что Сади, быть может, еще жив и его еще можно спасти, не приходила ей в голову. Она была уверена в его смерти, и у нее было только одно желание: соединиться с ее дорогим Сади.

Наконец каик остановился, принц помог Реции выйти, и они пошли ко входу в сераскириат. Часовые знали принца и видели его раньше входившим в сопровождении Редифа-паши, поэтому они не осмелились остановить его и беспрекословно отперли ворота.

Дверь башни была открыта, и принц беспрепятственно ввел свою спутницу в караульную комнату.

Наступила решительная минута.

Посреди обширной комнаты стоял диван, на котором лежал недвижим, как мертвец, Сади. Но что это? Уж не вечерние ли лучи солнца окрашивали его лицо? Его щеки не были бледны! На его лице не было ни малейшего выражения боли и мучений. Он больше походил на спящего, чем на мертвого. Казалось, что вот сейчас откроются его полузакрытые глаза, и он поднимется с дивана.

Но Реция не обратила на все это внимания. Она видела только, что Сади лежал перед ней безжизненный, и, бросившись около него на колени, спрятала свое лицо у него на груди.

Уважая ее печаль, Юссуф остановился в отдалении, не желая мешать ей в эту торжественную минуту.

Отчаяние овладело Рецией, и она без колебаний и страха готовилась расстаться с жизнью.

Она вынула спрятанный на груди маленький кинжал и, глядя в лицо Сади, твердой рукой вонзила его себе в сердце.

Кровь хлынула ручьем на диван, и Реция со вздохом опустилась на пол.

-- Что ты сделала? Ты ранила себя? -- вскричал Юссуф, увидев Рецию всю в крови.

-- Прости... мне... что я... сделала... -- прошептала прерывающимся голосом Реция с болезненной улыбкой.

-- Аллах, сжалься над ней!.. Она умирает!.. -- вскричал принц. -- Принесите диван! Пошлите скорее за доктором! -- приказал он поспешно солдатам, стоявшим у входа в башню.

Приказание Юссуфа было немедленно исполнено.

Двое солдат принесли диван, на который тотчас же уложили бесчувственную Рецию, и через несколько минут явился доктор, старый грек...

-- Что за кровавая драма разыгралась здесь? -- сказал вполголоса грек при виде лужи крови около мертвого, по-видимому, Сади и лежащей без чувств Реции.

Когда он осмотрел рану Реции, его лицо омрачилось. Казалось, рана была смертельна.

-- Теперь еще нельзя исследовать рану, -- сказал он тихо принцу, накладывая перевязку, -- я сомневаюсь в выздоровлении больной, она слишком слаба от потери крови.

-- Она не должна умереть! Проси все, что хочешь, я готов пожертвовать всем, только спаси ее.

-- Я сделал все, что от меня зависит, -- отвечал доктор, -- но у меня нет никакой надежды на успех.

-- Тут лежит Сади-паша, -- продолжал Юссуф, -- часовые принесли его сюда, считая мертвым.

Старик подошел к Сади и стал его осматривать, между тем как Юссуф, весь поглощенный своим горем, остался молча и неподвижно стоять около Реции.

-- Паша не умер! -- сказал доктор, снова подходя к нему. -- Я надеюсь скоро привести его в чувство.

-- Сади-паша не умер? -- вскричал принц. -- А Реция должна умереть? О, горе без конца!

-- Но паша не должен ничего знать о случившемся. Сильное волнение может иметь гибельные последствия, -- заметил доктор, -- против которых все мое искусство будет бессильно!

С этими словами он вернулся к дивану Сади и вынул из кармана маленький флакон с какой-то жидкостью, поднес его ко рту и носу Сади и смочил несколькими каплями его губы.

Действие было мгновенным.

Сади тотчас же открыл глаза и с удивлением огляделся вокруг.

Затем он глубоко вздохнул, как бы пробудившись от долгого сна, и слегка приподнялся.

-- Где я? -- спросил он слабым голосом.

-- Ты спасен, благородный паша! -- ответил доктор и тотчас же приказал вынести Сади из караульной комнаты.


## XI. Месть Лаццаро


Старый нищенствующий дервиш, закутанный с головой в шерстяное покрывало, сел на берегу Скутари в большой каик и велел перевозчику везти его к сералю.

Был поздний вечер.

В ту минуту, когда лодочник уже хотел отъехать, на берегу показались два незнакомца в поношенных халатах и, подойдя к каику, тоже сели в него.

-- Вы также хотите к сералю? -- спросил их лодочник.

Один из незнакомцев молча кивнул головой и подал лодочнику несколько пиастров, полагающихся за перевоз. В эту минуту лодочник взглянул на его лицо и заметил, что на лбу у него виднелась золотая повязка.

Это был Золотая Маска!

Лодочник невольно наклонил голову и не хотел брать деньги, но Золотая Маска положил их на скамейку и, молча поклонившись в ответ на приветствие, сел рядом с дервишем, спутник его поместился по другую сторону дервиша.

Это неожиданное соседство обеспокоило Лаццаро, так как дервиш был не кто иной, как он.

Почему они сели с ним в одну лодку? Почему они сели так, что он оказался между ними? Было ли это с намерением, или, может быть, это простое совпадение?

Скоро каик достиг сераля; Лаццаро вышел на берег, Золотая Маска с товарищем тоже покинули лодку.

Тут должно было выясниться, следили они за ним или нет.

Не предчувствуя ничего хорошего, Лаццаро поспешно выскочил на берег и зашагал к находившемуся поблизости рыбному рынку, который в это время был необыкновенно оживлен.

Лаццаро смешался с толпой, думая, что Золотые Маски не решатся за ним следовать, и к величайшему своему удовольствию увидел, что его надежда оправдалась и таинственные маски исчезли.

Радуясь своей хитрости, грек пробрался через рынок и вошел в находившуюся на другой стороне его узкую пустынную улицу.

Но не успел он сделать и несколько шагов, как невольно остановился в ужасе: впереди него показался один из Золотых Масок. Он хотел бежать, но было уже поздно: другой из Золотых Масок преградил ему отступление.

-- Грек Лаццаро! -- раздался глухой голос. -- Следуй за мной!

-- Куда? -- спросил грек дерзким тоном.

-- Куда я поведу тебя! -- отвечал Золотая Маска.

-- Зачем ты меня преследуешь?

-- Ты не исполнил своего обещания!

-- Такое дело быстро не делается! Я хотел сегодня вечером привести Мансура на ваше собрание.

-- На собрание? Но разве ты знаешь, где оно бывает? -- спросил Золотая Маска.

-- Так назови мне это место. Ведь должен же я выдать вам Мансура.

-- Ты должен привести его к ограде кладбища, там тебя будут ждать.

-- Хорошо! В одну из ближайших ночей я приведу его туда.

-- Тебе дается еще три дня срока! -- сказал один из Золотых Масок.

С этими словами они оставили Лаццаро и удалились.

Три дня были подарены ему, но затем опять грозила бы верная смерть. Нечего было и думать скрыться от преследований. Лаццаро видел, что был не один, а семь Золотых Масок, а быть может, к этому тайному союзу принадлежали сотни и тысячи. Их власть была огромна и простиралась далеко за пределы Турции. Было только одно средство спастись, и Лаццаро жадно ухватился за него. Это средство -- выдать правительству места сборищ Золотых Масок. Только после уничтожения таинственного союза Лаццаро мог бы вздохнуть свободно.

Поэтому он решил следить за Золотыми Масками и, скрываясь в тени домов, осторожно следовал за ними на некотором расстоянии. Пройдя несколько улиц, Золотые Маски подошли к старинному деревянному дому и вошли в него. Лаццаро притаился вблизи, ожидая их выхода, чтобы продолжать следить за ними.

Но прошло более получаса, а Золотые Маски не показывались. Тогда Лаццаро осторожно подошел к дому, куда они скрылись, надеясь узнать, кто в нем живет и не служит ли он убежищем для Золотых Масок.

Подойдя к дому, он осторожно тронул ручку двери. Дверь отворилась. Казалось, дом был необитаем, в нем было темно и тихо. Выйдя во двор, грек, несмотря на темноту, тотчас же понял, что Золотые Маски его перехитрили, и все его труды пропали даром. Во дворе был выход на другую улицу, куда, верно, и вышли уже давно Золотые Маски.

Несмотря на поражение, Лаццаро не отказался от своего плана, он только сказал себе, что надо действовать еще хитрее и еще осторожнее.

С этими мыслями он отправился в гостиницу и лег спать, чтобы собраться с силами для предстоящей ночной работы.

На одной из лучших улиц города у Мансура-эфенди был если не роскошный, то обширный конак. В его доме не было гарема, казалось, его нисколько не интересовали красивые женщины.

Все его мысли и стремления были направлены на усиление своей власти как невидимого главы государства и соперника султана.

У него не было другой страсти, кроме громадного честолюбия, которому он приносил в жертву все.

В центре города дома расположены довольно тесно, так что конюшни Мансура находились не у его дома, а на одной из ближайших улиц, так как около дома для них места не было.

Почти каждый вечер Мансур ездил в развалины Кадри. Это случилось и в тот день, накануне которого Лаццаро безуспешно преследовал Золотых Масок.

Кучер Мансура, Гамар, закладывал лошадей, когда к нему подошел старый дервиш, закутанный с головой в темное шерстяное покрывало.

-- Ты не Гамар ли, кучер мудрого Баба-Мансура? -- спросил он, подходя к кучеру.

-- Да, -- отвечал Гамар. -- А ты, дервиш из развалин, зачем ты попал сюда?

-- Не возьмешь ли ты меня сегодня с собой? Мудрый Баба-Мансур, наверное, поедет в Кадри?

-- Я не могу никого брать, -- отвечал не очень дружелюбно кучер. -- Спроси у самого Баба-Мансура. Только не думаю, чтобы он позволил тебе. Мог дойти сюда, сумеешь и назад вернуться.

-- Хочу тебе кое-что сказать, -- сказал Лаццаро, подходя ближе к кучеру.

-- Что ты лезешь? Что тебе надо? -- вскричал тот с неудовольствием.

-- Не кричи так! Можно, право, подумать, что тебя режут! -- сказал Лаццаро, следуя за Гамаром к конюшне.

Настойчивость дервиша взбесила Тамара.

-- Ни шагу! -- вскричал он. -- Убирайся!

-- Тише! Тише! -- сказал Лаццаро, не переставая идти за кучером.

Вдруг покрывало упало с его головы, и вместо старого сгорбленного дервиша перед кучером явился высокий здоровый человек. Прежде чем он успел крикнуть, Лаццаро схватил его за горло, и началась борьба не на жизнь, а на смерть.

Это продолжалось недолго. Лаццаро с поразительной ловкостью выхватил из рук Тамара тяжелый бич и с такой силой ударил его рукояткой по голове, что тот повалился без чувств на каменный помост конюшни.

Воспользовавшись этим, Лаццаро поспешно надел кучерское платье и, сев на козлы кареты, поехал к дому Мансура.

Вскоре вышел Мансур и, сев в карету, велел везти себя в развалины.

Он не заметил обмана, и план Лаццаро пока что безусловно удавался.

Благодаря закрытой карете Мансур не видел, что кучер везет его вовсе не туда, куда было приказано. Только около кладбища Мансур заметил, что его везут не в развалины, и отворил дверцу кареты. Но было уже поздно. Лаццаро ударил лошадей, и через мгновение экипаж остановился у ограды.

-- Куда ты привез меня? -- послышался голос Майсура.

Лаццаро не отвечал.

Мансур вышел из кареты, в ту же минуту к нему подошли Золотые Маски.

Предоставив Мансура его судьбе, Лаццаро медленно отъехал, но на некотором расстоянии остановился, чтобы не терять из виду Золотых Масок.

Он увидел, как они, несмотря на сопротивление Майсура, схватили его и завязали ему глаза платком.

Тогда Лаццаро соскочил с козел и, подкравшись к Золотым Маскам, стал следить за ними, идя в нескольких шагах позади них. Наконец они исчезли в развалинах семибашенного замка. Лаццаро знал уже достаточно и, не рискуя продолжать наблюдение, вернулся к карете, все еще стоявшей у кладбища.

Тут он снова вскочил на козлы и, вернувшись к конюшням Мансура, оставил там экипаж и кучерскую одежду, а сам пошел дальше, довольный собой.

В это время очнувшийся Гамар шумел и кричал, запертый в конюшне.


## XII. Помилование


Султан Мурад вступив после тяжких испытаний на трон, чувствовал себя далеко не счастливым. Он нисколько не доверял министрам, которым он был обязан своим возвышением. Он говорил себе, что они легко могут поступить с ним так же, как и с покойным султаном.

Эта мысль не давала ему ни минуты покоя. Кроме того, и ужасные события прошедшего года не прошли для него бесследно. Малейшего повода было достаточно, чтобы расстроить и без того уже потрясенную нервную систему Мурада.

Его доброта по отношению к Юссуфу и другим принцам, его милосердие к Гассану и другим лицам, которых ненавидели министры, произвели самое неблагоприятное впечатление на заговорщиков. Кроме того, Мурад желал царствовать по-своему и не хотел подчиняться их предписаниям.

Все это вместе убедило врагов убитого султана, что и новый правитель тоже не в их вкусе и что следует подумать о том, чтобы произвести новый переворот.

Единственные светлые часы своего царствования Мурад проводил в кругу семейства, особенно радовал его подросший Саладин.

Маленький принц имел только одно желание: он желал во что бы то ни стало найти ту, которая заботилась о нем в дни несчастья и которую он любил как вторую мать. Султан находил это желание вполне естественным и желал вознаградить дочь Альманзора за все ее заботы о маленьком принце, поэтому он приказал навести справки о Реции.

Сначала узнали только то, что Реция вышла замуж, но затем Саладин узнал от принца Юссуфа, что Реция вышла замуж за бывшего великого визиря Сади-пашу и живет в его доме. Тогда Саладин привел Юссуфа к своему отцу, султану.

-- Я привел того, кто может нам дать самые подробные сведения о Реции, -- вскричал Саладин, подводя Юссуфа к отцу.

Султан встретил принца очень милостиво.

-- Я слышал, что дочь Альманзора Реция замужем за бывшим великим визирем, -- сказал он. -- Так ли это, принц Юссуф?

-- Ваше величество имеет совершенно верные сведения, но я боюсь, что в настоящее время можно сказать, что несчастная Реция была супругой Сади-паши!

-- Была? Что это значит? Разве она разводится с пашой?

-- Нет, смерть разлучит их.

-- О, отец! Слышишь? Реция умирает! -- вскричал со слезами на глазах Саладин.

-- Расскажи, что ты знаешь, -- обратился султан к Юссуфу, -- мне говорили, что Сади-паша неожиданно заболел в тюрьме сераскириата, где он находится в заключении.

-- Да, ваше величество, он вдруг заболел сегодня ночыо. Сохрани Аллах моего повелителя от подобной скоропостижной болезни.

-- Сади-паша умер?

-- Он был мертвым, когда его увидела Реция, дочь Альманзора. Вне себя от отчаяния, будучи не в состоянии жить без Сади, она вонзила себе в сердце кинжал!

-- Какая трагическая судьба! -- сказал взволнованный султан.

-- Когда несчастная смертельно ранила себя, Сади стал подавать признаки жизни и появилась надежда сохранить ему жизнь, тогда как на выздоровление несчастной исчезла всякая надежда!

-- Сади знает, что она сделала?

-- Нет, ваше величество, это могло бы убить его.

-- И дочь Альманзора все етце в опасности?

-- Очень может быть, что в эту минуту ее уже нет в живых.

-- Где она?

-- В конаке Сади-паши.

-- Приняты ли все меры для ее излечения?

-- Да! Она окружена врачами и служанками.

-- Если Реция умрет, то Стамбул лишится благороднейшей женщины! -- вскричал Саладин.

-- Это правда! -- подтвердил Юссуф.

-- Какая тяжелая судьба! -- сказал задумчиво султан, сильно взволнованный тем, что узнал. -- Где теперь Сади-паша?

-- В военной тюрьме, в руках своих злейших врагов, -- бесстрашно сказал Юссуф, -- в руках тех, кто смертельно ненавидит его.

-- Принц Юссуф! Не забывай, что ты говоришь про визирей.

-- Ваше величество, простите мне мои горькие слова, но это -- истина! Я боюсь за жизнь благородного Сади-паши точно так же, как и за жизнь вашего величества!

-- Я не хочу слушать такие слова, принц! Как ты думаешь, может ли помилование и освобождение Сади-паши поддержать слабую искру жизни в дочери Альманзора?

-- Если еще не поздно, если эта милость поспеет вовремя, то она окажет самое благотворное действие на умирающую.

-- О, отец! Помилуй Сади-пашу! -- сказал принц Саладин.

-- Сади-паша не должен никогда узнать, что мы просили за него ваше величество, -- сказал Юссуф, -- я знаю этого человека, он так же горд, как и благороден, и не принял бы подобного помилования.

-- В таком случае мы освободим его, сказав, что его невиновность доказана!

-- Вся его вина заключается в ненависти к нему его врагов! -- сказал принц Юссуф. -- Простите меня, ваше величество, но какое-то предчувствие говорит мне, что вашей жизни также угрожает опасность, пока Гуссейн-паша, Рашид-паша и Мансур-эфенди стоят во главе...

-- Предоставь решать это мне, принц, -- перебил его Мурад, -- я не хочу больше слышать подобных подозрений.

-- Не гневайся на меня, всемилостивый повелитель и отец! -- вскричал, падая на колени, принц Саладин. -- Послушайся предостережений Юссуфа, я также не могу видеть Рашида-паши и его помощника, не чувствуя какого-то страха.

Мурад несколько мгновений задумчиво молчал, слова любимого сына произвели на него сильное впечатление.

-- Склонитесь хотя бы на просьбу принца Саладина, -- сказал Юссуф, -- еще есть время! Иначе вы можете слишком поздно узнать планы этих людей.

-- Довольно! Благодарю вас за преданность! Сади-паша получит свободу по моему приказанию. Что касается дочери Альманзора, то я желаю, чтобы за ней ухаживали самым тщательным образом! Когда ей станет лучше, тогда ты можешь сообщить ей, Юссуф, о помиловании Сади-паши.

Принц Юссуф поблагодарил султана и удалился.

С любовью поцеловав сына, Мурад, в свою очередь, удалился в кабинет, где его уже ожидал ставленник Мансура Рашид-паша.

-- Я очень рад, что ты здесь, -- сказал Мурад лицемерно кланявшемуся Рашиду-паше, -- я желаю, чтобы бывший великий визирь Сади-паша был немедленно выпущен на свободу. Передай мое приказание сейчас же в военную тюрьму.

Казалось, что это приказание привело в ужас Рашида.

-- Ваше величество желает... -- прошептал он, -- подобное решение может иметь в настоящую минуту крайне опасные последствия.

-- О каких это опасностях ты говоришь?

-- У Сади-паши много приверженцев, а он -- открытый противник вас и ваших министров!

-- Понятно, что он враг министра, который сверг его, но я не думаю, чтобы он был моим врагом, поэтому мне бояться нечего! -- отвечал Мурад.

-- Кроме того, я должен напомнить вашему величеству, что предстоит празднество опоясывания мечом, -- сказал Рашид-паша, -- это может дать повод к восстанию в пользу принца Юссуфа, к которому, насколько мне известно, Сади-паша очень расположен.

-- Я не боюсь ни Сади-паши, ни принца Юссуфа, меня точно так же предостерегают против тебя и Гуссейна-паши...

Рашид изменился в лице при этих словах.

-- Кому должен я верить? -- продолжал султан, пристально глядя на Рашнда. -- На какое предостережение обратить внимание?

-- Ваше величество предостерегают от вернейших слуг вашего величества, -- сказал министр, притворяясь огорченным, -- тем не менее мы, будучи оклеветаны, вынуждены будем просить у вашего величества милостиво отпустить нас.

-- Я хочу только показать тебе своими словами, что бывают разные предостережения, ваша же преданность скоро будет доказана. Что касается Сади-паши, то я остаюсь при своем решении сегодня же возвратить ему свободу, и вместе с тем я предупреждаю тебя, что велю назначить строжайшее расследование в случае, если Сади-паши неожиданно умрет! Теперь ты знаешь мою волю, исполняй ее.

После такого приказания Рашиду-паше не оставалось ничего, кроме как поклониться и оставить кабинет.

Решение султана казалось ему опасным, тем не менее он сейчас же отправился в сераскириат, где встретил Гуссейна-Авни-пашу и передал ему свой разговор с султаном.

Лицо Гуссейна омрачилось.

-- В таком случае этот Сади должен умереть раньше, чем ему будет возвращена свобода! -- вскричал он.

-- Султан уже подумал о возможности этого, -- поспешно отвечал Рашид, -- в таком случае он угрожал провести строгое расследование.

-- Новый султан еще не признанный повелитель правоверных, -- с гневом продолжал Гуссейн, -- в настоящее время он не что иное, как наш бессильный ставленник, и только тогда освободится от этой зависимости, когда будет опоясан мечом Османа.

-- Ты прав, Гуссейн-паша! Я боюсь, что мы не должны допускать Мурада до опоясывания мечом, -- сказал Рашид, -- на последнем заседании Мансур-эфенди также заметил, что Мурад не такой султан, какой нужен при настоящем положении дел!

-- В таком случае он падет так же, как пал Абдул-Азис, -- отвечал военный министр.

-- Но надо устранить всякое подозрение, -- сказал хитрый Рашид. -- Поэтому я считаю нужным исполнить пока его приказание относительно Сади-паши.

-- Ты думаешь, что мы должны освободить Сади для того, чтобы тем вернее свергнуть султана, который начинает не доверять нам и противиться нашим планам. Поэтому на время мы освободим слабейших, чтобы вернее погубить сильнейшего.

-- Я вижу, что ты вполне согласен со мной, -- сказал Рашид, довольный своим разговором с военным министром, -- необходим второй переворот. Мурад не должен быть опоясан мечом Османа.

-- Да, мы станем откладывать опоясывание до тех пор, пока не будет возможности возвести на трон нового султана, -- сказал Гуссейн, -- в этом отношении мы все одного мнения! Передай султану, что Сади-паша будет освобожден сегодня вечером, и не спускай с султана глаз, чтобы не случилось больше ничего подобного.

Затем Гуссейн простился со своим сообщником и позвал к себе дежурного офицера, которому передал приказание относительно освобождения Сади-паши.


## XIII. Три друга


Когда Сади пришел в себя, то караульному офицеру дали об этом знать, а он, в свою очередь, сейчас же передал это известие военному министру, который был этим крайне удивлен.

Между тем доктор приложил все старания для поддержания жизни Сади, здоровая натура которого взяла наконец верх, и он заснул крепким, спокойным сном и проспал до утра, так что проснулся на другой день почти здоровым.

Проснувшись, он вспомнил все происшедшее и начал расспрашивать о Сирре, но не мог ничего узнать. Вдруг вечером, к его крайнему удивлению, явился караульный офицер и почтительно объявил ему об освобождении.

Этого Сади никак не ожидал. Что значила эта неожиданная перемена в его судьбе? Неужели были назначены новые министры? Или, может быть, было наконец установлено, что Сади напрасно томится в темнице?

Сади не мог расспрашивать об этом офицера. К тому же ему было вполне достаточно, что он свободен и может вернуться к своей Реции! Все остальное, говорил он себе, он узнает потом.

Офицер сказал, что выведет Сади из тюрьмы, и Сади последовал за ним.

Выйдя из башни, Сади поблагодарил офицера и, сев в проезжавшую мимо карету, поехал домой, страстно желая скорее увидеть Рецию.

Приехав домой, Сади поспешно расплатился с кучером и позвонил.

Слуга, отворивший ему дверь, в первое мгновение не мог ни слова вымолвить от удивления, затем бросился на колени и заплакал от радости.

-- Слава Аллаху! -- вскричал он, целуя руки Сади. -- Ты возвращаешься назад здоровым и невредимым! Какое счастье!

-- Встань! -- сказал Сади, тронутый радостью слуги. -- Где моя супруга Реция?

-- О, господин, -- сказал слуга, и на лице его отразилась печаль, -- о, господин... не спрашивай.

-- Что случилось? Говори! Разве Реции нет больше здесь?

-- Нет, твоя супруга здесь!

-- Почему же ты отворачиваешься?

-- О, большое горе случилось в твоем доме, благородный паша.

-- Реция умерла? Говори... Развей мучительную неизвестность.

-- Вот идет врач, -- сказал слуга, указывая на спускавшегося по лестнице старика доктора, -- спроси его!

-- Что случилось? -- с испуганным беспокойством спросил Сади доктора, который спас его от смерти. -- Я узнаю тебя, ты лечил меня, но скажи мне, что я должен ожидать?

-- Надежды очень мало, благородный паша! -- отвечал доктор.

-- Моя Реция...

-- Лежит тяжело больная, благородный паша. Твоя супруга увидела тебя лежащим бездыханно и в отчаянии поразила себя в грудь кинжалом, чтобы умереть вместе с тобой.

Сади с горя закрыл лицо руками, этот новый удар разрушал все его надежды.

-- А я жив, -- прошептал он наконец, -- моя верная Реция умирает за меня, а я пробуждаюсь для жизни! О, к чему ты не дал мне умереть!

Доктор был также взволнован, а старый слуга громко плакал.

-- Теперь я все понимаю, надежды нет никакой, -- продолжал Сади мрачным голосом, -- Реция, может быть, уже умерла, не скрывай от меня ничего, я достаточно силен, чтобы узнать про это последнее несчастье.

-- Нет еще, благородный паша, -- отвечал доктор, -- но надежда все слабеет!

-- Она умирает, и я должен быть свидетелем этого!

-- Я прошу тебя не ходить к ней, -- с испугом сказал доктор, -- такая радость может убить твою супругу! Принц Юссуф был сегодня здесь с великим шейхом Гассаном, чтобы сообщить твоей супруге о твоем скором освобождении...

-- Гассан и принц Юссуф? -- с радостью спросил Сади. -- Значит, они также свободны?

-- Да, они были здесь, но как ни радостно было принесенное ими известие, я не мог дозволить передать его больной, так как всякая радость может убить ее.

-- Спаси Рецию! -- вскричал Сади умоляющим голосом. -- Заклинаю тебя, употреби все, чтобы сохранить ей жизнь, и я готов отдать тебе все мое состояние.

-- Я знаю, что ты щедро наградишь меня, великодушный паша, -- отвечал грек, который был корыстолюбив, как и все его соотечественники, -- будь спокоен, я приложу все старания, чтобы спасти жизнь твоей супруге. Я скоро вернусь и останусь около нее.

-- Я вполне доверяю тебе.

-- И я не обману твоего доверия, благородный паша. Я сделаю только самые необходимые визиты и затем вернусь сюда.

-- А я могу увидеть Рецию?

-- Ты можешь увидеть ее, по так, чтобы она этого не знала и не видела тебя.

Доктор ушел, а Сади вошел в дом в сопровождении слуги.

Еще недавно он был счастлив и могуществен, и как все изменилось с тех пор! Найди он Рецию здоровой, он, может быть, немедленно оставил бы неблагодарную страну, но положение больной связывало его по рукам.

Сади осторожно прошел в комнату жены и тихо подошел к ее постели... Ковер заглушал его шаги...

Реция лежала перед ним, бледная от страданий, и спала. Она была так прекрасна, что Сади остановился пораженный.

Она не чувствовала, что около ее изголовья стоял тот, из-за кого она, не колеблясь, готова была умереть.

Сади долго стоял у ее постели, задумчиво глядя на Рецию, и никак не мог примириться с мыслью, что он может потерять ее. Затем он вернулся к себе. Тревога за жизнь любимой жены не давала ему покоя.

Доктор вскоре вернулся, но не мог пока сказать ничего утешительного. Так прошло несколько дней между страхом и надеждой.

Однажды вечером Сади доложили о приходе Гассана.

Сади с распростертыми объятиями поспешил навстречу другу, но при взгляде на Гассана почти испугался. Смертельная бледность покрывала его лицо, глаза сверкали, и весь его вид доказывал лихорадочное возбуждение.

-- Что случилось, Гассан? -- озабоченно спросил Сади. -- Что за перемена произошла в тебе? Ты меня пугаешь!

-- Я совершенно спокоен! Я пришел для того, чтобы сообщить тебе, что Зора приехал сегодня в Стамбул и через полчаса будет у тебя, -- отвечал Гассан.

-- Зора в Стамбуле? Это для меня приятное известие, Гассан, а ты передаешь его с выражением отчаяния.

-- Приятное известие, Сади-паша? -- насмешливо спросил Гассан. -- Это было бы приятным известием, если бы Зора приехал сюда для того, чтобы получить награду за свою службу... Но несчастье и проклятие тяготеют над этой страной, и я боюсь, что она гигантскими шагами приближается к пропасти.

-- В таком случае мы должны соединить наши силы, чтобы спасти ее и предотвратить падение.

-- Неужели ты получил еще мало уроков, Сади? -- с горечью спросил Гассан. -- Неужели ты думаешь дойти прямой дорогой до цели? Я говорил тебе тогда, как надо было действовать, но ты не послушал меня и через двенадцать часов был свергнут. Но скажи мне прежде всего, как здоровье твоей супруги?

Сади пожал плечами.

-- Она все еще в опасности, друг мой, -- отвечал он, -- я спасен для того, чтобы видеть ее страдания.

-- И после всего этого ты можешь не быть жесточайшим врагом своих противников, которые хотели убить тебя? -- спросил Гассан.

-- Я их противник и сделаю все, чтобы освободить от них страну.

-- Это Мансур, Гуссейн и Рашид! Горе стране, во главе которой стоят такие люди.

-- Ты сильно взволнован, Гассан!

-- Я ненавижу их! Они должны умереть! Умереть! -- вскричал Гассан.

-- Предоставь вынести им приговор султану и судьбе! -- спокойно сказал Сади, озабоченный волнением друга. -- Не говори громко таких вещей...

-- А не то могу поплатиться за это жизнью? -- поспешно перебил Гассан. -- Но подумай, друг мой, эти люди не оставят нас в покое надолго и снова примутся за нас, когда достигнут той цели, которую теперь преследуют! Дни нового султана также сочтены!

-- Что ты говоришь, Гассан?

-- Истину! Я говорю то, в чем твердо убежден. Клянусь тебе, что Мурад будет так же свергнут, как и Абдул-Азис, а потом дойдет очередь и до нас.

-- Что ты хочешь делать?

-- Неужели ты и на этот раз не послушаешься моих предостережений? Люди, которые пытались тебя убить, которые ненавидят меня и Зору, неужели ты думаешь, что эти люди могли без всякой причины освободить нас?

-- Они поняли, что мы невиновны и не заслужили такой участи.

-- Оставь подобные предположения, не будь так доверчив, Сади! -- вскричал Гассан. -- Ты уже раз был жертвой своей доверчивости, не послушавшись моих предостережений, не отвергай их вторично, это может иметь самые ужасные последствия. Протяни мне руку! Заключим союз против врагов султана, которые вместе с тем и наши враги. Дело идет о спасении всей страны. Конечно, мы ставим на карту нашу жизнь, но я с радостью пожертвую ею, чтобы свергнуть этих людей, которые ведут Турцию к гибели...

-- Ты заходишь слишком далеко, Гассан!

-- Они уже собираются устранить нового султана, который не удовлетворяет их требованиям! Но так как на этот раз неудобно было бы снова свалить все на самоубийство, то они придумали другое. Их ставленники уже проникли к султану и начинают поговаривать о начале нервной болезни, что-то вроде безумия...

-- Все это только предположения! -- перебил Сади своего друга.

-- Слушай дальше и потом реши! -- возразил Гассан. -- Молю Аллаха, чтобы мне удалось пробудить в тебе ненависть и недоверие. Знай, Сади, что я решил: смерть этим заговорщикам, моя рука отомстит неблагодарным за султана.

-- Остановись, Гассан, ты заблуждаешься.

-- Ты, может быть, думаешь, что тебе удастся заставить султана убедиться в планах его врагов? Или ты думаешь, что твой предостерегающий голос может спасти его и нас от падения и отклонить войну? Для этого есть только одно средство -- смерть приверженцев Мансура, которые думают о новой перемене султана, чтобы найти наконец такого, который бы согласился быть их слепым орудием. Ты думаешь предостеречь султана, но поверь мне, что эти люди день и ночь сторожат его. Ты ясно поймешь их планы, вспомнив, что они до сих пор еще не допустили султана до опоясывания мечом Османа. Почему это, Сади? Отвечай мне?

-- Вероятно, султан чувствует себя нездоровым!

-- Нездоровым, да! Это правда, но это нездоровье -- дело рук тех негодяев, в смерти которых я поклялся! Сади, скажи, ты такой же мне друг, как и прежде?

-- Конечно, но я советую тебе не предпринимать ничего опрометчиво!

-- Не советуй, Сади, мое решение принято окончательно! Ты знаешь меня, я человек твердый и решительный!

-- Когда ты только вошел, я сразу увидел, что в тебе происходит что-то ужасное, Гассан!

-- Ужасное, да! Но не обвиняй меня, Сади, будь справедлив!

-- Выслушай меня, друг мой! Спокойный совет часто предупреждает большие несчастья, -- сказал Сади, беря Гассана за руку. -- Неужели ты хочешь взять на себя ответственность наказывать других? В таком случае ты будешь не лучше тех, которых хочешь наказать. Нет, Гассан, предоставь наказание другому!

-- Теперь я знаю, что могу ожидать от тебя, Сади, -- мрачно сказал Гассан. -- Твоих слов достаточно для меня! Я вижу, что не могу тебя спасти и должен положиться только на свои силы! Но не думай, что это сможет удержать меня от исполнения моего долга!

-- Твоего долга, Гассан? -- сказал Сади.

-- Да, я поклялся наказать людей, которые по своему положению и могуществу не подлежат человеческому суду! Я поклялся отомстить этим людям за султана Абдула-Азиса, за принца Юссуфа, за тебя, за твою жену, за себя и с радостью пожертвую для этого своей жизнью, даже если бы все бросили и прокляли меня.

-- Гассан, ты ослеплен, ты вне себя! Успокойся сначала...

-- Я один... но у меня достаточно сил и мужества, чтобы одному выступить против этих людей! Но тише! Сюда идут... Не говори ничего про наш разговор...

Дверь быстро отворилась, на пороге появился Зора, протягивая руки обоим друзьям.

-- Добро пожаловать! -- вскричал Сади.

-- Наконец-то я снова с вами, друзья мои! -- сказал Зора, обняв Сади и Гассана, затем после первых приветствий стал рассказывать, что привело его в Константинополь. -- Как мне кажется, я стал поперек дороги новым министрам, -- сказал он, -- так как на мое место в Лондоне, не предупредив меня, сразу прислали Амида-бея.

-- Это позор! -- вскричал Гассан.

-- Да, это ни на что не похоже! -- согласился Сади.

-- Я очень хорошо понимаю, в чем тут дело, хотя мне и предлагают теперь другое место, в Мадриде, но понятно, что они хотят отделаться от меня!

-- Они не верят тебе, Зора! О, этот Мансур и его сообщники никогда не забывают тех, с кем им хоть раз пришлось столкнуться! Вспомни о смерти Магомета! -- сказал Гассан. -- Они хотели устранить тебя, как устранили меня и Сади, и это удалось им, потому что ты, конечно, не поедешь в Мадрид.

-- Конечно! Это назначение -- позор для меня!

-- Что же ты решил делать? -- спросил Сади.

-- На днях умер мой отец, и теперь ничто больше не удерживает меня здесь!

-- Ты оставляешь Стамбул?

-- И как можно скорее! Я возвращаюсь в Лондон, отказавшись от чести служить новым министрам!

Зора рассказал им про свою встречу с адмиралом и про дуэль.

-- Он, наконец, умер, и Сара Страдфорд освободилась от него. Я был тяжело ранен в руку, но теперь вполне здоров!

-- А леди? -- спросил Сади.

-- Что мне сказать тебе на это, друг мой, кроме того, что я при первой возможности еду в Лондон, чтобы поселиться там.

-- Но как можешь ты навсегда оставить свою родину?

-- Я не в состоянии удержать Турцию от падения и не в силах переносить дальнейшие унижения!

-- Зора, Турцию можно освободить от людей, которые губят ее! -- мрачно сказал Гассан.

-- Я не хочу способствовать новому кровопролитию! Пусть будет, что будет! -- отвечал Зора.

-- В таком случае я пойду один по моему пути, -- сказал Гассан, -- наши дороги расходятся навсегда! Зора едет в Лондон, чтобы приобрести там новое отечество. Сади остается здесь, думая восторжествовать своим благородством. Гассан же последует мрачному влечению, от которого не может уклониться...

-- Ты тоже хочешь уехать? -- спросил Зора, не понимавший таинственных планов и слов Гассана.

-- Мы не увидимся больше, мы должны расстаться надолго, может быть, навсегда! -- торжественно сказал Гассан. -- Было время, когда мы строили смелые планы, друзья мои, мечтали о счастье и о золотом будущем... Теперь вокруг нас мрак, и ничто не светит нам впереди! Что может быть для меня лучше ранней смерти, лучше пожертвования жизнью для того, чтобы освободить страну от тех, погубить которых я поклялся на могиле Абдула-Азиса...

Зора хотел перебить Гассана, хотел сказать ему, что его жертва будет бесполезна, что она не спасет страну... Но Гассан ничего не хотел слушать.

-- Прощайте, друзья мои! -- сказал он, пожимая им руки. -- Простимся в последний раз! Мы расстаемся навеки!

-- Послушай меня, Гассан! Ты напрасно хочешь жертвовать собой! -- вскричал Сади.

-- Если я умру, то умру за свои убеждения, а в этом нет ничего недостойного!

-- Твои убеждения ошибочны, ты стремишься к своей гибели! -- снова сказал Сади.

Но Гассан не обратил никакого внимания на его слова, он в последний раз поклонился друзьям и поспешно вышел.

-- Его невозможно удержать! -- сказал Сади.

-- Что он хочет делать? -- спросил Зора.

-- Он хочет наказать смертью людей, которые свергли и умертвили Абдула-Азиса.

-- Относительно Мансура он уже опоздал.

-- Что это значит? Что случилось? -- спросил Сади.

-- Я сейчас узнал от одного офицера, что Мансур со вчерашнего дня пропал совершенно бесследно самым таинственным образом.

-- Значит он бежал?

-- Нет, Сади, говорят, что его могущество встретилось с другим, более сильным, положившим конец его постыдным подвигам, -- отвечал Зора. -- Говорят, что тут замешан Золотая Маска! Я надеюсь узнать об этом подробнее, тогда я расскажу тебе обо всем. В любом случае я еще увижусь с тобой, прежде чем оставить Стамбул.

-- Разве ты скоро едешь?

-- Как можно скорее! До свидания!

Так расстались в этот вечер друзья, дороги которых, казалось, совершенно разошлись.


## XIV. Мансур и Золотые Маски


Когда Мансур опустил окно кареты, то сейчас же заметил, что едет не по той дороге, которая вела в развалины Кадри. Он увидел перед собой каменную стену и не сразу понял, где находится.

Он приказал кучеру остановиться, и когда карета стала, вышел из нее, предчувствуя опасность и желая узнать, что такое с кучером.

Оглянувшись вокруг себя, Мансур увидел, что к нему подходят четверо незнакомцев. В первую минуту он подумал, что на него хотят напасть с целью ограбления, что нередко случается в окрестностях Стамбула, но вскоре увидел на одном из незнакомцев золотую маску.

Он с ужасом взглянул на подходивших и разглядел такие же маски на трех остальных. Карета его быстро уехала.

Мансур был невооружен, вокруг не было никого, кроме четырех Золотых Масок, так как изменник-кучер был уже далеко. Мансур сделал шаг назад.

-- Что это значит? -- спросил он дрожащим от гнева голосом. Он столько раз желал встретить Золотую Маску, и вот теперь эта встреча состоялась, но не он держал в своей власти Золотую Маску, а сам был в его власти.

-- Сдайся нам! -- раздался замогильный голос. -- Настал черед расплаты за твои дела, Мансур-эфенди.

-- Кто смеет требовать ответа от главы церкви? -- вне себя вскричал Мансур. -- Кто смеет употребить против меня силу?

-- Тот, кто могущественнее и справедливее тебя, тот, кто происходит от Абассидов! -- отвечал прежний голос.

-- Последний потомок Абассидов умер!

-- Он жив! -- в один голос ответили все четыре Золотые Маски.

-- Следуй за нами! Сдайся, Мансур-эфенди! -- обратился один из Золотых Масок к изумленному Мансуру, который хотя и нашел в пирамиде записку: "Я жив", но счел эту записку за старую, и ему даже не пришло в голову, что Альманзор, о смерти которого ему донесли, был еще жив.

-- Что вам от меня надо? -- сказал Мансур, побледнев и начиная против воли ощущать страх.

-- Возьмите его! -- приказал старший из Золотых Масок, и в то же мгновение на лицо Мансура был накинут толстый платок, а руки и ноги крепко связаны, так что он не мог ни крикнуть, ни пошевельнуться.

Он неожиданно очутился в руках Золотых Масок, и невольный ужас охватил его.

Тогда Мансур решил подождать, что будет, надеясь, что случай откроет ему, в чьи руки он попал, и тогда он уничтожит этих людей, которых так долго ненавидел.

Наконец после долгого пути его привели в развалины, где на площадке башни находились семь камней, на которых заседали Золотые Маски.

Здесь Мансура развязали, и при слабом лунном свете он увидел себя в кругу семи закутанных фигур. Вся обстановка поневоле произвела на Мансура сильное впечатление, он понял, что находится перед строгими судьями, и хотя внутренний голос говорил ему, что он во многом виноват, но не раскаяние и сожаление о совершенных преступлениях наполняло его душу -- нет, она кипела гневом и мщением.

-- Мансур-эфенди, -- обратился к нему предводитель Золотых Масок, -- настал день суда -- мера твоих преступлений переполнилась.

-- Кто осмеливается судить меня? -- вскричал Мансур. -- Кто вы, преследующие свои цели под покровом тайны? Что ответите вы мне, если я, в свою очередь, назову вашу цель преступной?

-- Ты здесь для того, чтобы дать ответ за свои дела, а не для того, чтобы спрашивать.

-- Кто дал вам право требовать от меня ответа? Этого права не имеет никто на свете. Все, что я делал, я делал на благо вере, и только вы не видите этого.

-- Потому-то ты и приведен сюда, что никто на свете не имеет права потребовать от тебя ответа за недостойные средства, которые ты применял для достижения своих целей! -- сказал Золотая Маска строгим голосом. -- Теперь молчи и слушай. Затем уже будешь защищаться. Твои обвинители бесчисленны. Мы приведем только самые тяжелые преступления, чтобы братья могли вынести тебе приговор.

-- Вы хотите судить меня? -- спросил Мансур, мрачно оглядываясь вокруг. -- Хорошо. Но бойтесь моего наказания, которое найдет и постигнет вас. Кому вы служите?

-- Аллаху и справедливости! Ты же стремишься только к власти, желаешь удовлетворить лишь одно свое честолюбие, и для достижения этой цели тебе все средства хороши. Кровь и ужас обозначают твой путь, точно так же, как и шаги твоих приверженцев и слуг. Но мы поставили своей целью прекратить все это. Ты будешь последним представителем такой тайной власти.

-- Чего вы хотите? -- насмешливо спросил Мансур. -- Как уничтожите вы то, что существует сотни лет?

-- Да, благодаря тому, что такой порядок вещей существует сотни лет, страна на грани краха. Но в твоем лице умрет последний представитель тайного могущества церкви.

-- Что я слышу? Вы говорите о моей смерти? -- спросил побледневший Мансур.

-- Приговор тебе еще не вынесен. Выслушай сначала обвинение. Брат Оскар, начинай.

-- Я обвиняю тебя в убийстве! -- раздался голос Оскара. -- Потому что человек, заставляющий другого совершить убийство, сам -- убийца. Ты приказал убить Абдаллаха, сына толкователя Корана Альманзора, чтобы добыть бумаги последнего. Ты приказал убить самого Альманзора, чтобы добыть сокровища калифов. Абдаллах умер, но Альманзор жив, чтобы свидетельствовать против тебя. Кровь за кровь! Я нахожу, что земля должна быть очищена от тебя!

-- Что скажешь ты на это, Мансур-эфенди? -- спросил предводитель Золотых Масок.

-- То, что сделано, сделано во славу святого дела пророка! -- вскричал Мансур. -- Не для себя лично желал я сокровищ калифов, но для церкви правоверных.

-- Брат Багира, начинай! -- сказал старший из Золотых Масок.

-- Я обвиняю тебя в постыдной измене делу веры, -- начал Багира. -- Ты назвал дочь гадалки Кадиджи пророчицей, чтобы извлечь из этого выгоду. Затем ты преследовал несчастную, чтобы устранить ее, точно так же, как ты преследовал своей ненавистью Сади-пашу и его друзей, не тебе обязаны они тем, что еще живы. Я также говорю, что мера твоих преступлений переполнилась, ты -- проклятье страны, которая должна быть освобождена от тебя!

-- Что ты скажешь на это, Мансур-эфенди? -- снова спросил старший.

-- Мне надоело давать вам отчет, требовать которого от меня никто не имеет нрава! -- отвечал Мансур с презрительной гордостью. -- То, что сделано, сделано потому, что такова была моя воля и что я считал это нужным и полезным.

-- Брат Мутталеб, начинай!

-- Я обвиняю тебя в том, что ты неслыханным образом злоупотреблял своей властью. Множество твоих жертв вопиет к небу о мщении! Кто сосчитал число этих жертв? Кто назовет их имена? Разве несчастная дочь Альманзора не томилась у тебя в темнице? Разве Ибам не умер мученической смертью? Мои взоры не выдерживают твоих жестокостей! Вынесите ваш приговор, братья!

-- Продолжай, брат Бену-Амер! -- сказал снова старший из Золотых Масок.

-- Я обвиняю тебя в убийстве консулов в Салониках, -- сказал Бену-Амер, -- от наших глаз ничто не скроется! Это убийство было делом твоих рук! Твоя воля убила консулов, чтобы вызвать войну за веру! Твои руки запятнаны кровью! Все старания нашего мудрого предводителя Альманзора были тщетны: ты ослепил народ!

-- А ты, брат Калеб? -- спросил старший, когда Бену-Амер замолк.

-- Взгляните на театр военных действий, братья! -- сказал Калеб. -- Там также видны ужасные последствия тайного могущества подсудимого! Аллах есть любовь, говорим мы, все люди -- братья, вот истина, соединяющая нас! А ты? Разве ты не называешь себя тайным главой церкви? Кровь и только кровь ознаменовывает твое владычество! Аллах с гневом и отвращением отворачивается от тебя, потому что ты злоупотребляешь его именем и своим могуществом! Ты вызвал войну! Твои посланники скитаются по вассальным землям! Все жестокости, в которых виновны солдаты, -- твоих рук дело! Горящие деревни, люди, взывающие к небу о мщении, -- все это твоих рук дело! Бойся того дня, когда предстанешь перед престолом высочайшего судьи! Все грешники получат прощение, потому что в сравнении с тобой они безгрешны! Достаточно преступлений совершил ты на свете! Тот, кто остановит твои преступления, совершит дело, угодное Аллаху. Теперь выносите приговор, братья, я все сказал.

-- Брат Абульфеда, говори! -- сказал после небольшого молчания тот, кто был председателем.

Абульфеда, последний из круга, заговорил.

-- Я обвиняю тебя, Мансур-эфенди, в убийстве султана! -- сказал он. -- Смерть Абдула-Азиса -- твое дело. Да, трепещи, видя, что твое преступление не осталось скрытым! Но от наших глаз ничто не скрывается! А что происходит теперь? Что ты хочешь сделать с новым султаном, едва поднявшимся на ступени трона! Слушайте, братья, и ужасайтесь! Мансур желает устранить нового султана Мурада, и тот уже пьет отравленное питье, и затем в один прекрасный день будет объявлено, что султан Мурад свержен потому, что неспособен управлять.

Абульфеда замолчал.

-- Довольно, братья! -- сказал председатель. -- Ваши обвинения привели нас в ужас, и я, Хункиар, мулла Кониара, подтверждаю справедливость этих обвинений! Султан Мурад будет твоей последней жертвой, Мансур, ты -- жестокий деспот, злоупотреблявший своей властью!

-- Остановитесь! -- повелительно перебил его Мансур. -- Я довольно слушал вас! Что значит эта полуночная комедия? Долой ваши Золотые Маски. Вы хотите судить меня? Меня, которого воля Аллаха сделала высшим лицом в государстве? Зная мое могущество, вы вообразили, что можете судить меня? Я хочу знать, кто вы такие, кому вы служите? Долой ваши маски, я хочу знать своих противников.

-- Так узнай же их! -- вскричал председатель, -- Мое имя ты уже слышал!

-- Это ложь! Ты не мулла Кониара, первое лицо церкви, потомок божественного пророка! -- отвечал Мансур.

-- Гляди! -- сказал председатель, снимая платок, закрывавший его лицо и золотую повязку. Тогда при бледном свете луны Мансур увидел перед собой почтенного старца с длинной, седой бородой.

-- Да... ты мулла Кониара... -- сказал Мансур глухим голосом. -- Ты тот, кто первый имеет право на занимаемое мной место.

-- А здесь, вокруг себя ты видишь могущественнейших мулл государства, не всех, но тех, которые, подобно мне, стремятся к общей высокой цели, -- сказал старик. -- Мы же все повинуемся воле мудрого и благородного потомка калифов Альманзора, которого ты считаешь мертвым, но который живет под именем Абунецы! В настоящее время он исполняет священный долг, прилагая все старания на далеком театре военных действий, чтобы уничтожить твое влияние!

Золотая Маска снова закрыл лицо и занял свое место в кругу.

Теперь Мансур знал, что находится в руках служителей церкви, объединившихся для того, чтобы наказывать тех, кто стремится достигнуть своей цели преступными средствами.

-- Вы слушали обвинения против Мансура-эфенди, братья мои, -- продолжал Хункиар, -- теперь надо вынести приговор!

-- Как можете вы выносить приговор, -- вскричал Мансур, -- когда, по вашим словам, все люди -- братья и Аллах есть любовь?

-- Ты презрел это изречение и не следовал ему! Не используй же его для своей выгоды, -- сказал Хункиар. -- Тот, кто, как ты, взял себе в союзники преступление, тот в день суда напрасно будет взывать к божественной любви и прощению, потому что не внимал такому же крику своих жертв. С тобой погибнет то положение, которое ты занимаешь на беду страны, и никогда ни один смертный не будет занимать его!

-- Никогда! -- повторили все, и Мансуру показалось, что он уже слышит свой смертный приговор.

-- Ты же, -- продолжал Хункиар, -- бойся суда Аллаха! На земле твое владычество кончено, и я спрашиваю вас, братья, какого приговора заслужил этот человек, обвинения против которого вы слышали!

-- Он заслужил смерть от руки палача! -- сказал Золотая Маска.

-- Он заслужил смерть! -- сказал следующий, и все присутствующие повторили то же самое.

-- Ты слышал, Мансур-эфенди? -- обратился к нему Хункиар. -- Приговор тебе вынесен! Ты приговорен к смерти!

-- Вы хотите привести в исполнение этот приговор? -- вскричал Мансур, дико оглядываясь вокруг. -- Смените меня, это вы имеете право сделать, потому что принадлежите к главам церкви, но смертного приговора вы не имеете права выносить, и во имя...

-- Довольно, -- повелительным голосом перебил его Хункиар, -- ты злоупотреблял своей властью, кровь требует крови! Вынесенный нами приговор обжалованию не подлежит!

-- Значит, вы не лучше меня! Произвол -- ваше орудие! -- вскричал Мансур. -- Бойтесь наказания, мою кровь вам не удастся пролить безнаказанно! Меня уже должны разыскивать.

-- Уведите приговоренного! -- сказал Хункиар, и в то же мгновение лицо Мансура было снова закрыто!..


## XV. План мщения


В один из следующих вечеров около дома Сади-паши бродил старый нищенствующий дервиш.

Он узнал от одного из слуг о том, что сделала Реция, и, казалось, что это известие произвело на него сильное впечатление.

Лаццаро, которого никто не узнавал, страшно ненавидел Сади и поклялся убить его, поэтому понятно, что известие об освобождении Сади и смертельной опасности, в которой находилась Реция, еще больше укрепило его решимость удовлетворить свою жажду мести. Уничтожить Мансура и передать его в руки Золотых Масок ему удалось! Теперь он хотел отомстить Сади, а затем уже для обеспечения своей безопасности выдать и Золотых Масок. Но он должен был спешить, так как знал страшное могущество и всеведение Золотых Масок, и говорил себе, что они скоро найдут и схватят его, если ему не удастся обезвредить их.

Лаццаро уже составил свой план, и в случае его удачи он был бы свободен и отомстил бы всем, кого он ненавидел.

Реция умирала -- он должен был еще раз увидеть ее! Все его отчаянные попытки овладеть дочерью Альманзора оказались тщетными... Теперь она умирала... Сади, отнявший ее у него, также не будет больше обладать ею! Эта мысль утешала Лаццаро и наполняла его душу дьявольской радостью.

Нищенствующий дервиш вошел в дом...

-- Проведи меня к твоему господину, -- сказал он подошедшему слуге, -- у меня есть для него важное известие!

-- Кто ты и что тебе надобно от моего господина? -- спросил слуга.

-- Разве ты не видишь, кто я? -- вскричал Лаццаро, нимало не смущаясь. -- А что мне надо, это я скажу твоему господину, благородному Сади-паше. Отведи меня к нему, у меня очень важное дело!

-- Благородного паши нет дома, он поехал на вокзал проводить своего друга Зору-бея, который уезжает сегодня из Стамбула.

-- Благородного Зору-бея, так, так! -- отвечал Лаццаро. -- Мне говорили, что твоя госпожа больна, а я знаю средство, как спасти ее. Для этого я и пришел сюда.

-- Ты знаешь такое средство?

-- Для этого я и пришел к твоему господину.

-- Я думаю, что благородный паша скоро вернется, -- сказал слуга.

-- В таком случае устрой так, чтобы я мог увидеть твою госпожу, чтобы к возвращению паши мог дать ему необходимый совет.

-- Я не могу отвести тебя к ней, дервиш!

-- Но я должен увидеть больную!

-- И ты знаешь средство? В таком случае ты можешь сейчас же назвать его, дервиш.

Лаццаро покачал головой.

-- Так нельзя, -- сказал он, -- я должен увидеть больную!

Слуга задумался.

-- Или ты должен подождать, пока вернется благородный паша, или же я позову надсмотрщицу за гаремом, чтобы она переговорила с тобой.

-- Позови ее!

Слуга удалился и вскоре вернулся со старухой, бывшей надсмотрщицей за гаремом Сади-паши.

-- Вот старик-дервиш, -- сказал слуга, указывая на Лаццаро.

-- Отведи меня к своей госпоже, -- сказал Лаццаро, -- я могу помочь ей и спасти ее.

-- К ней никто не может пройти, -- отвечала старуха, -- греческий врач строго запретил это, поэтому я не могу отвести тебя!

-- Я хочу спасти ее!

-- Сегодня ей и без того лучше, -- продолжала старуха, -- и доктор сказал, что наша госпожа выздоровеет, если только все его предписания будут в точности исполняться.

-- Наша госпожа выздоровеет! -- вскричал старый слуга, радостно всплеснув руками. -- О, слава и благодарение Аллаху!

Это было неожиданным препятствием для Лаццаро...

-- Так ты не хочешь пустить меня к ней? -- еще раз спросил он.

-- Я не могу взять на себя ответственность за это, -- отвечала старуха.

-- Знает ли Сади-паша о том, что сказал доктор? -- спросил Лаццаро.

-- Нет, эта радость еще предстоит ему!

Тогда Лаццаро поспешно удалился.

-- Теперь я понимаю, -- сказал слуга, -- этому дервишу нужен был какой-нибудь подарок, и вот теперь он поспешил на вокзал к нашему господину, чтобы передать ему приятное известие и получить за это бакшиш.

Между тем в это самое время Сади провожал Зору, уезжавшего в этот вечер в Лондон.

-- Мне кажется, -- говорил Зора, -- что и ты недолго останешься в этой неблагодарной стране, которую глупый фанатизм и недостойные правители ведут прямо к гибели. Я уезжаю потому, что мне надоело получать за мою службу одни оскорбления.

-- И ты никогда больше не вернешься? -- спросил Сади своего друга, прощаясь с ним на платформе.

-- Не думаю, Сади, но, несмотря на это, я надеюсь снова увидеться с тобой, -- отвечал Зора. -- Если ты последуешь моему совету, то также уедешь, потому что, мне кажется, ты достаточно испытал на себе неблагодарность, и боюсь, что если ты останешься, то тебе придется еще немало испытать ее. Ты сам рассказывал, что едва избежал смерти, и хотя враги сохранили тебе жизнь, но это только пугает меня, и, мне кажется, Гассан прав, говоря, что ему и тебе предстоит мрачное будущее, если вы не устраните людей, стоящих теперь во главе правления.

-- Я еще не отказался от мысли быть полезным моей родине, Зора, но даю тебе слово, что в тот день, когда я увижу, что мне здесь ничего не остается делать, тогда я с тяжелым сердцем, но все-таки оставлю эту страну, до тех пор я останусь здесь и не остановлюсь ни перед какими жертвами.

-- Да хранит тебя Аллах! -- заключил Зора этот разговор и, дружески простившись с Сади, сел в вагон.

В ту минуту, как Сади хотел выйти из вокзала, к нему подошел нищенствующий дервиш, голова которого была плотно закутана в капюшон.

Сади не любил дервишей, но, подумав о нищете большинства из них, хотел бросить ему несколько мелких монет.

Лаццаро, так как это был он, быстрым взглядом убедился, что он один с Сади. Минута была удобной для выполнения его плана мщения.

-- Одно слово, паша! -- сказал он, когда Сади хотел пройти мимо.

-- Вот тебе! -- отвечал Сади, бросая ему деньги.

-- Благодарю! Я знаю, что ты добр, паша...

Сади хотел пройти дальше.

-- Еще одно слово, паша, -- настойчиво сказал дервиш, подходя ближе.

-- Что тебе еще надо? -- спросил Сади, взглянув на закутанную фигуру дервиша.

Тогда ему показалось, что в глазах дервиша сверкнула молния. Взор Сади остался как бы прикованным, он испытал на себе могущество взгляда Лаццаро.

-- Важное известие, могущественный паша! -- сказал дервиш.

-- Кто ты? Твой взгляд напоминает мне взгляд грека, бывшего слуги принцессы.

-- Что ты говоришь, паша, я бедный дервиш!

Тогда Сади повернулся, чтобы идти дальше...

Но в то мгновение, когда он повернулся, взгляд его невольно упал на зеркало, и он увидел, что сгорбленный дервиш вдруг выпрямился, отбросил капюшон, и в его правой руке сверкнул кинжал...

В своей жажде мщения Лаццаро забыл, что Сади мог видеть в зеркале все его движения.

Сади в одно мгновение обернулся и схватил грека за руку.

-- Подлый предатель! Ты действительно слуга принцессы. Для чего у тебя в руках кинжал? -- спросил Сади, бледный, но спокойный, крепко держа убийцу, который напрасно прилагал все силы, чтобы вырваться...

-- Кинжал этот должен был убить тебя! -- с яростью прошипел грек, снова устремляя на Сади свой гипнотизирующий взгляд. -- Он должен был убить тебя, и то, что не удалось сейчас, удастся в другой раз...

На шум собралось несколько служащих железной дороги. Сади все еще держал Лаццаро за руку, в которой был кинжал.

-- Позовите кавассов! -- приказал он, и несколько человек сейчас же бросились исполнять его приказание.

Грек извивался, как змея, стараясь вырваться.

-- Ты не уйдешь от меня, -- кричал он Сади, -- говорю тебе, что ты погибнешь! Кого Лаццаро поклялся погубить, тот погибнет, не сегодня, так завтра! Ты должен умереть.

В это время явились кавассы, показывая для виду такое усердие, что могли бы обмануть человека неопытного.

Сади передал им Лаццаро с поручением предать его суду как убийцу.

Кавассы схватили грека, и пока паша был тут, усердно стерегли его, но Лаццаро, зная их, не беспокоился.

Передав грека кавассам, Сади вернулся домой и там скоро забыл обо всем случившемся под впечатлением радостного известия о том, что Реции лучше и что появилась надежда на выздоровление.

Между тем кавассы вывели Лаццаро со станции железной дороги, тут их рвение стало уменьшаться.

-- Отведите меня к благородному Гуссейну-Авни-паше! -- сказал грек. -- Мне надо передать ему важное известие.

-- Тебе -- известие? Из-за тебя нам идти в сераскириат? -- вскричали кавассы. -- Ну нет, мы отведем тебя на ближнюю гауптвахту.

-- В таком случае я должен буду там повторить свое требование, и уверяю вас, что вам может порядком достаться, если из-за вас не удастся важное дело, в котором очень заинтересован Гуссейн-Авни-паша! -- сказал Лаццаро.

Кавассы вопросительно переглянулись, в словах грека могла быть правда, потому что зачем ему было требовать, чтобы его отвели в такое время к военному министру.

Тогда они решили выполнить его требование.

Было уже далеко за полночь, когда они пришли в сераскириат.

Здесь они узнали, что Гуссейн-Авни еще не вернулся, и вынуждены были остаться ждать его, что привело кавассов в сильное раздражение.

-- Идите спокойно и оставьте меня здесь, -- сказал им Лаццаро. -- Что вам еще надо? Чего вы ждете? Вы привели меня сюда, этого довольно. Кроме того, разве вы не знаете, что вам передал меня Сади-паша?

-- Да, я узнал его, -- сказал один кавасс.

-- Что вам от него ждать или бояться? -- насмешливо продолжал Лаццаро. -- Ведь он теперь в немилости и скоро совсем исчезнет со сцены. Вот каковы дела Сади-паши!

-- Он прав! -- согласились кавассы.

-- Его владычество скоро кончится, -- продолжал грек. -- И что вы знаете? Может быть, поднимая на пего руку, я действовал ради другого? -- сказал, подмигнув, Лаццаро. -- Может быть, мне было дано такое поручение?

Тогда, посовещавшись немного, кавассы решили последовать совету Лаццаро и уйти, оставив его, так как они решили, что, вероятно, сам Гуссейн-Авни дал греку поручение относительно Сади.

Едва кавассы ушли, как к Лаццаро подошел адъютант, спросив его, тот ли он грек, который требовал, чтобы его провели к министру.

-- Это я, и мое донесение очень важно! -- поспешно отвечал Лаццаро.

-- В таком случае следуй за мной, -- сказал адъютант и повел грека в ту часть дома, где находилась квартира Гуссейна-Авни-паши.

Военный министр только что вернулся из совета.

Войдя, Лаццаро упал на колени, отлично зная всемогущество министра.

-- Что это за сообщение, которое ты хочешь мне сделать? -- спросил Гуссейн-Авни-паша, глядя на грека своим проницательным взглядом.

-- Ты несколько дней ищешь Мансура-эфенди, не так ли? -- сказал Лаццаро.

-- Мне кажется, что я тебя где-то видел, и теперь, когда ты назвал имя мудрого эфенди, я вспомнил, что ты был его слугой, -- сказал Гуссейн-Авни.

-- Точно так, могущественный паша, я был слугой Баба-Мансура. Мудрый Мансур-эфенди исчез...

-- Я ищу его!

-- Я и пришел для того, чтобы просить твоей помощи спасти его, могущественный паша! -- продолжал Лаццаро. -- Тяжелое несчастье обрушилось на Баба-Мансура, но ты можешь спасти его!

-- Значит, ты знаешь, что сталось с эфенди?

-- Да. Золотые Маски схватили Баба-Мансура, чтобы убить его.

-- Золотые Маски? -- мрачно и с удивлением спросил Гуссейн. -- Я слыхал только об одном, разве их много?

-- Это целый союз, кто может назвать их число? Мудрый Баба-Мансур попал им в руки.

-- Ты знаешь, куда они спрятали его?

-- Да, я узнал это, рискуя жизнью. В полночь Золотые Маски собираются в развалинах Семи башен.

-- Значит, сегодня уже не удастся схватить их, чтобы узнать наконец, что это за тайный союз, -- сказал Гуссейн, -- но в следующую ночь я прикажу занять развалины и освободить Мансура-эфенди из-под власти этих людей. Ты останешься здесь и проводишь завтра солдат в развалины.


## XVI. Абунеца


Темная ночь опустилась на поле боя, покрытое трупами, на котором бились воины креста и полумесяца.

Повсюду царили тишина и спокойствие. Вдруг между ранеными и убитыми замелькал огонек, появляясь то тут, то там.

Что это был за свет? Он падал от маленького ручного фонарика, который держал высокий старик, бродивший между сербами и турками.

Казалось, что незнакомец был турок, потому что на голове у него была чалма. У старика было загорелое, обрамленное длинной, белой бородой лицо, и, несмотря на годы, он очевидно был еще силен.

Это был начальник Золотых Масок, последний потомок Абассидов Альманзор, известный нам под именем Абунецы, заклинателя змей.

Что же он искал на поле боя?

Он остановился около стонавшего серба, стал на колени и, вынув фляжку, дал раненому напиться.

Затем он пошел дальше и подошел к раненому турку, он обмыл его рану и перевязал ее.

-- Спаси меня! -- Обратился к старику русский доброволец, которому мертвая лошадь придавила ноги, и Абунеца оттащил лошадь и, не слушая благодарности молодого человека, поднявшегося на ноги, пошел дальше.

Турецкий офицер протягивал к нему руки.

-- Я умираю! -- говорил он. -- Дай мне воды!

И снова Абунеца подал свою фляжку, видя, что хотя н не может спасти жизнь раненому, но может облегчить ему последние минуты.

В то время как старик оказывал таким образом помощь друзьям и врагам, к полю боя подъехал турецкий конный патруль.

Свет, мелькавший на поле битвы, возбудил любопытство и подозрение у патруля.

-- Что это такое? Видите огонь? -- говорили турки между собой.

-- Фонарь должен нести какой-нибудь человек.

Подъехав ближе, они увидели, что незнакомец перевязывает серба, которого ясно освещал поставленный на землю фонарь.

Этого было достаточно для того, чтобы они увидели в незнакомце врага, неверного, хотя на нем и была надета чалма. Тот злодей, по их мнению, кто оказывает помощь врагам, вместо того, чтобы убивать и мучить их.

Вне себя от ярости они бросились на Абунецу, и в несколько мгновений он был схвачен и связан, и солдаты уже готовы были убить его на месте.

Тогда начальник остановил их.

-- Не ваше дело убивать старика, -- вскричал он, -- он называет себя правоверным мусульманином! Возьми-, те его в плен и предоставьте паше вынести ему приговор.

Тогда один из солдат привязал к шее старика веревку, другой конец которой взял в руки и, вскочив на лошадь, что сделали и все остальные, поскакал галопом, так что старик вынужден был бежать за лошадью, и это доставляло туркам большое удовольствие.

Ни стона, ни жалобы не вырвалось из уст Абунецы. Он прощал своим мучителям то, что они делали, ослепленные фанатизмом.

Когда наконец Абунеца, весь покрытый потом и кровью, был приведен к палатке паши, тот еще не спал, и при взгляде на Абунецу он невольно почувствовал сострадание.

-- Ты правоверный? -- спросил паша.

Старик утвердительно наклонил голову.

-- Как тебя зовут?

-- Абунеца.

-- Что ты делал на поле боя?

-- Я помогал раненым, это священный долг каждого.

-- Ты тем разозлил моих людей, что помогал также и неверным.

-- Я не делал разницы! Мы верим в Аллаха, они в Бога, но все люди -- братья.

-- Ты забываешь, что те, кому ты помогал, наши враги! Разве ты не слышишь угрожающего ропота солдат? Они требуют твоей смерти!

-- Убей меня, если ты их раб, -- отвечал Абунеца.

-- Ты говоришь вызывающим тоном. Не будь ты старик, седую бороду которого я уважаю, я выдал бы тебя солдатам, которые разорвали бы тебя на клочки!

-- Я не боюсь смерти, благородный паша! Я тысячу раз без страха глядел ей в глаза, -- сказал Абунеца, -- делай со мной, что хочешь, я готов умереть, если таков будет твой приговор, но у меня есть одна просьба, одно желание, и я знаю, что перед смертью ты не откажешь мне.

-- Что это за желание? -- спросил паша.

-- Дай мне три дня срока, чтобы я успел выполнить мой последний долг и последнее мое желание.

-- Я не хочу быть один твоим судьей! Я отправлю тебя в Адрианополь, там решится твоя судьба, -- сказал ьаша, -- здесь, в лагере, твоя жизнь в опасности, потому что мои солдаты ненавидят всякого, кто друг их врагов! Ты находишься под тяжким подозрением, и я не в состоянии защитить тебя.

-- Делай со мной что хочешь, храбрый паша, то, что ты находишь справедливым! Пошли меня в Андрианополь, но обещай дать мне три дня!

-- Хорошо! -- сказал паша, и еще до наступления дня отправил Абунецу под конвоем солдат в Адрианополь.

Мнение солдат, что тот враг, кто помогает врагам, оказалось также и мнением адрианопольских судей. Они были турки, а все турки, как простолюдины, так и знать, одинаково ненавидят всякого, что помогает гяурам. Абунеца был приговорен к расстрелу, но по обещанию паши ему было дано четыре дня до исполнения приговора.

Когда наступил вечер, Абунеца подошел к маленькому решетчатому окну своей темницы и с нетерпением взглянул на улицу. Вдруг снаружи послышался слабый стук.

Старик прислушался, затем подошел к двери.

Стук повторился.

-- Это ты, брат мой? -- спросил Абунеца.

-- Я ждал твоего приказания, мудрый Бейлер-беги, -- отвечал голос снаружи.

-- Приговор вынесен и будет приведен в исполнение самое позднее через четыре дня, -- сказал Абунеца.

-- Я это знаю, мудрый Бейлер-беги! Что прикажешь? Когда желаешь ты быть освобожден?

-- Приговор должен быть исполнен, я не хочу спасаться от него бегством, -- отвечал старик, -- но ты должен исполнить мое последнее желание.

-- Приказывай!

-- Спеши в Стамбул как можно скорее и скажи братьям, что мое последнее желание -- увидеть мою дочь Рецию и поговорить с ней! Где бы она ни была, она должна быть приведена сюда, чтобы я мог благословить ее перед смертью и передать ей мое имущество! Иначе я не могу умереть спокойно! Мне дано сроку три, самое большее четыре, дня: спеши, чтобы Реция не опоздала сюда, в Адрианополь дорога неблизкая, брат мой.

-- Я сейчас же оставлю Адрианополь, чтобы исполнить твое приказание, мудрый Бейлер-беги, -- раздался голос снаружи.

-- Передай братьям обо всем, что произошло, -- сказал Абунеца. -- Я посылаю им мой последний поклон и благословение на продолжение общего дела, которому я с радостью приношу себя в жертву! Иди с миром и сделай, что я тебе приказал! Да хранит тебя Аллах!

-- Да утешит он и тебя! Время испытаний коротко, награда и блаженство вечны, -- раздался прежний голос, затем послышались легкие шаги, и все стихло.

По коридорам тюрьмы прошел Золотая Маска.

Караульные, видевшие его, низко кланялись, приложив руку к сердцу...

-- Мир с тобою! -- шептали они.

Золотая Маска оставил дом и скрылся в темноте.

Абунеца успокоился. Он съел кусочек маисового хлеба, сотворил молитву, лег на свое жесткое ложе и уснул. Чистая совесть позволяла ему спать спокойно, хотя через несколько дней он должен был умереть.

На следующий день его призвали для вынесения окончательного приговора.

-- Вы дали мне тот срок, который я просил, -- сказал Абунеца. -- Слава Аллаху! Моя душа спокойна!

-- Почему ты, будучи правоверным, оказывал помощь гяурам, старый дурак? -- спросил судья. -- Теперь ты умрешь за это!

-- Я не боюсь смерти! Но я помогал не одним христианам, отвечал Абунеца, -- я оказывал помощь всем раненым одинаково, будь они правоверные или нет! Аллах знает все!

-- Было глупо помогать врагам божественного пророка! Ты призываешь Аллаха, а между тем ты разгневал его! Теперь ты заплатишь за это жизнью.

-- Аллах есть любовь, -- отвечал Абунеца, -- все люди -- братья!

-- Что за глупые слова говоришь ты! -- вскричал с гневом судья. -- На старости лет ты противоречишь Корану!

Абунеца улыбнулся, как бы желая сказать: "Я прощаю тебя, потому что ты ослеплен! Никто не знает лучше меня Корана и его толкований".

-- Если я согрешил, -- сказал он, -- в таком случае я искуплю этот грех смертью! Оставь меня в покое. Иди, твои слова не оказывают на меня никакого влияния. Ты исполнил свой долг, предоставь остальное Аллаху и мне!

-- Тебя не убедишь, старый грешник, умирай же в грехе, -- сказал судья и оставил вместе со своими спутниками темницу старика.

Когда наступил вечер, Абунеца подошел к железному окну и взглянул в него. Казалось, он ожидал кого-то.

Прошло уже два дня и две ночи с того времени, как он послал Золотую Маску в Стамбул, но дорога от Адрианополя до Стамбула была неблизкой, и никто не мог предвидеть всех случайностей, которые могли встретиться в пути.

Ночью Абунеца почти не спал. Наступил день -- последний день срока! Он стал бояться, что Реция опоздает, что ему не удастся увидеть свое дитя, которому он хотел передать благословение и наследство.

По мере того, как день заканчивался, беспокойство старика все увеличивалось. Когда солнце зайдет, наступит его последний час, а Золотой Маски и Реции все еще не было!

Мысль умереть, не прижав дочь в последний раз к груди, вызвала слезы на глазах старика, и с уст его сорвалась первая жалоба.

-- Реция, дитя мое! -- вскричал он. -- Где ты? Почему не спешишь ты к своему умирающему отцу, чтобы еще раз увидеть его, чтобы принять его благословение? Горе мне, моя молитва осталась неуслышанной! Неужели я не увижу свое дитя перед смертью?

В это время послышался грохот барабана, дверь отворилась, и в коридоре показался отряд, которому было поручено казнить Абунецу.

Фельдфебель вошел в комнату, чтобы отвести Абунецу на место казни.

Когда караул, в середине которого шел Абунеца, вышел на улицу, последний с беспокойством огляделся вокруг, но его взгляд встретил только чужие, равнодушные лица прохожих.

Абунецу привели на поле за городским валом и там привязали к столбу. Солнце заходило...

-- Аллах, -- прошептал старик, -- пошли ко мне Рецию, не то будет поздно...

Солдаты с заряженными ружьями встали на другом конце поля. Настала последняя минута.

Взгляд Абунецы снова обратился на дорогу к городу, и ему показалось, что он видит вдали какой-то экипаж или всадника.

Солнце зашло.

-- Готовься! -- скомандовал офицер.

Солдаты прицелились.

-- Пли! -- прозвучала команда.

Раздалось двенадцать выстрелов, и старик повис на веревках, привязывавших его к столбу...

-- Реция, Реция, ко мне! -- прошептал он, и его потухающий взор все еще искал ту, которую он хотел благословить...


## XVII. Убийство министров


На следующий день вечером, после того как Лаццаро был у военного министра и выдал ему место, где собирались Золотые Маски, он ожидал того времени, когда по приказанию сераскира отправится проводником в развалины Семибашенного замка.

Как вдруг в десять часов вечера, прежде чем это приказание было отдано, Гуссейн-Авни-паша был неожиданно вызван к султану.

Это было вечером 14 июня 1876 года. Около полуночи должен был собраться совет министров в доме Мид-хата-паши, на который должны были прийти все министры.

Гуссейн-паша не должен был возбуждать в Мураде ни малейшего подозрения, потому он сейчас же отправился на зов султана.

Около одиннадцати часов вечера к дому Мидхата подошел человек, одетый в белое верхнее платье.

-- Знаете ли вы меня? -- сказал он, обращаясь к стоявшим у дома кавассам, которые окружили его, в то время как незнакомец сбросил с себя верхнее платье.

-- Да, благородный бей, мы знаем тебя, -- сказали они тогда, -- ты -- великий шейх Гассан.

Гассан был одет в парадную форму. Кроме заряженного револьвера, за поясом у него было два кинжала, сбоку висела сабля.

-- Министры уже собрались? -- спросил Гассан.

-- Надо спросить Ахмета-агу, главного кавасса великого Мидхата-паши, он должен это знать, -- отвечали кавассы.

Седой Ахмет-ага подошел и низко поклонился Гассану.

-- Что ты желаешь, господин? -- спросил он.

Гассан повторил ему свой вопрос.

-- Да, министры уже собрались, -- ответил Ахмет, -- благородный Мехмед-Рушди-паша, Халиль-паша и Ахмед-Кайзерли-паша у моего повелителя.

-- Значит, главных еще нет! -- прошептал Гассан.

В эту минуту к дому подъехал экипаж. Гассан воспользовался той минутой, когда внимание кавассов переключилось на приехавших, и, открыв дверь, поспешно поднялся по лестнице.

Лестница была уставлена тропическими растениями. Гассан остановился на мгновение между ними, чтобы взглянуть вниз, не приехали ли Гуссейн-Авни или Рашид-паша.

Но он ошибся! Внизу стоял старый Шейх-уль-Ислам Кайрула-эфенди.

Его появление доказывало, что предстоящее совещание должно было иметь важное значение.

Кавассы забыли про Гассана или подумали, что он принадлежит к числу приглашенных, поэтому никто больше не обращал на него внимания. Казалось, он отлично знал планировку дома, потому что сейчас же свернул на слабо освещенную боковую лестницу, которая вела в комнату рядом с кабинетом, в котором должны были собраться министры и другие гости Мидхата.

В это время Кайрула-эфенди вошел в кабинет и поздоровался с находившимися уже там гостями.

Из той комнаты, в которую вошел Гассан, он мог слышать все, что говорилось в кабинете.

Вскоре к дому подъехал экипаж, и Гассан по голосу узнал, что в кабинет вошел Рашид-паша.

Наконец, незадолго до полуночи, перед домом Мидхата снова остановился экипаж, из которого вышел сначала адъютант военного министра, а затем и сам Гуссейн-Авни-паша. Таким образом, все были в сборе.

-- Ты собрал нас для важного совещания, благородный Мидхат-паша, -- сказал Рашид. -- Что это так, доказывает присутствие здесь мудрого Кайрулы-эфенди.

-- Без сомнения, дело идет о решении вопроса, для которого нужна помощь священного закона, -- заметил Ахмед-Кайзерли, который, казалось, уже знал о предмете совещания.

-- Перейдем к делу, мои благородные друзья, -- заговорил Мехмед-Рушди, -- дела идут все хуже и хуже, потому что мы с каждым днем все больше и больше погружаемся в лень и беспечность вместо того, чтобы действовать энергично.

-- Скажите откровенно, -- вскричал Гуссейн, -- что мы ошиблись в султане, возведенном нами на трон!

-- К сожалению, я должен присоединиться к мнению моего друга, военного министра, -- сказал Рашид, пожав плечами. -- Мы должны силой положить конец такому положению вещей! Эта слабость, эта бездеятельность...

-- Я боюсь, мудрый Кайрула-эфенди, что это еще недостаточный повод для вынесения нового указа, -- сказал Мехмед-Рушди-паша.

-- Как так! -- перебил Гуссейн. -- Султан Мурад душевно болен, он не способен управлять! Я открыто высказал это! Мы здесь не для того, чтобы разыгрывать друг перед другом комедии и играть словами. Я первый начинаю действовать прямо и открыто.

Мидхат с ненавистью взглянул на Гуссейна, так как не в силах был скрыть досады, что тот берет на себя главную роль в этом деле. Но Гуссейн не заметил этого взгляда.

-- К сожалению, я уже несколько дней замечаю в султане Мураде признаки умопомешательства, -- сказал Рашид, -- поэтому я полагаю, что следовало бы снова отложить церемонию опоясывания мечом!

-- Султан Мурад еще не султан, пока не опоясан мечом Османа, и тем легче свергнуть его с престола, -- пояснил Гуссейн.

-- Доказана ли болезнь, о которой ты говоришь, благородный паша? -- спросил Халиль сидевшего рядом с ним Рашида.

-- Я сам был вчера свидетелем припадка, доказывающего полнейшее безумие, -- отвечал Рашид.

-- Будь так добр, сообщи нам, что ты видел, -- сказал Мехмед-Рушди.

-- Это было вчера вечером, -- начал Рашид, -- когда меня позвали в кабинет султана. Я вошел и нашел его сидящим и странно глядевшим на меня расширенными глазами, затем он вдруг стал громко хохотать и кричать бессвязные слова. Тогда мне сказали, что с некоторых пор эти припадки стали часто повторяться и что падишах не знает сам, что в это время делает и говорит.

-- Значит, он сумасшедший, но мы не должны терпеть на престоле безумного и следует как можно скорее устранить его.

-- Странно, -- заметил Мидхат, -- я всегда слышал, что принц Мурад был совершенно здоров, пока оставался принцем.

-- А теперь он султан и безумен, -- резко возразил Гуссейн.

-- Нам ничего не остается, благородный Мидхат-паша, -- заметил в свою очередь Рашид, -- как заменить султана Мурада принцем Абдулом-Гамидом.

-- А что если через несколько недель он тоже сойдет с ума? -- спросил Мидхат.

-- Тогда и он падет! -- вскричал Гуссейн.

В это мгновение дверь соседней комнаты распахнулась, и Гассан бросился в комнату, где совещались министры, которые в первую минуту после появления офицера, одетого в полную форму, подумали, что дом окружен солдатами... Один Мидхат, казалось, понял намерение Гассана, потому что поспешно бросился в сторону, чтобы покинуть кабинет.

Гуссейн-Авни-паша поднялся с места.

-- Настал вам конец, злодеи! -- вскричал Гассан громовым голосом. -- Ни с места, убийцы!

Говоря это, он прицелился в Гуссейна и выстрелил.

-- Я умираю! -- вскричал военный министр и упал.

Гассан прицелился точно.

Рашид-паша бросился, чтобы остановить его руку, но Гассан поразил его кинжалом, и Рашид упал, обливаясь кровью.

Тогда Ахмед-Кайзерли-паша хотел, в свою очередь, остановить убийцу, но после недолгой борьбы он тоже упал, раненный в плечо и в бок.

В это время на крики и шум борьбы в комнату вбежали Шейхри-бей и мушир.

В комнате был страшный беспорядок, на полу лежало двое убитых и один раненый. Что касается Мидхата, то он успел пробраться к двери.

В первое мгновение Шейхри-бей не мог понять, что происходит, и, увидев одиноко стоявшего Мидхата, принял его за виновника всего происшедшего и прицелился в него из револьвера. В это мгновение в комнату вбежал старый кавасс Ахвет-ага и, поняв опасность, которой подвергался Мидхат, бросился между ним и Шейхри-беем, так что пуля адъютанта Гуссейна попала в него, и Ахмет-ага был убит на месте.

Но адъютант Гуссейна был поражен кинжалом Гассана и, обливаясь кровью, упал на ковер.

Оставшиеся в живых министры в ужасе бросились из кабинета, чтобы спасти свою жизнь.

Гассан кинулся за ними, и началась ужасная охота.

Мехмед-Рушди скрылся в соседней комнате, а Халиль-паша спрятался в приемной.

В это время раненый Гуссейн пришел в себя и, с трудом поднявшись на ноги, дотащился до коридора, желая спасти свою жизнь. Но в это мгновение его увидел Гассан, считавший его мертвым.

-- Ты должен умереть, злодей! -- вскричал Гассан, бросаясь вслед за военным министром, который уже стал спускаться по лестнице.

Двери были уже заперты кавассами, чтобы Гассан не мог убежать, но Гуссейн-Авни из-за этого также не мог покинуть дом и снова попал в руки своего преследователя, который поразил его кинжалом.

Гуссейн со стоном упал на пол...

В это мгновение кавассы со всех сторон окружили Гассана, требуя, чтобы он сдался.

Но Гассан отчаянно сопротивлялся, так что несколько кавассов были ранены, но одному из них удалось все-таки нанести Гассану удар в спину, и, когда он повернулся назад, двое других ранили его в голову.

-- Я с радостью умираю за отечество! -- вскричал Гассан, падая, тогда как кавассы с яростью накинулись на него.

Доктора, вызванные в дом Мидхата-паши, застали в живых только Ахмеда-Кайзерли-пашу, что же касается Гуссейна-Авни и Рашида-паши, Шейхри-бея и кавасса Ахмета-аги, то жизнь уже оставила их навсегда.


## XVIII. Султан Абдул-Гамид


Убийство министров произошло в ночь с 14 на 15 июня.

Народ узнал на другой день о случившемся только то, что Мидхат-паша находится в добром здравии.

Когда султан Мурад узнал о случившемся, то был так напуган, что целый день боялся оставить дворец и даже молился во дворце, чего прежде никогда не случалось. Он боялся за свою жизнь.

По требованию матери и жены Мурад сменил наконец своего гаремного визиря, служившего еще Абдулу-Азису, но было уже поздно.

Когда после убийства министров состояние здоровья Мурада стало быстро ухудшаться, то благоразумные министры поспешили призвать докторов для того, чтобы констатировать его болезнь.

Доктора единогласно признали, что Мурад сошел с ума, и тогда был обнародован указ Шейха-уль-Ислама, который объявлял изумленному народу о новой перемене монарха.

Султаном был назначен Абдул-Гамид, брат Мурада.

Мурад был смещен, но с какими чувствами вступал на престол новый султан?

Говорили, что у нового султана больной вид, по обстоятельства последнего времени едва ли могли пройти, не оставив на нем отпечатка. Во всяком случае новый султан каждый день показывался народу, посещая то одну, то другую мечеть.

Брат Гамида Рашид, ставший теперь наследником престола, и больной Нур-Эддин помогали новому султану словом и делом. Вообще семейные отношения двора укрепились после последних событий. Взаимное недоверие уступило место заботе об общем благосостоянии. Впрочем, что касается принца Нур-Эддина, то он умер спустя несколько месяцев.

Бывший комендант Стамбула Редиф-паша в благодарность за оказанные им услуги был назначен военным министром после смерти Гуссейна.

Абдул-Гамид так же, как и его свергнутый брат, против желания старотурецкой партии оставил в живых сыновей Абдула-Азиса, но он держал их в таком же строгом заключении, как некогда Абдул-Азис содержал своих двоюродных братьев.

Между тем со вступлением на престол Гамида начались многочисленные заговоры, преследовавшие различные цели, и в числе прочих приверженцы свергнутого султана Мурада старались доказать, что он был совсем не болен. Для распространения этих слухов мать Мурада воспользовалась его окружающими.

Тогда Абдул-Гамид приказал арестовать десять слуг Мурада и среди них начальника его гарема Топала-Сулеймана-эфенди. Затем, призвав их к себе, он сказал им следующее:

-- Я слышал, что вы распространяете неверные слухи про состояние здоровья моего брата, но я не ставлю вам это в вину, так как это доказывает вашу привязанность к нему и желание его выздоровления! Я сам от всей души желаю этого, но ваши рассказы неправдивы, поэтому будет лучше, если вы станете молчать.

Затем он дал им всем должности при себе, следуя мудрому способу делать приверженцев из врагов.

Абдул-Гамид начал со многих нововведений. Во-первых, он значительно сократил издержки придворной кухни, затем он не дал никакого особого содержания султанше Валиде, впрочем, у него не было родной матери, а только приемная, так что, будь жива его мать, он, может быть, действовал бы в этом случае иначе.

Этикет турецкого двора требует, чтобы министры разговаривали с султаном стоя, но Гамид при первой же аудиенции предложил им сесть и разрешил курить в его присутствии.

Убийца министров, прежний могущественный любимец Абдула-Азиса, великий шейх Гассан был приговорен к смерти на виселице.

Свергнутый султан Мурад был без шума ночью отправлен в Чераган. Пребывание в этом дворце, где так недавно окончил свои дни свергнутый султан Абдул-Азис, могло бы произвести на Мурада ужасное впечатление, если бы он пришел в себя, но, к его счастью, этого не случилось. Он был действительно серьезно болен и не понимал, что с ним делают и куда везут.

Вскоре по Константинополю распространилось известие, что султан Мурад отравился, и это вызвало сильное волнение в народе, но это известие было почти сразу же опровергнуто.

Свергнутый султан был еще жив, но что за ужасную жизнь он вел! Он ни на минуту не приходил в сознание, и его жена и мать постоянно наблюдали за ним, не пуская к нему никого постороннего, так как помнили, как окончил свою жизнь Абдул-Азис.

В одну из ночей, когда у постели Мурада дежурила его жена, она не могла одолеть своей усталости и заснула.

Прошло около получаса, как вдруг Мурад открыл глаза и дико оглядел комнату, освещенную слабым светом лампы с матовым колпаком.

Он увидел, что его жена спит, и осторожно поднялся на постели. Вокруг все было тихо. Несколько мгновений Мурад просидел в нерешительности, его дикие взгляды доказывали полное безумие.

Вдруг им неожиданно овладело какое-то непреодолимое желание.

Тихо, без шума, встал он с постели в одной рубашке и проскользнул к двери. Осторожно открыл ее, в коридоре не было никого, и дверь, ведущая на террасу, спускавшуюся к морю, была открыта.

На террасе днем и ночью стояли часовые. Когда Мурад подошел к двери, он увидел, что благодаря лунному свету на террасе светло почти так же, как днем.

Мурад поспешно проскользнул на террасу, где увидел в некотором отдалении разговаривавших между собой часовых. Он поспешно сбежал по лестнице, ведущей к морю, и бросился в воду.

Но часовые услышали плеск воды и кинулись спасать несчастного, и вскоре одному из них удалось вытащить полумертвого Мурада.


## XIX. Несчастная Сирра


Состояние здоровья Реции улучшалось с каждым днем, и наконец доктор объявил Сади, что всякая опасность для жизни больной миновала, хотя была необходима большая осторожность, так как рана еще не совсем закрылась.

В это время до Сади дошло известие о том, каким образом Гассан привел в исполнение свои угрозы. Это сильно взволновало Сади, он понял, что его друг погиб, для него не могло быть помилования, но Сади все-таки надеялся еще раз увидеться с ним в тюрьме сераскириата.

В это время Реция озабоченно напомнила ему, что никто ничего не знает о судьбе Сирры. Тогда Сади решил одновременно с посещением Гассана постараться отыокать следы несчастной девушки. Но он ничего не сказал Реции о своем намерении, чтобы не беспокоить ее.

В это время начальником военной тюрьмы был Кридар-паша, бывший прежде товарищем и другом Сади.

Сади отправился к этому Кридару-паше. Но бывший приятель, казалось, потерял память с того времени, как Сади-паша впал в немилость, и принял Сади с холодной вежливостью.

-- Мне сказали, что Гассан-бей находится в башне сераскириата, -- обратился Сади к Кридару. -- Так ли это?

Кридар пожал плечами.

-- К сожалению, я не могу отвечать на этот вопрос, -- сказал он. -- Дано строгое приказание ничего не говорить об этом!

-- Разве это приказание распространяется на всех? И на меня? -- спросил Сади.

-- Исключения ни для кого не сделано.

-- В таком случае я не стану говорить о моем желании видеть великого шейха, -- сказал Сади, -- но у меня есть к тебе еще один вопрос.

-- Я буду очень рад, если смогу ответить на него, -- холодно сказал Кридар-паша.

-- В тот день, когда я еле живой был принесен в караульную комнату башни сераскириата, там было несчастное существо, которому я обязан жизнью.

-- Мне донесли об аресте одной, до крайности уродливой, девушки.

-- Где она находится?

-- Это тайна, паша, которую я не имею права выдать.

Терпение Сади, казалось, кончилось.

-- Выслушай же, что я решил сделать, -- вскричал он тогда. -- Ты не хочешь сказать мне, где находится несчастная девушка, вся вина которой заключается в том, что она спасла мне жизнь. Так знай же, что теперь я считаю своим долгом освободить несчастную!

-- Это ваше дело! -- отвечал Кридар-паша, кланяясь со злобной улыбкой.

-- Да, это дело моей чести, -- гордо продолжал Сади. -- Султан узнает обо всем происшедшем, и надеюсь, что моя справедливая жалоба не останется без последствий.

-- Это ваши заботы, -- колко отвечал Кридар-паша.

-- Было время, паша, когда я и не думал, что нам придется столкнуться, -- сказал Сади. -- У тебя плохие друзья, не забывай, что счастье изменчиво! Но довольно! Султан сделает выбор между мной и моими противниками, и я счастлив, что могу появиться перед султаном с сознанием, что не сделал ничего несправедливого! Я кончил. Прощай!

Сказав это, Сади слегка кивнул Кридару и вышел.

Возвратимся теперь снова к Сирре, заключенной в башне сераскириата.

Ее заключили в каморку, находившуюся под самой крышей, в которой днем жара была нестерпимой. Много дней прошло для нее совершенно однообразно, ей приносили только раз в день кусок хлеба и немного воды.

Казалось, что бегство из этой новой тюрьмы было совершенно невозможно, так как дверь была окована железом и крепко заперта, а единственное окно, хотя и не было заделано железной решеткой, находилось очень высоко над землей. Тем не менее изобретательная Сирра и тут нашла средство бежать. Из тряпок, которые были брошены ей в угол вместо матраса, она сумела сплести веревку, достаточно крепкую, чтобы выдержать ее.

В тот самый день, когда Сади был у Кридара-паши, Сирра решила бежать, как только наступит вечер.

Она ни минуты не сомневалась в успехе и не боялась страшной высоты, с которой ей придется спускаться.

Наконец настало, по ее мнению, удобное время. Было около часа ночи. Луна скрылась за тучами. Внизу никого не было видно и слышно. Часовые ходили у ворот и не могли видеть, что происходит во внутреннем дворе, на который выходило окошко Сирры, к тому же никто, конечно, и не подозревал, что Сирра собралась бежать.

Она закрепила, как могла лучше, на окне конец веревки и спустила другой за окно. Насколько Сирра могла видеть в темноте, веревка не совсем доставала до земли, но Сирра полагалась на свою ловкость и решила не откладывать побег.

Затем Сирра проскользнула в окно и начала спускаться, это было очень трудно, ведь у нее была всего одна рука.

Спустившись до половины, она вдруг почувствовала, что веревка рвется. Будь у нее две руки, она могла бы еще надеяться спастись, но теперь она погибла! Веревка затрещала в последний раз, и Сирра полетела вниз со страшной высоты.

Но даже в эту ужасную минуту присутствие духа не оставило Сирру, она протянула руку, и ей удалось удержаться за острый выступ стены. Но этот выступ был не больше четверти фута в ширину, и Сирра могла только держаться за него рукой. Внизу же ее ждала верная смерть.

Как часто бедная Сирра попадала в опасные ситуации, но еще никогда ее положение не было до такой степени безнадежным! Казалось, что на этот раз ей не спастись, и смерть ее неизбежна.


## XX. Отдай мое дитя!


Принцесса Рошана купила себе летний дворец по другую сторону Босфора и переехала туда. По секрету говорили, что она ищет уединения, чтобы дать время смолкнуть насмешкам, которые везде преследовали Рошану после приключения с Сади.

Но ее богатство позволяло ей украсить свое уединение всем, что только могли дать деньги.

Особенно роскошным был перед дворцом парк, в котором принцесса любила проводить время.

Мрачная ненависть наполняла сердце Рошаны. Она уже знала, что Сади-паша освобожден, выздоровел и снова соединился с Рецией. Но она торжествовала, что отравила смертью ребенка полное счастье ненавистных ей людей.

Однажды вечером, когда принцесса по обыкновению гуляла в парке, к ней подбежали несколько служанок с удивленными, испуганными лицами и сообщили, что приехал Сади-паша.

Рошана сейчас же догадалась, что привело к ней Сади.

По ее отвратительному лицу пробежала улыбка, глаза засверкали.

В это мгновение Сади уже подходил к принцессе, и прислужницы отступили.

Если бы покрывало не скрывало лица принцессы, то видно было бы, как она побледнела при виде Сади.

Увидев Сади, Эсма задрожала. Сердце ее трепетало при мысли о ребенке, и в то время как другие служанки пошли во дворец, Эсма спряталась за деревьями, чтобы подождать Сади.

-- Ты удивлена, принцесса, что снова видишь меня у себя, -- говорил между тем Сади, поклонившись Рошане. -- Поверь мне, что этого бы не случилось, если бы меня не привела сюда необходимость.

-- К чему это вступление, -- гордо перебила его принцесса, -- ты явился ко мне как проситель, и меня удивляет, что после всего, что было, у тебя хватает смелости просить меня о чем-то!

Сади побледнел, услышав эти оскорбительные слова.

-- Сади еще ни разу ни о чем не просил тебя, -- сказал он дрожащим голосом, -- и сегодня он явился не с просьбой, а с требованием! Я явился, сознавая свое право, а не как проситель. Я требую у тебя обратно мое дитя, которым ты завладела недостойным образом...

-- Остановись! Что ты осмелился мне сказать?

-- Истину! Ты сама созналась мне, что завладела моим ребенком, -- продолжал Сади, -- я пришел потребовать его у тебя назад!

-- Как приходил ко мне требовать мою невольницу, но опыт научил меня! Невольницу ты взял у меня, но ребенка тебе взять не удастся!

-- Значит, ты не хочешь отдать мне мое дитя, так подло похищенное тобой?

-- Говори осторожнее, не то я прикажу слугам вытолкать тебя из своего дворца, несмотря на то, что ты паша! -- гордо сказала принцесса. -- Мои слуги принесли мне ребенка из пустого дома толковательницы снов Кадиджи! Чем докажешь ты, что этот ребенок твой?

Сади невольно вздрогнул при виде злобы этой женщины и мысленно поблагодарил Аллаха, что вовремя вернулся к Реции.

-- Моя любовь к ребенку должна служить достаточным доказательством, -- отвечал он. -- Перестань бороться со мной, мне ничего от тебя не надо, кроме ребенка! Отдай мне его, и ты никогда больше меня не увидишь!

-- Ни о какой борьбе между нами не может быть и речи, так как я -- принцесса, а ты -- выскочка, которому я напрасно оказывала милость. Теперь место милости занял гнев!

-- Итак, ты хочешь перенести свою месть на безвинное существо? Неужели ты -- женщина, а не зверь?

-- Ты не получишь ребенка, не думай тронуть меня или заставить отказаться от моего решения!

-- В таком случае пусть султан рассудит нас! -- с угрозой вскричал Сади. -- Будь ты мужчина, спор между нами решило бы оружие!

-- Ты осмеливаешься угрожать султаном мне, принцессе! -- вскричала с гневом Рошана. -- Так знай же, что твоего ребенка нет уже в живых, я приказала убить его! Теперь иди к султану!

-- Да накажет тебя Аллах! -- вскричал Сади, вздрогнув при этом ужасном известии.

Злодейка принесла невинное дитя в жертву своей мести! Этого не в силах был вынести Сади.

-- Горе тебе! -- сказал он дрожащим голосом. -- Аллах, защищающий невинных детей, накажет тебя! Я с отвращением отворачиваюсь от тебя! И никогда нога моя не переступит порога твоего жилища!

-- Я поклялась разбить твое счастье, и мне это удалось!

-- Аллах рассудит нас, это мое последнее слово, -- сказал Сади, поворачиваясь, чтобы уйти.

Между тем наступил вечер.

Сади шел как можно быстрее, торопясь оставить это проклятое место.

Проходя мимо кустарников, он вдруг увидел перед собой Эсму, с мольбой протягивающую к нему руки.

-- Выслушай меня, паша, -- прошептала она, -- никто не должен знать, что я говорю с тобой, не то я погибла безвозвратно.

-- К чему ты подвергаешь себя этой опасности? -- спросил Сади.

-- Потому что я должна тебе сознаться!

Сади сейчас же подумал о своем ребенке.

-- В чем? -- поспешно спросил он.

-- Не так громко, заклинаю тебя! Никто не должен знать, что я здесь говорю с тобой! То, что я хочу тебе передать -- глубочайшая тайна. Принцесса дала мне твое дитя, чтобы я убила его.

-- Так, значит, ты была исполнительницей этого ужасного преступления!

-- Она приказала мне утопить ребенка!

-- Ужасно! У этой принцессы нет сердца, как у остальных людей!

-- Она угрожала мне смертью, если я не исполню ее приказание. Ты знаешь мою повелительницу, благородный паша, она непреклонна и ужасна в гневе, она приказала бы меня убить, если бы я ослушалась ее, но в то же время я почувствовала сострадание к невинному ребенку.

-- У тебя сострадательное сердце! Но говори скорее, что ты сделала?

-- Это было не так давно, ночь была бурная! Я подошла к берегу и хотела бросить ребенка в воду. Сердце у меня сильно билось, я со страхом оглянулась вокруг, не подсматривают ли за мной. Я не знала, что мне делать, и была, как безумная. Я положила ребенка в тростник, но потом снова вернулась, боясь, что кто-нибудь бросит бедняжку в воду. Когда я увидела стоявшую поблизости лодку, я, сама не знаю как, положила ребенка в лодку и оттолкнула ее от берега...

-- Ты отвязала лодку?

-- Да, отвязала!

-- И положила ребенка в пустую лодку?

-- Да, я не могла сделать ничего другого, я даже сама не знаю, почему поступила именно так.

-- Но ребенок, без сомнения, погиб, он нашел смерть в волнах.

-- Я должна была сознаться тебе во всем!

-- Несчастная Реция, -- прошептал Сади, -- я не могу дать ей никакой надежды.

-- Ах, я думала, что поступаю справедливо, я поручила ребенка покровительству Аллаха! Какой-то тайный голос говорит мне, что твой ребенок жив!

-- Твоя надежда обманчива! Я не обвиняю тебя в случившемся, Эсма, я знаю, что ты должна была повиноваться!

-- Ты прошаешь меня, благородный паша?

-- Не ты виновата! -- отвечал Сади и пошел прочь.

Эсма поглядела ему вслед и исчезла в кустах.

Около дворца Сади ждал экипаж, в который он сел и отправился в город.

Мы не будем описывать чувства, с которыми Сади возврашался домой, они вполне понятны.

Доехав до дома, он поспешно выскочил из кареты, но едва переступил порог, как навстречу ему в смятении кинулись прислужницы гарема с выражением испуга и ужаса. В доме слышны были крики печали.

Сади был удивлен. Что бы это значило? Неужели его ждало новое несчастье?

К нему подошла старая смотрительница гарема, в отчаянии ломая руки.

Сади сейчас же подумал, что, вероятно, что-нибудь случилось с Рецией, что, вероятно, здоровье ее ухудшилось!

-- Чего вы кричите? -- спросил он. -- Говорите, что случилось в мое отсутствие?

-- Увозил ли ты нашу милостивую повелительницу, знаешь ли ты, где она находится? -- спросила старая прислужница.

Сади с удивлением посмотрел на нее.

-- Ты ведь знаешь, что я уехал один! -- сказал он, -- Где моя жена?

Крики и плач усилились.

-- Ах, господин, помоги нам! -- вскричала старая смотрительница гарема. -- Наша повелительница исчезла!

-- Реция? Она оставила дом?

-- Никто из нас не видел этого.

-- Когда это случилось?

-- Слушай, благородный паша! Час тому назад наша госпожа приказала нам идти обедать, -- начала старая смотрительница. -- Мы спокойно обедали, как вдруг нам послышался шум в передней, будто чьи-то шаги. Я открыла дверь, в передней было темно, тем не менее, мне показалось, что там был какой-то человек. Я вскрикнула, тогда незнакомец повернул ко мне голову, и на лбу его что-то засверкало.

-- Это был Золотая Маска?

-- Да, благородный паша. Никто не знал, как он сюда вошел. Я поспешно захлопнула дверь...

-- Ты испугалась Золотой Маски?

-- Никто не знает, что это такое!

-- Золотая Маска делает только добро!

-- Остальные прислужницы разбежались! Я осталась одна!

-- Какая глупость! Чего они разбежались?

-- Они боялись таинственного посетителя! Тогда до меня вдруг долетел слабый крик из комнаты нашей госпожи! Я была одна, прости меня, господин, со страха я была неспособна на что-нибудь решиться! Но, наконец, я собралась с мужеством, взяла свечу и пошла в комнату госпожи! Но, о ужас!..

-- Что случилось?

-- Непонятная вещь, благородный паша! Комната была пуста, наша госпожа исчезла!

-- Реция... Моя Реция... Исчезла? -- вскричал Сади. -- Звала ли она кого-нибудь из вас?

-- Никто ничего не знает, никто ничего не видел, так как все служанки убежали в дальние комнаты.

Тогда Сади бросился в комнаты. Что произошло в его отсутствие? Что значило появление Золотой Маски?

Он вошел в комнаты Реции, они были освещены, но везде было пусто! Напрасно Сади звал Рецию, никто не отвечал на его зов! До его слуха долетали только слезы и жалобы служанок.

Перед Сади была неразрешимая загадка: что произошло? Куда могла Реция отправиться так неожиданно, что даже не сказала об этом своим прислужницам? Не поспешила ли она ему навстречу? Или, может быть, она не могла дозваться прислужниц, испуганных появлением Золотой Маски?

На все эти вопросы не было ответа.

Сади поспешно оставил дом. Ночь уже наступила. Он искал Рецию, безуспешно бродя повсюду, все еще надеясь, что она пошла ему навстречу. Но проходил час за часом, а он не мог найти никаких следов исчезнувшей.

В смертельном страхе Сади поспешил обратно домой, надеясь, что за это время Реция успела вернуться, но он нашел только плакавших прислужниц.

Реция исчезла бесследно!

Наступило утро, а Сади все еще напрасно ждал возвращения возлюбленной! Что с ней случилось? Что могло заставить Рецию покинуть его, не оставив никакого знака?

В ее верности Сади ие сомневался, он боялся нового несчастья...


## XXI. Казнь Гассана


Погребение министров было произведено с большим великолепием и почестями, как будто они заслужили этот почет.

Поступок Гассана загладил их проступки, превратил их в мучеников, так как только немногие знали, что было причиной действий Гассана.

Гассан был приговорен к позорной смерти на виселице, но, как мы знаем, он нисколько не боялся смерти, он жертвовал жизнью ради своих убеждений, он страшно отомстил за смерть своего повелителя, он достиг своей цели и не желал ничего больше.

Мы оставили Гассана в то время, как он упал, тяжело раненный кавассами, и был отнесен в башню сераскириата. Он был ранен в спину и в голову, никто не знал, были ли его раны смертельными, но этого было достаточно, чтобы сломить сопротивление Гассана.

Когда Гассан был доставлен в тюрьму, известие о смерти Гуссейна уже распространилось среди солдат, и они отовсюду спешили, чтобы отомстить за смерть Гуссейна, и в слепой ярости бросались на Гассана, так что кавассы едва могли защитить его.

Но когда Гассана передали страже, то та без жалости бросила его в предназначенную для него камеру, не заботясь о его ранах.

На другой день по приказанию султана в тюрьму явился визирь с несколькими офицерами, чтобы допросить убийцу министров.

Войдя к Гассану, они нашли его, лежащего на полу в луже крови, на том самом месте, куда его накануне бросили солдаты.

Визирь наклонился к нему...

-- Мы пришли к покойнику! -- сказал он глухим голосом.

-- У великого шейха Гассана две глубокие раны, -- прибавил один из офицеров.

-- Он уже почти совсем окоченел, -- сказал другой.

-- В этом виноваты его сторожа, -- сказал после небольшого молчания визирь, -- и они не избегнут строгого наказания. Тем не менее мы подвергнемся большой опасности, если скажем об этом.

-- В таком случае мы умолчим об этом. Пусть другие, кто придет после нас, сообщат это неприятное известие, которое помешает публичному наказанию преступника.

-- Пусть другие донесут об этом! -- согласились все офицеры.

-- Пусть его смерть будет нашей тайной, -- решил визирь, -- мы ничего о ней не скажем.

Мертвый Гассан был оставлен на полу в луже черной, запекшейся крови. Комиссия оставила его, не тронув, двери были заперты, и ни султан, ни оставшиеся в живых министры, ни народ не подозревали, что приговоренный к виселице Гассан давно избавлен смертью от земного наказания.

Правда, стража донесла Кридару-паше, что Гассан не шевелится и лежит холодный и вытянувшийся...

Но Кридар-паша запретил повторять это под страхом смерти, так как убийца министров не должен был умереть.

Этого приказания было достаточно, чтобы заставить всех молчать.

В башне сераскириата распространился слух о смерти Гассана, но никто не смел говорить об этом открыто. Он был мертв, но это выдавали за неправду, так как он был приговорен к смерти на виселице.

Неожиданная смерть Гуссейна и последовавшие за ней события сделали несвоевременным захват Золотых Масок, которым должен был руководить Лаццаро, все еще находившийся в сераскириате.

Лаццаро тоже узнал, что Гассан мертв, и это представляло большое затруднение, так как его публичная казнь должна была состояться во что бы то ни стало.

Тогда Лаццаро попросил аудиенции у Кридара-паши и был принят им.

-- Ты -- грек Лаццаро, обещавший выдать нам людей, которых зовут Золотыми Масками? -- спросил Кридар.

-- К твоим услугам, благородный паша! Прошу тебя выслушать меня, я хочу передать тебе нечто о Гассане-бее, могу ли я говорить?

-- Говори!

-- В Афинах я был однажды свидетелем казни одного разбойника, которому, однако, удалось умереть раньше!

-- Какое же это имеет отношение к Гассану-бею?

-- Так как для устрашения других разбойника надо было казнить во что бы то ни стало, -- продолжал Лаццаро, -- то поступили следующим образом: виселицу сделали очень низкой, любопытных держали как можно дальше и повесили мертвого, так что никто из толпы и не заметил, что палач показал свое искусство над трупом.

-- Все это дело Будимира, а не твое и не мое, -- резко сказал Кридар и без разговора отпустил грека, но затем отдал приказание, как только придет Будимир, сейчас же отвести к нему Лаццаро.

Между тем день казни Гассана был уже объявлен, и в таком городе, как Константинополь, нашлось немало людей, желающих посмотреть на казнь.

Известие о смерти Гассана не было распространено в народе, который радовался предстоящему зрелищу.

В день казни черкес-палач явился в башню сераскириата. Этот человек, в котором, казалось, давно уже умерли все чувства, был странно взволнован известием о том, что ему придется казнить Гассана.

Войдя в тюрьму и увидев на полу безжизненное тело Гассана, палач почувствовал еще большее волнение.

-- Хм, у него такой вид, как будто он уже умер! -- раздался голос возле Будимира.

Палач обернулся, за ним стоял грек Лаццаро как человек, имеющий на это право.

-- Над Гассаном-беем нельзя исполнить никакого приговора, -- отвечал палач, -- он мертв.

-- Тем не менее он должен быть казнен, -- заметил Лаццаро.

-- Пусть его казнит, кто хочет! -- ответил палач.

-- Это значит, что ты не хочешь его вешать? -- спросил Лаццаро.

Палач немного подумал, затем повернулся к греку.

-- Ты прислан допрашивать меня? -- спросил он.

-- Нет, я прислан только дать тебе совет, -- дипломатично отвечал Лаццаро.

-- Это не моя обязанность -- вешать мертвых!

-- Ты не так понял меня, Будимир, -- перебил Лаццаро рассерженного черкеса, -- я должен дать тебе совет не относительно того, что надо казнить мертвеца, а относительно того, как устроить казнь, чтобы никто не заметил преждевременной смерти.

Будимир покачал головой.

-- Побереги свой совет для других, -- сказал он, -- я не нуждаюсь в твоих советах.

Лаццаро постоял еще несколько минут около черкеса, затем вышел вон.

Когда Будимир хотел уйти, то в коридоре его остановил караульный, говоря, что комендант башни требует к себе палача.

-- Комендант? -- рассерженно спросил Будимир. -- Скажите, какая честь! Иди вперед, я следую за тобой.

Черкес понял, что что-то не так, но он был совершенно спокоен и хладнокровен.

Придя к Кридару-паше, он поклонился ему.

Паша пристально взглянул в ужасное лицо палача, выражавшее непоколебимую волю.

-- Был ли ты у приговоренного? -- спросил Кридар-паша.

-- Да, я был у мертвого Гассана-бея, -- отвечал палач.

-- Завтра, после заката солнца, ты должен исполнить вынесенный ему приговор.

-- Этого я не могу сделать, благородный паша.

-- Не можешь?

-- Это не моя обязанность -- казнить мертвых!

-- И все-таки ты должен это сделать!

-- Кто это говорит? -- спросил Будимир, глядя в лицо паше.

-- Такой отдан приказ!

-- Я не стану казнить мертвого!

-- Ну, так тебя принудят к этому! -- с гневом вскричал Кридар.

-- Кто?

-- Я!

-- Этого ты не можешь сделать, благородный паша! -- со злобной улыбкой возразил Будимир.

-- Ты останешься здесь до казни, может быть, будешь тогда сговорчивее.

-- Силой ты от меня ничего не добьешься, благородный паша. Ты можешь держать меня здесь, но ты не сможешь принудить меня вздернуть на виселицу мертвого перед собравшимся народом. Кроме того, еще надо поставить виселицу.

-- Довольно! Ты думаешь, что только ты один можешь казнить, но есть и другие, способные сделать то же самое. Я нашел такого человека. Ты не хочешь совершить казнь, за которую назначено тройное вознаграждение, хорошо, в таком случае этот другой заменит тебя! Потому что казнь должна быть совершена! Ты же останешься здесь!

Казалось, что эти слова произвели неописуемое впечатление на Будимира, может быть, это была только ловкая ложь со стороны Кридара, подметившего слабую сторону этого непоколебимого человека, во всяком случае, слова Кридара не остались без внимания.

-- Что ты говоришь? -- поспешно спросил палач, -- Другой?

-- Ты отказываешься исполнить свою обязанность, хорошо! Тогда твое дело исполнит другой и получит тройное вознаграждение...

-- Что мне за дело до вознаграждения! Но никто другой не должен занимать моего места!

-- Ты думаешь, что только ты один способен на это?

-- Другой, когда я еще жив! Такого позора Будимир не перенесет.

-- Кто же виноват в этом...

Будимир, видимо, боролся с собой, затем подошел к Кридару.

-- Я исполню приговор! -- сказал он.

-- Как над живым?

-- Пока я жив, никто не займет моего места! Я согласен! Отпусти меня!

-- Твоих слов для меня достаточно. Ты свободен! Исполни завтра после заката солнца твой долг! -- закончил разговор Кридар-паша и отпустил черкеса.

К утру следующего дня на рыночной площади была готова виселица, но на этот раз она была построена гораздо ниже обыкновенного.

Еще задолго до заката солнца на площадь были приведены войска и поставлены густой стеной вокруг эшафота, чтобы помешать народу приблизиться к месту казни. Даже все ближайшие дома были заняты солдатами, так что никто из посторонних не мог бы увидеть вблизи, что будет происходить на эшафоте.

Несмотря на это, площадь была битком забита народом, который и не подозревал, что собрался смотреть на казнь мертвеца, и только уже впоследствии слухи об этом дошли до народа из иностранных газет.

Что касается опасений визирей относительно восстания из-за Гассана, то о нем не могло быть и речи, вся толпа собралась только из одного любопытства.

Редиф-паша и Кридар-паша находились в одном из домов на площади и смотрели из окна. Они лично убедились, что не грозит никакая опасность, и только хотели видеть, как исполнит палач свое отвратительное дело.

Солнце уже зашло, а кареты с преступником все не было видно, казалось, что Будимир запаздывал. Любопытные с удивлением качали головами, так как с Будимиром это случилось впервые.

Никто не знал, что ему было предписано опоздать, чтобы сильнее стемнело.

Наконец вдали показалась карета.

Солнце давно зашло, и вечерний сумрак уже распространился над Константинополем.

Напрасно толпа хотела рассмотреть казнь, темнота и войска, окружавшие эшафот, делали это совершенно невозможным.

По окончании казни войска удалились, и у виселицы было оставлено только несколько часовых. Толпа также стала расходиться.

На другое утро Будимир снял труп с виселицы. Так окончилась эта отвратительная комедия.


## XXII. Доказательство любви


-- Я думаю, бей, -- говорил Зоре граф Варвик, сидя у него в гостях, -- я думаю, что вас привела сюда любовь к леди Страдфорд.

-- Вы думаете, граф, что я не взял места в Мадриде единственно из-за леди? Вы ошибаетесь! Я не принял места потому, что принять его было бы для меня унижением и что я ничем не заслужил выказанной мне неблагодарности...

-- Конечно, нет. Я думаю, что в Турции все идет вверх дном.

-- Главные виновники уже наказаны Гассаном-беем! -- продолжал Зора в волнении. -- Что касается меня, то у меня есть на что жить и без службы, поэтому я решил ее бросить!

-- Но во всяком случае причина вашего возвращения и решения жить здесь не кто иной, как прекрасная вдова, которую вы освободили от ее мучителя.

-- Да, граф, я не стану лгать, вы правы!

-- Я знаю, что вы любите леди!

-- И это правда.

Граф Варвик помолчал немного.

-- А я знаю, что вы не любите леди, -- сказал Зора.

-- Сказать, что я ее не люблю, было бы слишком много, -- возразил граф, -- я признаю ее красоту, любезность и ум, но...

-- Говорите, не стесняйтесь!

-- Я боюсь, что она не в состоянии сделать человека действительно счастливым!

-- Другими словами, вы считаете леди бессердечной кокеткой!

-- Да, что-то вроде этого.

-- Я боюсь, что вы ошибаетесь, граф.

Варвик засмеялся.

-- Вы неизлечимы! -- сказал он. -- Но все-таки я сомневаюсь, чтобы леди смогла полюбить по-настоящему! Я не верю, что она может чувствовать подлинную, бескорыстную любовь. Это мое внутреннее убеждение, и я считаю своим долгом сказать вам об этом, чтобы предостеречь вас!

-- Я сначала также сомневался в ней, граф, пока не узнал историю ее жизни.

-- Вы в состоянии сделать решительный шаг, не оставляйте без внимания моих сомнений! -- сказал с жаром граф Варвик. -- Я боюсь, что леди известно о вашем громадном богатстве и что оно играет немалую роль в ее привязанности к вам.

-- Граф Варвик, -- с упреком сказал Зора, -- мне кажется, что вы заходите слишком далеко.

-- Простите мне мои слова, я говорю, желая вам добра. Я не могу избавиться от мысли, что леди думает только о себе и что ваше богатство имеет для нее немалую цену. Не сердитесь на меня!

-- Мне очень жаль, что вы имеете о ней такое мнение, и моя обязанность защищать ее, так как я знаю историю ее страданий! Но слова на вас не действуют, поэтому я дам вам другое доказательство своей правоты.

-- Доказательство ее любви! -- сказал Варвик.

-- Хорошо! Вы утверждаете, что леди корыстолюбива, что она не в состоянии любить самоотверженно, что она мечтает о моем богатстве, я же утверждаю обратное! Я верю в любовь и бескорыстие леди Страдфорд! Я готов дать вам блестящее доказательство того, что вы заблуждаетесь!

-- Вы очень обрадуете меня этим и... удивите!

-- Хорошо, сегодня же вечером вы будете иметь это доказательство.

-- Каким образом?

-- Это вы узнаете сегодня вечером или завтра утром, и даю вам слово, что леди ничего не будет подозревать.

Варвик встал.

-- Я с нетерпением буду ждать вашего доказательства, -- сказал он, прощаясь. -- Прощайте и не сердитесь на вашего друга.

-- Вы идете домой?

-- Да, я буду ждать вашего доказательства!

-- В таком случае, вы поедете по Реджент-стрит, и я попрошу вас довезти меня до дома леди Страдфорд.

-- С удовольствием.

Молодая вдова, чувствовавшая себя необыкновенно счастливой после смерти адмирала, только что вернулась домой, сделав несколько визитов, когда ей доложили о приезде Зоры, которого она еще не видела со времени его возвращения из Турции. Она сейчас же приказала принять его.

-- Как я счастлива, что вижу вас! -- воскликнула она радостно, протягивая Зоре руки. -- Когда вы вернулись в Лондон?

-- Два дня тому назад, миледи!

-- И только сегодня приехали ко мне!

-- Я чуть было совсем не уехал, не простившись с вами лично, миледи! -- отвечал Зора.

-- Что с вами, Зора, -- вскричала леди Страдфорд, -- я так рада, что вижу вас, а вы холодны со мной, как никогда! Что случилось? Что встало между нами?

-- Я приехал, чтобы проститься, миледи!

-- Вы хотите снова оставить Лондон?

-- Я приехал только для того, чтобы устроить свои дела.

-- А куда вы едете?

-- Меня назначили в Мадрид, но я думаю бросить службу.

-- Вы не едете в Мадрид?

-- Нет, миледи, я бросаю службу!

-- Если вы чувствуете себя оскорбленным, то я вполне сочувствую вашему решению.

-- И я думаю возвратиться в Стамбул!

-- В Стамбул? Почему же вы не хотите остаться здесь?

-- Я буду говорить с вами откровенно, Сара! Я оставляю Лондон потому, что не могу больше здесь жить! Я беден и, выходя в отставку, лишаюсь последних средств, но я не стыжусь признаться в этом потому, что не считаю бедность пороком.

-- И поэтому вы хотите уехать?

-- При перемене моих обстоятельств мне будет легче там, где меня знают!

-- Вас и здесь знают, Зора!

-- Да, меня знали, пока я был при посольстве, пока дела мои были сравнительно блестящи, но теперь совсем иное, дорогая леди! Зору-бея, атташе при посольстве, все знали и любили, но Зору-бея без места и без средств не будут ни знать, ни любить.

-- В основном вы правы, Зора, но есть и исключения!

-- Я не желаю сострадания, миледи! Я ничего больше ненавижу, чем сострадание.

-- Вы слишком горды, Зора, чтобы внушать сострадание!

-- Как бы то ни было, в Стамбуле мне легче будет занять новое положение.

-- И ваше решение окончательно?

-- Да, миледи, я только хочу привести здесь в порядок свои дела, а затем вернусь в Константинополь. Я приехал к вам, чтобы проститься!

-- Это для меня так... неожиданно... -- сказала Сара, побледнев и едва преодолевая свое волнение, -- такой быстрый, неожиданный отъезд...

-- Теперь уже ничего нельзя изменить, миледи, я не могу служить при настоящем правительстве... Прощайте, Сара!

-- Неужели я вас больше не увижу?

-- К чему лишние прощания!

-- Мне кажется, что вы действуете слишком поспешно, из ложной гордости, Зора!

-- Повторяю, что изменить ничего больше нельзя!

-- И вы думаете, что ваши друзья бросят вас, потому что ваши обстоятельства изменились? О, прошу вас, не думайте так, Зора. Не сомневайтесь во мне! Эта мысль не даст мне покоя, или вы хотите силой разорвать все прежние связи...

-- Так будет лучше!

-- Вы думаете, что эта перемена будет иметь последствием унижение...

-- Вы знаете все, Сара, прощайте!

-- Боже, и я должна пережить это!

-- Будем тверды, может быть, нам еще придется снова увидеться! Вы совершенно свободны! Сознавая это, мне легче расстаться с вами!

-- Свободна?.. Да, вы правы, Зора... -- Сара не могла дальше говорить, голос ее задрожал, она отвернулась и протянула руку человеку, которого она любила и который хотел с ней расстаться.

-- Прощайте... -- прошептала она чуть слышно дрожащим голосом. -- Да защитит вас Бог... Наверное, так должно быть!

Зора готов был заключить в объятия женщину, любовь которой для него была несомненна, но для графа Варвика этого было мало, это было не то доказательство, которого он требовал. Сам Зора больше не сомневался, он знал, что Сара любила его не за богатство, что она одинаково любила бы и бедного Зору, он знал, что одного его слова достаточно, чтобы Сара бросилась в его объятия.

Он поднялся -- Сара отвернулась и закрыла лицо руками, она больше всего на свете любила этого человека и должна была разлучиться с ним!

Когда Зора приехал к себе домой, то получил депешу о казни Гассана.

Это известие так сильно взволновало Зору, что он не спал всю ночь и только к утру ненадолго заснул.

Около полудня ему передали письмо, принесенное слугой леди Страдфорд.

Зора поспешно распечатал его.

"Дорогой друг! -- писала Сара. -- Позвольте мне так в последний раз назвать вас, я знаю, что я вас недостойна и терпеливо переношу свою судьбу! Но вы не можете помешать мне вечно любить и уважать вас! Вы были единственным человеком, которого я истинно любила и уважала, единственным, кому я верила, рядом с которым мне было легко. Увидев вас, я испытала совершенно новое чувство".

Буквы наполовину расплылись от упавших на них слез.

"Но вчера все погибло, все кончено, Зора! Вы уезжаете! Вы подумали, что я изменилась оттого, что вы обеднели... Я все надеялась, что вы меня любите, Зора... Теперь я на это больше не надеюсь, потому что, если вы так думаете, значит, не любите меня! Но все-таки я хочу сказать вам, что я горячо любила и вечно буду вас любить... Когда вы получите эти строки, меня уже не будет в Лондоне".

Зора бросился из комнаты, чтобы приказать удержать слугу, но тот уже ушел.

"Я продала мой дом, -- говорилось далее в письме, -- и все, что у меня было лишнего, и получила за это порядочную сумму. Мне немного надо, Зора, потому что я буду жить в уединении! Не сердитесь на меня, Зора, и согласитесь на мою просьбу: примите от меня половину этих денег, которые положены мною в банк на ваше имя! Не откажите, еще раз прошу вас, в моей просьбе! Вы бедны, я тоже хочу быть бедной!..".

Зора был не в состоянии читать дальше... Буквы расплылись у него перед глазами от слез.

В это время на пороге кабинета появился граф Варвик.

-- Ну, что? -- спросил он. -- Готово доказательство?

Вместо ответа Зора молча протянул ему письмо леди Страдфорд.


## XXIII. Опоясывание мечом


В Константинополе шли приготовления к великому торжеству опоясывания султана Абдула-Гамида мечом Османа.

Наконец наступил день, в который это торжество должно было состояться в мечети Эюба.

В половине двенадцатого новый султан Абдул-Гамид в сопровождении знатнейших сановников государства выехал из Долма-Бахче, направляясь в предместье Эюб.

В час пополудни среди собравшейся толпы разнеслась весть, что шествие приближается.

Впереди ехал военный министр Редиф-паша в открытой коляске, сопровождаемый громадной свитой пеших и конных слуг. Затем следовал Камаль-паша, церемониймейстер и множество различных придворных, каждый в сопровождении большой свиты слуг.

После этого ехали верхом улемы в белых чалмах.

Среди них виден был меккский шериф, а позади всех -- Шейх-уль-Ислам Кайрула-эфенди.

Затем следовали министры с Мидхатом-пашой во главе по случаю болезни великого визиря Мехмеда-Рушди-паши.

Наконец, все шествие замыкал султан, ехавший под роскошным балдахином в сопровождении множества слуг и невольников, которые едва были в состоянии сдерживать напор толпы, кричавшей: "Да здравствует султан!".

После церемонии опоясывания мечом, происходившей внутри мечети, султан отправился к гробу своего отца Абдула-Меджида, чтобы произнести там молитву. После чего все шествие двинулось к Софийской мечети, и только в пять часов пушечная пальба возвестила, что султан вернулся в свою резиденцию.

Вечером начались различные развлечения для народа, продолжавшиеся три дня.

Вечером того дня, когда происходило опоясывание мечом, Кридар-паша неожиданно отдал приказ, чтобы к полуночи отряд из сорока надежных солдат был отдан под начало Лаццаро для совершения ареста. В приказе не было сказано, кого надо арестовать, так как Золотые Маски, как в народе, так и среди солдат, пользовались таинственной славой и внушали боязнь и уважение.

За час до полуночи Лаццаро в сопровождении солдат оставил башню сераскириата.

Лаццаро ставил в эту ночь на карту все! Не удайся ему неожиданная поимка Золотых Масок -- и он погиб! Они приговорили его к смерти, и попадись он им еще раз в руки, смерти ему не миновать.

Но Лаццаро предполагал, что с помощью солдат ему удастся арестовать Золотых Масок. Взяв семь главных начальников, он мог надеяться, что всякая опасность для него исчезнет.

В это время в развалинах Семибашенного замка действительно собрались Золотые Маски. В середине Золотых Масок, сидевших кругом, воздвигнут был эшафот, на котором лежала секира.

Молча сидели семь Золотых Масок на своих обычных местах, торжественное молчание царило на освещенной луной площадке, которая имела какой-то волшебный вид.

Тогда появились новые Золотые Маски, ведя связанного Мансура-эфенди, и поставили его в круг семи судей. Его голова была закутана темным покрывалом, так что он не мог видеть, куда его привели.

Когда Мансура поставили перед эшафотом, один нз Золотых Масок стал позади него, другой остался рядом.

По знаку председателя покрывало сняли с головы приведенного.

Мансур с ужасом сделал шаг назад, увидев перед собой блестящую секиру, на одно мгновение он потерял самообладание!

-- Мансур-эфенди! -- сказал председатель. -- Настал твой последний час! Приговор тебе вынесен! Ты заслужил смерть!

-- Вы не имеете никакого права убивать! Ты -- мулла Кониара, а вокруг тебя сидят другие служители церкви, вы не должны убивать. Не пятнайте своих рук кровью! -- сказал Мансур.

-- Не хочешь ли ты сознаться еще в чем-нибудь, Мансур-эфенди? -- спросил председатель, не обращая внимания на слова Мансура.

-- Вы слышали мое последнее слово! На вас падет ответственность за мою смерть!

-- Преклони колени и молись, Мансур-эфенди, приготовься проститься с этим миром!

Золотая Маска, стоявшая позади Мансура, заставил его преклонить колени.

Должно быть, Мансур понял, что погиб безвозвратно, потому что он не сопротивлялся и, казалось, молился.

Когда он хотел подняться, стоявший позади Золотая М. аска развязал ему руки и привязал его к эшафоту.

Тогда Мансур почувствовал, что на голову ему снова было наброшено покрывало. Сознание как будто покинуло его, ему казалось, что он чувствует на шее холодную сталь и умирает...

Его голова бессильно повисла, руки и ноги болтались, как у спящего.

Но меч не опустился! Золотая Маска снова отвел Мансура от эшафота. От страха или от чего другого, но Мансур имел вид мертвеца.

В это время на площадке появились еще три или четыре Золотые Маски.

-- Грек Лаццаро ведет сюда отряд солдат, -- донесли они. -- Отряд уже начал занимать развалины! Но проход под стенами башен свободен. Им можно воспользоваться, если вы хотите оставить развалины.

-- На что вы решаетесь, братья? -- спросил председатель.

-- Мы остаемся! -- единогласно решили все.

-- Уведите Мансура! -- приказал мулла Кониара. -- Но будьте готовы по моему знаку схватить грека Лаццаро! Судьба Мансура -- также и его судьба! Его преступлениям должен быть положен конец. Он думает, что может предать нас суду и тем избежать наказания, но он не знает, насколько наша власть стоит выше его подлой измены! Мера его преступлений переполнилась! В эту ночь приговор над ним будет исполнен.

В это мгновение послышался шум приближающихся шагов и голосов.

Золотые Маски неподвижно остались на своих местах.

-- Сюда! -- послышался голос Лаццаро. -- Мы их поймали! Хватайте их!

На площадке появился Лаццаро в сопровождении пяти солдат, указывая им на Золотые Маски.

-- Никто не уйдет! -- продолжал грек. -- Вот так удачная охота!

Но солдаты с испугом попятились, они узнали Золотые Маски и, исполненные священного ужаса, отступили назад вместо того, чтобы следовать за греком! Никакая власть на свете не могла бы заставить их схватить эти таинственные существа.

Лаццаро не подумал о возможности такого оборота дела. Он повернулся к солдатам и увидел, что они отступают.

-- Сюда! -- закричал он. -- Схватите этих людей! Это что такое? Или вы не солдаты, а трусы? Сюда, а не то вы будете расстреляны!

Но никакие угрозы не могли подействовать на солдат. К тому же Лаццаро не был их начальником.

Он увидел, что они оставляют его одного.

-- Назад, трусливые собаки! -- закричал он вне себя от ярости, видя, что солдаты уходят. -- Смерть вам, подлые трусы!

Остальные солдаты, занявшие выходы из развалин, точно так же не хотели нападать на Золотых Масок! Узнав от товарищей, кто находится в развалинах, они, не колеблясь ни минуты, решили как можно скорее оставить развалины и вернуться в город.

Лаццаро остался один среди врагов, которых он хотел выдать...

Ярость наполнила его душу при виде бегства солдат. Что он сделал? Вместо того, чтобы уничтожить Золотые Маски, он попал в их руки!

-- Возьмите грека! -- раздался голос председателя, когда Лаццаро хотел последовать за солдатами.

При виде угрожавшей опасности Лаццаро решил защищаться и выхватил из-за пояса кинжал.

Двое из Золотых Масок, повинуясь полученному приказанию, бесстрашно бросились к греку. Но злобный взгляд Лаццаро как бы загипнотизировал одного из них.

Лаццаро, воспользовавшись этим, кинулся на Золотую Маску и ударил его кинжалом, но кинжал скользнул, не причинив Золотой Маске никакого вреда...

В это время другой из Золотых Масок быстро набросил покрывало на голову грека и тем положил конец его сопротивлению.

Через мгновение Лаццаро был связан Золотыми Масками, тогда как солдаты возвращались в сераскириат.


## XXIV. Изгнание Сади


Это было накануне казни Гассана.

Известие об ужасном приговоре сильно опечалило Сади.

Уже два дня прошло с тех пор, как Реция бесследно исчезла, а теперь Сади получил еще и этот новый удар.

Мысль, что Гассан должен умереть позорной смертью от руки палача, не давала ему покоя. Правда, вина Гассана была велика, но и убитые им были также виновны!

Сади твердо решил умолять султана об изменении приговора и сорвать маску с тех, кого султан одарил своим доверием.

Он отправился во дворец Долма-Бахче, который новый султан выбрал своей резиденцией.

Обстановка при дворе султана была самая неблагоприятная, так как получены были очень неприятные известия не только о военных действиях в Сербии, но и относительно намерений России.

Все эти обстоятельства привели султана в дурное расположение, так что он не хотел и думать о каких бы то ни было переменах.

Султан принимал Мидхата-пашу, когда ему доложили, что Сади просит аудиенции.

Само собой разумеется, что новый султан не мог доверять сановникам, которые остались верными его свергнутым предшественникам. Тем не менее он был расположен к Сади-паше, которого знал лично, хотя знал и о его разрыве с принцессой Рошаной, своей близкой родственницей.

Знай Абдул-Гамид, что произошло между Сади и принцессой, он, может быть, судил бы иначе, но теперь он думал, что бывший великий визирь оскорбил принцессу, поэтому хотя и велел принять его после ухода Мидхата, но встретил очень холодно.

Сади едва заметил это, он не привык обращать внимание на выражение лица. Зато султан был неприятно поражен гордым видом Сади.

-- Тебя освободили по приказанию моего несчастного брата, -- сказал султан, -- я не хочу изменять этого, хотя мне и советовали так поступить! Ты просил аудиенции, Сади-паша, говори!

-- Я явился к вашему величеству с просьбой!

-- Говори, хотя только что прощенному и не следовало бы обращаться с новой просьбой.

-- Я прошу не за себя, я прошу только правосудия.

-- Правосудия имеет право требовать и самый последний из моих подданных.

-- Это прекрасные слова, ваше величество!

-- Говори, в чем состоит твоя просьба, -- перебил султан.

-- Великому шейху Гассану вынесен ужасный приговор, я пришел просить смягчения этого приговора.

-- Как! Ты просишь за убийцу?

-- Я прошу ваше величество только изменить приговор! Если бы все ваши слуги, из которых одни погибли от руки Гассана, другие еще находятся на службе, также поплатились бы за свою вину, тогда...

-- За какую вину? -- перебил султан пашу. -- Ты говоришь об убийце!

-- Наказанные Гассаном и их товарищи также замышляли убийство против меня!

-- Против тебя?

-- Да, ваше величество! -- бесстрашно отвечал Сади. -- Я должен был быть убитым, и меня спасло только вмешательство несчастной девушки.

-- Какое обвинение! -- побледнев, сказал Абдул-Гамид. -- Докажи его!

-- В тюрьме сераскириата есть комната, в которую я был заключен и над постелью которой находится балдахин, опускающийся на спящего и удушающий его. Девушка, о которой я говорил, предупредила меня.

-- Эго воображение, фантазия! -- вскричал султан.

-- Я не говорил бы об этом вашему величеству, если бы не считал своим долгом сделать это в виде предостережения. потому что еще не все люди, которых я обвиняю в убийстве, погибли. Ваше величество называете мои показания фантазией, я не стану противоречить, но для того, чтобы наверняка умертвить меня в тюрьме, был принесен отравленный шербет, и я, выпив всего несколько капель, чуть было не умер.

-- А кто из тех, кого ты обвиняешь, находится еще в живых?

-- Мансур-эфенди и Гамид-кади, ваше величество!

-- Я прикажу провести следствие, и справедливость восторжествует, -- холодно сказал султан. -- Не тот ли ты Сади-паша, которого одно время терпели во дворце принцессы Рошаны?

Сади почувствовал унижение, заключавшееся в этих словах, и понял, что его несправедливо обвинили.

-- Вашему величеству, кажется, неверно передали, в чем дело, -- сказал он, -- я никогда не посещал дворца принцессы с корыстными целями, никогда не было, чтобы меня там только "терпели"! Я обязан принцессе только одним советом, который она дала мне в начале моей карьеры! За этот совет я был очень благодарен ей, и было время, когда я уважал и... даже любил принцессу!

-- Что же случилось потом?

-- Есть такие дела, ваше величество, которых лучше не касаться, к таким принадлежит и то, что произошло между мной и принцессой.

-- Принцесса поступила опрометчиво, оказывая тебе милость, забыв, что не следует дарить всякого своим расположением! -- сказал султан. -- Но я требую, чтобы ты назвал мне причину, по которой отказался от ее милости!

-- Мне будет тяжело исполнить приказание вашего величества, и я просил бы позволения не отвечать.

-- Я хочу знать причину! Говори!

-- Принцесса сама может сказать, что произошло между нами!

-- Я приказываю тебе говорить под страхом моей немилости!

-- Ваше величество и так оказываете мне немилость! -- твердо и спокойно сказал Сади.

-- Довольно! -- вскричал, побледнев, султан. -- Можешь идти! Я больше не хочу тебя видеть! В течение месяца ты должен оставить мою столицу и государство! Ступай!

-- Ваше величество изгоняете меня из страны? -- спросил Сади.

-- Мой приказ об этом будет тебе передан! Мое государство навсегда закрыто для тебя. Довольно! Иди!

Сади молча поклонился и вышел. Когда он проходил через приемную, то все бывшие друзья отворачивались от него.

Сади спешил из дворца, его точно давила какая-то тяжесть, ему назначено было самое тяжелое наказание -- оставить родину! Он был один, у него не осталось никого и ничего, кроме сознания, что он верно служил своему отечеству.

Вечером в дом Сади явился мушир и привез подписанный приказ об изгнании, кроме того, муширу приказано было передать, что Гамид-кади также изгнан, а Мансур-эфенди бежал или исчез бесследно. Это известие, по словам мушира, было для того приказано передать Сади-паше, чтобы он знал, что справедливость равно оказывается всем, невзирая ни на что.

Когда мушир удалился, а Сади остался один, все еще держа в руках приказ, ему послышались в соседней комнате шаги.

Был уже вечер, но огонь еще не зажигали.

-- Сади-паша! -- послышался глухой голос.

Сади пошел и отворил дверь.

В темноте мелькнул Золотая Маска.

-- Ты зовешь меня, -- сказал Сади, -- я повинуюсь твоему приказанию и слушаю тебя.

-- Ты ищешь Рецию -- не сомневайся в ее верности! -- раздался голос Золотой Маски.

-- Я не могу найти Рецию, но не сомневаюсь в ее любви н верности.

-- Оставь в эту же ночь Стамбул, -- продолжал Золотая Маска. -- Поезжай к Адрианопольской заставе.

-- Как, неужели я должен сегодня же ночью бросить Стамбул!

-- Ты найдешь Рецию! Кроме того, здесь твоей жизни угрожает опасность.

-- Я не боюсь смерти!

-- Но ты должен защитить себя от руки убийцы! Ты должен жить ради Реции.

-- Я последую твоему совету и сегодня же ночью оставлю Стамбул! -- сказал Сади.

-- Все остальное ты скоро узнаешь. Ты снова найдешь Рецию, и ее исчезновение объяснится! -- проговорил Золотая Маска и покинул дом Сади.


## XXV. Последние минуты заклинателя змей


Абунеца пал, сраженный выстрелами.

Но он был не убит, а только тяжело ранен. Его взоры все еще были обращены вдаль, как будто он ожидал увидеть там свое дитя. Мысль, что он не увидит Рецию, не давала ему умереть спокойно. Смерть быстро приближалась, но все-таки Абунеца был еще жив, еще мог увидеть свою дочь.

Солдаты, казалось, не обращали на него внимания.

Офицер видел, как Абунеца повис на привязывавших его веревках, и, не приказав его отвязать, велел солдатам возвращаться в город. Заклинатель змей должен был оставаться на месте казни до утра.

Абунеца остался один. Никто не сжалился над ним. Никто не пришел к нему на помощь. Этот человек, всю жизнь помогавший другим, умирал теперь, оставленный всеми!

-- Реция! Дочь моя! -- прошептал он, и глаза его закрылись. -- Я умираю, а ты не идешь! Милосердный Аллах, дай мне еще раз увидеть мое дитя.

Но кругом все было тихо, даже шаги удалявшихся солдат смолкли. Последний потомок Абассидов опустил голову на грудь, как мертвый, кровь медленно струилась из его ран...

В это время в сумерках показалось странное шествие. На богато убранной белой лошади сидела женщина, закутанная в покрывало, за узду лошадь держал Золотая Маска, двое других следовали на некотором расстоянии.

Прохожие, встречавшие это шествие, отступали и низко кланялись, прикладывая руку к сердцу и говоря: "Мир с вами!".

Шествие приблизилось к площади, на которой произошла казнь.

В это время взошла лупа и осветила Абунецу, повисшего на веревках, привязывавших его к столбу.

-- Все копчено! -- раздался голос Золотой Маски. -- Мы опоздали.

-- Опоздали! -- вскричала женщина в покрывале, которая была не кто иная, как Реция, дочь Альманзора. -- Говори, где мой отец, к которому ты обещал меня привести? Где он?

Золотая Маска указал на столб.

-- Он уже казнен! -- раздался в ответ голос Золотой Маски, в то время как двое других поспешно пошли отвязать Альманзора. -- Посмотри туда. Мы опоздали!

Реция вскрикнула от ужаса и закрыла лицо руками, увидев привязанного к столбу старика.

Этот старик был ее отец, которого она так долго оплакивала и так желала видеть и которого теперь должна была, наконец увидеть, но увидеть уже мертвого.

Между тем Золотые Маски отвязали Абунецу и положили на траву.

Реция соскочила с лошади и поспешила к отцу. Она с криком отчаяния бросилась на труп, и этот крик, казалось, пробудил к жизни Абунецу.

Голос дочери заставил снова забиться его сердце!

При виде того, что Абунеца зашевелился, Золотая Маска подал ему флягу.

Несколько капель воды имели оживляющее действие. Старый Альманзор выпрямился, лицо его снова оживилось, улыбка радости мелькнула на лице, он узнал Рецию!

Рыдающая Реция схватила отца за руку.

-- Да, это ты, я узнаю тебя! -- вскричала она. -- Наконец-то я нашла тебя! Как долго я ждала этого свидания! Как долго я жила между страхом и надеждой. Я никогда не верила, что ты умер! Но теперь я только для того увидела тебя, чтобы снова проститься!..

-- Не плачь, дочь моя, успокойся! -- заговорил слабым голосом старый заклинатель змей. -- Я не боюсь смерти, по я чувствую, что у меня еще достаточно времени, чтобы сказать тебе все, что меня терзает, и благословить тебя! Господь сжалился надо мной и посылает мне знак своего благоволения. Я молил его об этой милости, и моя молитва услышана, я вижу тебя, дочь моя!

Реция со слезами на глазах наклонила голову, старик положил на нее свои дрожащие руки, как бы желая удостовериться, что дочь около него.

-- О мой бедный, дорогой отец! -- сказала Реция. -- Как я желала тебя видеть! Я не переставала надеяться увидеть тебя!

-- Я все знаю, дочь моя, я часто бывал около тебя так, что ты не знала этого!

-- Внутренний голос всегда говорил мне, что ты жив, хотя в Стамбуле говорили, что ты умер!

-- На меня действительно напали в начале путешествия разбойники, подкупленные Мансуром, чтобы убить меня. Мансур и Кадиджа преследовали меня из корыстолюбия! Они знали, что в моей власти находятся бумаги калифов рода Абассидов, от которых мы происходим, они знали, что среди этих бумаг находится указание, где спрятаны сокровища старых калифов.

-- Теперь я понимаю ненависть старой Кадиджи, -- сказала Реция, -- но Сирра сделала все, чтобы загладить вред, который причинила нам ее мать!

-- Я давно уже знал, что сокровищ калифов не существует больше, -- продолжал Альманзор. -- Я был в пирамиде в пустыне Эль-Тей и обыскал всю пирамиду! Сокровищ не было, но все-таки они принесли нам много горя и потерь!

-- Не жалей, отец, что эти сокровища не попали нам в руки!

-- Я никогда не жалел об этом! Но должен был разыскать их в интересах моих детей! Документы были в моих руках, и Мансур старался во что бы то ни стало овладеть ими. Для этого он приказал преследовать меня, и ему действительно удалось овладеть документами. Что касается меня, то я спасся благодаря мулле Кониара, и на тайном собрании представителей церкви было решено противодействовать преступным действиям Мансура. Последствием этого собрания было образование союза Золотых Масок. Я, твой отец, был Бейлер-беги Золотых Масок, я направлял их поступки, я был их главой...

-- Ты, отец мой?

-- Золотые Маски должны были противодействовать преступлениям Мансура и его сообщников, должны были защищать невиновных и беззащитных, наказывать виновных, их правилом было изречение: "Бог есть любовь! Все люди -- братья!"

-- Это прекрасное изречение, отец! О, если бы все люди следовали ему!

-- С моей смертью дело Золотых Масок не оканчивается, -- продолжал старик, -- другой будет их главой, им остается еще много дел, и я боюсь, что они недолго будут в состоянии противостоять христианству. Но я чувствую, что мои силы слабеют, мои минуты сочтены, а мне еще много надо сказать тебе, дочь моя! Я знаю, что ты находишься под защитой Сади, он благородный человек, я оставляю тебя ему, будучи убежден, что он составит твое счастье! Но послушайся моего совета: не оставайся в Турции! Уезжай вместе с Сади и создай себе в другой стране семейный очаг, потому что здесь ты подвергаешься опасности лишиться своего защитника!

-- Ты хочешь, чтобы мы уехали, отец мой, чтобы мы оставили Стамбул? После твоей смерти ничто не будет удерживать меня в стране, в которой ты и Сади не испытали ничего, кроме несправедливости и притеснений.

-- Совершенно верно, дитя мое, твое обещание успокаивает меня! Такие люди, как Сади, редкость в Турции, и зависть преследует их! Неблагодарность была наградой за его дела -- я знаю все! Он не обогатился, будучи визирем, но и в бедности он будет счастливее всякого богача. Кроме того, ты получишь в наследство все мое состояние, которое хотя и не так велико, как разыскиваемые сокровища Абассидов, но оно не стоит никому ни одного вздоха, ни одной слезы и приобретено честным путем.

-- Я не знала, что у тебя есть состояние, отец!

-- Мое состояние состоит из ста тысяч фунтов стерлингов, лежащих в английском банке, бумаги для получения будут переданы тебе муллой Кониара или кем-нибудь из братьев нашего общества.

-- Какое богатство, отец! -- вскричала Реция.

-- Пусть оно принесет вам счастье! Но меня беспокоит еще одно! -- сказал Альманзор слабеющим голосом.

-- Что такое, отец, говори? Твоя воля для меня священна! -- сказала Реция дрожащим голосом.

-- Мы должны проститься, дочь моя! Я старик, и уже довольно прожил на свете. Я чувствую, что настает моя последняя минута...

Реция рыдала и покрывала поцелуями уже холодевшие руки старика.

-- Благословляю тебя, дитя мое... Знай, что я больше не мусульманин... Я христианин... Обряд крещения надо мной совершил иерусалимский патриарх... Мое последнее желание, чтобы и ты... по убеждению... перешла со временем в христианство, потому что эта религия учит: "Бог есть любовь... Все люди -- братья...".

Голос изменил умирающему. Альманзор расстался со своей последней тайной...

Реция не могла выговорить ни слова. Она обняла умирающего отца. Старик, собрав последние силы, положил руки на голову дочери...

-- Благодарю тебя, Боже... -- прошептал он. -- Теперь я умру спокойно... Прощай, дочь моя... Благословляю тебя и Сади... Думайте обо мне...

Старик вздохнул в последний раз и умер. Его душа приобрела, наконец, покой.

Подошедшие ближе Золотые Маски стали с молитвой вокруг умершего... Реция опустилась на колени.


## XXVI. Спасение Черного гнома


Мы оставили Сирру в самую критическую для нее минуту, когда она, падая, схватилась за выступ стены и повисла высоко над землей, рискуя упасть каждую минуту и разбиться в прах.

Оказалось, что выступ, за который ухватилась Сирра, находился как раз над окном. Окно было открыто и хотя заделано решеткой, но прутья отстояли один от другого так далеко, что Сирра при ее ловкости могла бы пролезть между ними.

Вопрос заключался в том, куда вело это окно, не в новую ли тюрьму? Но у Сирры не было выбора, и, недолго думая, она проскользнула в окно.

В эту минуту внутри комнаты кто-то зашевелился.

-- Кто там? -- послышался заспанный пьяный голос.

Сирра притаилась. В комнате было так темно, что она ничего не могла различить.

По всей вероятности, тот, кого разбудил шум, не имел особой охоты узнать причину его, так как, не получив ответа на вопрос, он замолк.

По этому равнодушию или усталости Сирра сразу поняла, кто мог быть в комнате.

В комнате пахло табаком, а так как арестанты не имеют права курить, то ясно было, что спал какой-нибудь караульный, затворив дверь наружу, а так как солдаты очень часто примешивали в табак опиум, то Сирра этим и объяснила себе крепкий сон солдата.

Итак, Сирра спаслась от верной смерти, угрожавшей ей, если бы она упала вниз, но ее положение не намного от этого улучшилось.

В комнате спал караульный, и если бы, проснувшись, он снова увидел Сирру, то ее снова арестовали бы! Путь к свободе был бы ей прегражден!

Но Черный гном полагалась на случай и на свою ловкость.

Она ясно слышала громкое храпение солдата. Глаза ее стали привыкать к темноте, и она увидела, что положение ее опаснее, чем она прежде думала: вместо одного солдата в комнате спали двое.

Солдаты спали на соломе, кроме того, в комнате был низкий деревянный стол, два стула и небольшой шкаф. На столе лежали, трубки, брошенные солдатами, когда табак и опиум начали свое действие. Кроме того, на столе стояла кружка, вид которой напомнил Сирре о мучившей ее жажде, забытой в минуту смертельной опасности, но теперь Черный гном тем более почувствовала желание освежить себя питьем и тихонько скользнула к столу.

Схватив кружку, Сирра поняла, что та еще наполнена до половины. Она поднесла ее к губам, в ней оказался кофе. Выпив все до капли, Сирра как бы ожила.

Она поставила кружку обратно на стол. Солдаты по-прежнему крепко спали.

Что делать теперь?

Она должна была попытаться во что бы то ни стало выйти из комнаты.

Осторожно и тихо прокралась Сирра к дверям, которые были не заперты, а только притворены. Теперь надо было отворить их без шума.

Сирра, не колеблясь, взялась за ручку и нажала ее, ей удалось приотворить дверь, по она слегка скрипнула.

Сирра замерла.

Один из солдат услышал скрип и приподнялся.

-- Это ты, Сулейман? -- спросил он, обращаясь к товарищу и в темноте не видя, что происходит у двери.

-- Хм! -- пробормотал тот спросонья.

Этот ответ, казалось, вполне удовлетворил спрашивающего, потому что он снова улегся.

Сирра подождала, пока он опять крепко уснет, и только тогда вышла через дверь, оставив ее незапертой, чтобы скрип ее снова не разбудил солдата. Затем она поспешила к выходу, около которого горел фонарь.

Прежде чем повернуть из бокового коридора в тот, который вел к главному выходу, Сирра остановилась, прислушиваясь, так как там тоже могли быть солдаты.

Коридор был пуст, большая дверь, выходившая на лестницу, была заперта.

Подойдя к этой двери, Сирра убедилась, что она заперта на ключ, который, по всей вероятности, был у солдат.

Если Сирре не удастся найти этот ключ, она погибла. Поэтому она, не колеблясь ни минуты, решила вернуться и найти ключ, который, по всей вероятности, дол-жен был быть в комнате у солдат.

В это время было уже около двух часов ночи, если не больше.

Не теряя времени, Сирра пошла назад.

Но куда могли солдаты положить ключ? Было ли для этого какое-нибудь определенное место? Но, как ни искала Сирра, ключа нигде не было. Тогда ей пришла в голову мысль, что солдаты могли положить ключ под голову. Сирра задумалась на мгновение и решила осторожно поискать ключ под головами солдат.

Они тихонько подошла к постели одного из солдат и опустилась на колени.

Скоро она убедилась, что у этого солдата ни под головой, ни в руках, ни в карманах ключа нет.

Но могло быть, что ключ находится у другого солдата.

Подойдя ко второму солдату, она начала свои опасные поиски. Вскоре она действительно почувствовала, что в изголовье лежит ключ. Чем ближе была она к цели тем больше увеличивалась опасность, в руке Сирры была ручка ключа, нижняя же часть его лежала под головой спящего, надо было вынуть ключ, не разбудив солдата. Сирра начала медленно тащить ключ, но как ни осторожно она это делала, спящий почувствовал, что под ним что-то шевелится, и в полусне поднял обе руки к голове.

Сирра отдернула руку, и солдат не поймал ничего, но теперь стало еще труднее достать ключ, так как спящий положил руки под голову, как раз на то место, где лежал ключ.

Тогда Сирра решилась и быстро выдернула ключ, а сама присела.

-- Что такое? -- вскричал, проснувшись солдат. -- Чего тебе, Махмуд? Что?.. Что?..

-- Что такое? -- спросил, проснувшись, Махмуд.

-- Ты меня толкал, Махмуд?

-- Тебя? Тебе, верно, приснилось!

Сулейман, тот, у которого Сирра выдернула ключ, чувствовал, что голова у него еще тяжелая, и снова опустился на солому так же, как и его товарищ, чтобы продолжить прерванный сон.

Теперь ключ был найден, но надо было подождать еще несколько минут, пока солдаты снова крепко заснут.

Наконец послышалось ровное дыхание солдат. Наступила благоприятная для бегства минута, Сирра поспешно проскользнула в коридор, держа в руках ключ. Вдруг ей послышался как будто сигнал, какие даются в Константинополе в случае пожара. Сирра остановилась, чтобы прислушаться, но в коридоре не было ни одного окна, так что всякий шум снаружи был в нем меньше слышен, чем в караульных с окнами, где спали солдаты.

Тем не менее Сирра не ошиблась, она слышала пожарный сигнал. Внизу в башне уже поднялся шум. Сирра надеялась, что в общей суматохе ей будет легче ускользнуть, но едва успела она вложить ключ, как услышала шаги солдат. Она не успела открыть дверь и, оставив ключ в замке, спряталась за выступом стены.

-- У тебя ключ? -- раздался голос одного из солдат.

-- Нет, он, должно быть, у тебя, -- отвечал другой.

-- Ты, может быть, думаешь, что я пьян и ничего не помню? -- с гневом вскричал Махмуд. -- Ты взял ключ, когда мы ложились, и положил его под голову.

Сулейман, казалось, вспомнил.

-- Да, ты прав! -- вскричал он. -- Я теперь припоминаю, что положил его вчера под голову... Но ключа нет, Махмуд!

-- В таком случае мы не можем выйти! Беда, если мы не поспеем вовремя к смене.

Уже начало рассветать, и, судя по сигналу, пожар должен был быть в Пере.

В эту минуту Махмуд взглянул на дверь и увидел, что ключ находится в замке.

-- Клянусь бородой пророка! -- вскричал он. -- Здесь что-то нечисто! Это невозможно!..

-- Что с тобой? -- спросил Сулейман.

-- Ключ торчит в замке! -- отвечал с испугом Махмуд.

-- Тем лучше! Отворяй скорее!

-- А между тем я сам, своими руками, вынул его вечером!

-- Если бы ты его вынул, так он не мог бы быть теперь здесь.

Махмуд покачал головой, тогда как Сулейман поспешно подошел к двери и, отворив ее, стал прислушиваться.

Вскоре снизу пришел начальник караула проверить, стоят ли на своих постах часовые. Им просто повезло, что они вовремя успели найти ключ.

Что касается Сирры, то она со страхом сидела в своем углу, видя, что делается все светлее и что скоро бегство ее будет раскрыто по обрывку веревки, свисавшему из ее окна. Вся надежда Сирры была теперь на смену всех часовых в пять часов.

Минуты казались ей часами, и она каждое мгновение боялась услышать, что бегство ее открыто.

Пожар, казалось, был невелик, потому что сигналы скоро смолкли.

Наконец наступило время смены.

Махмуд и Сулейман спустились вниз, чтобы вместо себя послать других.

Этой минутой, когда коридор был пуст, а дверь открыта, Сирра воспользовалась, чтобы сбежать вниз. Внизу в это время также не было часовых. Неслышно, как тень, добралась Сирра до двери, как вдруг услышала громкие шаги и голоса двоих разговаривавших, показавшиеся ей знакомыми.

Это были Махмуд и Сулейман. Первый нес в руках кружку, которую они взяли наверху.

-- Пуста! -- кричал Махмуд и с таким азартом сунул кружку в лицо Сулейману, что чуть не выбил ему зубы. -- И ты еще хочешь меня уверить...

-- Я говорю тебе, -- перебил Сулейман, -- что отлично помню, что кружка была до половины наполнена кофе, и никто, кроме тебя, не мог выпить его. Я тебя знаю, ты вечно так делаешь...

-- Что такое? -- с гневом вскричал Махмуд. -- Ты хочешь уверить меня, что я выпил кофе?!

Сирра невольно улыбалась, слыша этот разговор. Голоса солдат замолкли в отдалении, но, очевидно, им не суждено было решить, кто из них выпил кофе.

Тогда Сирра быстро проскользнула в широко открытую дверь.

Наконец-то она на свободе!

Уже начался день, и Сирра из полутемного коридора очутилась под ярким солнечным светом.

Перед башней было большое оживление: возвращались отряды, посланные на пожар.

Ворота со двора была открыты, и Сирра воспользовалась этим, чтобы выбраться на свободу. В одно мгновение она скрылась в лабиринте узких улиц, окружавших башню сераскириата.


## XXVII. Снова вместе


Возвратимся снова к той ночи, которая предшествовала казни Гассана.

В то время, как Будимир занялся приготовлением к казни, по боковой улице ехал всадник. Выехав на площадь, он остановил свою лошадь, посмотрел на приготовления Будимира и медленно подъехал к нему.

-- Будимир, -- сказал он печально.

Черкес повернулся к всаднику и, казалось, узнал его при бледном свете луны.

-- Это ты, благородный Сади-паша, -- сказал он, -- зачем ты меня зовешь?

-- Ты ставишь виселицу?

-- Да, господин, для Гассана-бея!

-- Ты был у него? Он, верно, сомневается в верности своих друзей, но скажи ему завтра, перед его смертью, что, несмотря на его поступок, Сади не забыл и не бросил его, -- сказал Сади палачу, -- скажи ему, что Сади-пашу изгнали!

-- Тебя, благородный паша, тебя изгнали?

-- Передай это несчастному Гассану-бею!

-- Я охотно исполнил бы твое приказание, благородный паша, но я не могу этого сделать!

-- Что это значит? Разве не ты будешь исполнять казнь?

-- Я, благородный паша, и все-таки я не могу исполнить твоего приказания. Гассана-бея нет больше в живых!

-- Гассана нет в живых... Благодарю тебя за это известие, -- с волнением сказал Сади, -- я, по крайней мере, уеду с мыслью, что он избежал позора!

-- Молчи, благородный паша, никто не знает и не должен знать об этом!

-- Понимаю! Перед народом хотят разыграть комедию, -- сказал Сади, -- еще раз благодарю тебя за известие, Будимир. Ты можешь сказать, что хоть раз сделал добро в жизни.

Сказав это, Сади пришпорил коня.

-- Будь счастлив! -- закричал ему вслед Будимир, когда Сади скрылся в темноте.

Сади поехал к Адрнанопольским воротам и добрался до них, когда было уже далеко за полночь.

Выехав за ворота, он вдруг увидел перед собой человека в зеленой арабской повязке.

-- Сади-паша! -- раздался глухой голос.

Это был Золотая Маска. Сади ясно различил блестящую золотую повязку, сверкавшую на лбу незнакомца.

-- Я здесь! -- вскричал Сади.

-- Возвращайся назад! Не езди дальше по этой дороге! -- продолжал Золотая Маска.

-- Ты призвал меня сюда, чтобы указать мне мой путь!

-- Ты должен ехать в Адрианополь, чтобы найти Рецию, дочь Альманзора.

-- Почему ты не позволил мне ехать по железной дороге? Теперь бы я уже ехал.

-- Ты не должен ехать по железной дороге!

-- А теперь говоришь, что и по этой дороге я не должен ехать дальше, -- сказал Сади.

-- Эта дорога привела бы тебя к смерти!

-- Я не трус. Так я должен был здесь умереть?

-- От руки убийцы, Сади-паша! -- отвечал глухой голос Золотой Маски. -- Возвращайся, здесь ждет тебя пуля убийцы.

-- Ты говоришь, что я должен снова найти Рецию в Адрианополе. Эта дорога ведет туда, но я не должен по ней ехать точно так же, как и по железной дороге... Как же я могу достичь цели, говори?

-- Возвращайся обратно в город, поезжай в Скутари и найди там корабль "Рыба Ионы", который в эту ночь выходит в море.

-- Но я хочу ехать в Адрианополь!

-- Корабль идет в Родосто, там ты сойдешь на берег, -- продолжал Золотая Маска. -- Там найди капитана Хиссара, который несколько недель тому назад вернулся на своем пароходе в Родосто и живет там, затем поезжай из Родосто в Адрианополь.

-- А как я найду там Рецию? -- спросил Сади, но Золотая Маска уже исчез во мраке, не дав ответа на последний вопрос Сади.

Сади вдруг очутился один на уединенной дороге. Он повернул лошадь и поскакал обратно в город. Дома он отдал лошадь слуге и отправился на указанный ему корабль.

Придя на берег, он велел лодочнику везти себя на "Рыбу Ионы".

Когда Сади поднялся на корабль, хозяин его, он же и капитан, с удивлением подошел к нему.

-- Ты едешь в Родосто, капитан? -- спросил Сади.

-- Да, и ветер такой попутный, что мы выходим в море сегодня же ночью, -- отвечал капитан.

-- Возьмешь меня с собой?

-- Охотно!

-- Я заплачу, сколько хочешь!

-- Я возьму с тебя обычную плату, но я должен энать, кто ты. Извини меня, но прежде всего я должен узнать твое имя.

-- Хорошо, ты узнаешь мое имя, -- сказал Сади, поворачиваясь так, что лунный свет упал ему прямо на лицо.

-- Что я вижу... Неужели может быть такое сходство? -- с удивлением вскричал тогда капитан. -- Ты как две капли воды похож на благородного Сади-пашу.

-- Это я и есть.

-- Ты Сади-паша? Какая мне выпала честь!

-- Так ты возьмешь меня пассажиром? -- снова спросил Сади.

-- Ты оказываешь мне честь, благородный паша. Да будет благословен этот день! -- отвечал капитан и хотел передать своему экипажу, кто едет на его судне.

Но Сади запретил ему это.

-- Возьми деньги, -- сказал он, -- и выходи скорее в море, мне надо срочно быть в Родосто.

Но капитан не хотел брать денег. Тогда Сади велел разделить их среди матросов.

Через полчаса судно оставило гавань. Капитан приказал поставить все паруса, и корабль быстро понесся по волнам.

Вечером следующего дня корабль входил уже в гавань в Родосто. Сади поблагодарил капитана и оставил корабль.

На берегу он справился о капитане Хиссаре. Ему ответили, что капитан уехал утром в Стамбул, но вернется на следующий день. Тогда Сади решил не ждать Хиссара, а сейчас же отправиться в Адрианополь.

Он купил лошадь и поехал по дороге в Адрнанополь.

Но где ему искать Рецию?

Сади на мгновение остановил лошадь...

В эту минуту он увидал в отдалении небольшую группу, при виде которой его охватило какое-то предчувствие.

На красивой лошади сидела, закрытая покрывалом, женщина, и какой-то внутренний голос говорил Сади, что это Реция.

Ведя лошадь под уздцы, впереди шел Золотая Маска, на некотором отдалении за ним следовали еще Золотые Маски.

Вдруг всадница, казалось, тоже заметила Сади, и все сомнения исчезли, так как она всплеснула руками и протянула их вперед, как бы навстречу всаднику.

Сади соскочил с лошади и бросился навстречу своей возлюбленной Реции, которая также сошла с лошади, чтобы со слезами обнять своего Сади.

-- Наконец-то я снова нашел тебя! -- вскричал Сади, заключая возлюбленную в объятия.

-- Ты спрашиваешь меня, почему я так неожиданно исчезла? -- говорила Реция. -- Прости меня, что я так поступила! И я знаю, что ты простишь меня, когда все узнаешь. Золотая Маска явился и взял меня, чтобы устроить мне свидание с отцом.

-- С твоим отцом Альманзором? -- с удивлением спросил Сади.

-- Да, Сади, с ним. Он еще был жив!

-- О, дай мне увидеть этого благородного старца!

-- Ты опоздал, мой возлюбленный. Час тому назад мы похоронили его.

-- Но ты... Успела ли ты, чтобы увидеть того, кого считала давно умершим?

-- Благодаря поспешности, с которой меня везли Золотые Маски, я успела вовремя. Потому-то я так неожиданно и оставила тебя, не простясь. В первую минуту я сама не знала, куда везут меня.

-- Твой отец был жив, а ты считала его умершим!

Тогда Реция рассказала все, что передал ей Альманзор.

-- Он благословил меня и тебе тоже прислал благословение, мой возлюбленный, -- закончила Реция свой рассказ. -- Он спокойно отошел в вечность, так как знал, что оставляет меня под твоей защитой. Он любил и уважал тебя, мой дорогой Сади.

-- И за свое человеколюбие этот человек должен был заплатить жизнью! Это так тяжело для меня, Реция, что мне еще больше хочется оставить эту неблагодарную страну.

Реция бросилась на шею к своему супругу.

-- Не будем больше оставаться здесь, мой дорогой Сади, нам никогда не найти в Турции истинного спокойствия, мы слишком много страдали здесь! Прощаясь, отец просил меня, чтобы мы оставили страну, с которой ничто нас больше не связывает.

-- Твое желание исполнилось раньше, чем ты его выразила, -- отвечал Сади, -- я изгнан!

-- Ты -- изгнан? -- переспросила Реция, как бы будучи не в состоянии поверить в это. -- Но утешься, Сади, может быть, скоро наступит час возмездия для тех, кто так поступил с тобой. Кто знает, может быть, их часы уже сочтены! Что касается нас, то покинем эту страну, в которой погиб мой отец, в которой ты испытал одну только неблагодарность. Мне легко расстаться с ней!

-- Но вернемся еще раз в Стамбул, надо еще раз попытаться найти нашего пропавшего сына, -- сказал Сади.

-- И Сирру, -- добавила Реция.

С наступлением ночи снова соединившиеся супруги отправились обратно в Родосто. Из Золотых Масок после появления Сади двое исчезли, а один остался, чтобы напомнить Сади не забыть найти в Родосто капитана Хиссара, затем и он оставил их.

Но оказалось, что им не суждено было увидеть капитана, так как он снова уехал в Стамбул, куда Сади решил тоже отправиться.

В первый же день по приезде Сади и Реции в Константинополь, вечером, когда они сидели в одной из комнат своего дома, строя различные планы на будущее, в дверь кто-то постучал.

Реция с удивлением встала. Кто бы это мог быть?

Она открыла дверь.

Навстречу ей появился Золотая Маска.

Рения низко поклонилась и отошла к Сади.

Золотая Маска вынул кожаную сумку и подал ее дочери Альманзора.

-- Мудрый мулла Кониара посылает тебе документы относительно твоего наследства, -- раздался глухой голос Золотой Маски.

-- Благодарю тебя, -- отвечала Реция, беря сумку.

-- Позволь мне задать тебе один вопрос, -- обратился Сади к Золотой Маске. -- Знаешь ли ты, какая связь между мной и капитаном Хиссаром?

-- А ты его еще не нашел?

-- Я не нашел его в Родосто.

-- В таком случае ты все узнаешь потом! -- сказал Золотая Маска и удалился.

Когда Реция открыла сумку, то обнаружила в ней бумаги английского банка, где лежали деньги ее отца.


## XXVIII. Капитан Хиссар


Садовница принцессы Рошаны Амина поливала цветы, как вдруг с испугом увидела перед собой какое-то странное существо.

Это была Сирра, несколько дней тому назад счастливо бежавшая из башни сераскириата и теперь пробравшаяся во дворец принцессы.

Сирра сделала знак садовнице подойти ближе, но та хотела бежать.

-- Останься, -- раздался ангельский голос Сирры, -- я такой же человек, как и ты, я -- девушка!

-- Что тебе здесь надо? -- спросила Амина, едва подавляя свой страх.

-- Тебя!

-- Меня? Разве ты меня знаешь?

-- Я знаю, что ты -- садовница принцессы Рошаны и что тебе был поручен ребенок, маленький мальчик! Принцесса во дворце?

-- Нет, она теперь живет в летнем дворце.

-- А Эсма здесь?

-- Нет, она тоже там. Но что ты знаешь про ребенка?

-- Слуги принцессы украли его у меня.

-- Украли у тебя?

-- Он был поручен мне! Бедное дитя! Где оно? Я хочу видеть его! Я была у тебя в доме, но не видела ребенка.

-- Бедного мальчика уже нет у меня! -- отвечала Амина.

-- Н давно его нет у тебя? -- спросила Сирра.

-- Разве ты не знаешь? Принцесса приказала его убить!

-- Принцесса? Маленького Сади?

-- Она приказала Эсме убить его, и я должна была отдать его, должна! Ах, как это было для меня тяжело, я не могу тебе сказать, но я не могла ничего сделать!

-- И Эсма убила ребенка?

-- Она должна была утопить его!

-- И она это сделала?

-- Умеешь ли ты молчать?

-- Я ничего не выдам, только скажи мне правду.

-- Я вижу, что ты также любишь бедного ребенка! Эсма не утопила ребенка, а отнесла его на берег и там положила в лодку, которую отвязала от берега!

-- Отвязала? И пустила в море?

-- Никто не знает о нем ничего больше! Ах, по всей вероятности, он погиб! Вечером была сильная буря! Когда Эсма созналась мне, что она сделала, я бросилась к башне Леандра, куда течение должно было отнести лодку.

-- Это было очень умно! Но нашла ли ты лодку?

-- Мы очень бедны, но для ребенка я пожертвовала бы последним. У меня был серебряный амулет, наследство моей матери, и я обещала его одному лодочнику, а он обещал мне караулить лодку с ребенком и поймать, как только она покажется. Ветер и дождь были ужасны, на воде было темно, но от моих глаз не могло ничто укрыться! С каким страхом глядела я на волны! Вдруг лодочник указал на лодку, которая была не дальше чем в двадцати саженях от берега. Аллах! Что я увидела! Сквозь шум бури был слышен плачущий детский голос! В лодке, держась за борт, сидел маленький мальчик и плакал, как бы понимая опасность, которой подвергался. Никто не слышал голоса ребенка, кроме меня и стоявшего рядом каикджи. У меня сердце перестало биться от страха, когда я увидела ребенка...

-- Говори скорее! Что случилось? -- вскричала Сирра.

-- Я вскочила в лодку, каикджи не хотел следовать за мной, говоря, что ребенка нельзя спасти, что мы только погибнем вместе с ним. Но меня ничто не могло остановить! Наконец каикджи уступил моим просьбам и отвязал лодку. Волны так и подбрасывали маленькую лодочку, мне казалось, что настал наш последний час. Но я должна была спасти ребенка! Ветер быстро нес лодку, в которой был ребенок, а течение было так сильно, что лодочник не мог грести! Лодка не подчинялась рулю.

-- И ты не догнала лодку с ребенком?

-- Мы еще видели его, когда нас отнесло уже далеко от башни Леандра. Вдали был виден большой корабль. Каикджи упал на дно лодки и стал молиться. Я поняла, что догнать лодку с ребенком невозможно, я видела еще раз, как мелькнула вдали беленькая рубашка мальчика, затем все исчезло...

-- Ты думаешь, что лодка потонула?

-- Я больше ничего не видела! Я больше ничего не знаю! Лодочник снова схватился за весла и начал бороться с ветром и течением, иначе нас тоже унесло бы в открытое море. Наконец каикджи, который греб с силой отчаяния, удалось пристать к берегу.

-- А бедный ребенок уплыл в открытое море?

-- Он, наверное, нашел смерть в волнах. Часто по ночам мне слышится его жалобный голос, и я не нахожу себе места.

-- Горе той, которая явилась причиной смерти невинного ребенка, -- сказала Сирра.

-- Молчи! Что ты можешь сделать? -- сказала садовница, с испугом оглядываясь кругом. -- Если кто-нибудь услышит тебя, мы обе погибли!

-- Я не боюсь, Амина. Принцесса не уйдет от наказания! Итак, он умер! -- печально сказала Сирра, и глаза ее наполнились слезами. Машинально, сама того не замечая, вышла она на берег, около которого потонул бедный ребенок.

Вблизи стояло несколько кораблей, готовившихся к отплытию. Издали быстро приближался красивый корабль.

Сирра могла ясно различить стоявшего на мостике капитана, даже могла сосчитать количество матросов. Ей казалось, что она как будто должна стоять на берегу и ждать, не получит ли какого-нибудь известия о ребенке.

Между тем корабль подошел совсем близко и спустил паруса, чтобы осторожно войти в гавань и затем бросить якорь у берега.

На корабле играл маленький, легко одетый по случаю сильной жары ребенок. Сирра невольно вздрогнула при виде его.

Корабль быстро проплыл мимо, и Сирра не могла следовать за ним.

Тем не менее она не могла забыть ребенка; хотя, конечно, у капитана могло быть свое семейство, но Сирра решила сама убедиться в этом.

Она подошла к группе матросов, стоявших на берегу, чтобы расспросить их про корабль, прошедший мимо, но матросы начали насмехаться над ее безобразным видом, только один из них, у которого была сестра-урод, почувствовал сострадание к несчастной Сирре и обратился к ней с вопросом, что ей надо.

-- Видел ли ты корабль, который сейчас проплыл мимо? -- сказала Сирра.

-- Ты спрашиваешь про бриг из Родосто?

-- Я спрашиваю про корабль, который сейчас вошел в гавань.

-- Это бриг капитана Хиссара из Родосто.

-- Так, значит, капитана зовут Хиссар?

-- А его корабль "Хассабалах".

-- Ты знаешь капитана?

-- Я служил прежде у его брата.

-- Женат ли Хиссар и возит ли он на корабле свое семейство? -- спросила Сирра.

-- Нет, Хиссар живет один, он не любит женщин.

Сирра вздрогнула: если у капитана нет семейства, то как попал к нему на корабль ребенок?

-- Благодарю тебя за эти сведения! -- сказала она и твердо решила разыскать капитана Хиссара, что было легко сделать теперь, когда она знала название судна и имя капитана. Какой-то внутренний голос говорил ей, что ребенок на корабле имеет для нее большое значение.

Был уже вечер, когда Сирра добралась до того места, где останавливались прибывшие корабли, но сколько она ни расспрашивала, никто не мог указать ей брига "Хассабалах".

Тогда она села в лодку и велела разыскать бриг, так как обыкновенно лодочники знали все суда.

-- Суда из Родосто все останавливаются по ту сторону, у большого моста, -- сказал каикджи.

-- Так вези меня туда!

Лодка поплыла, и вскоре они подъехали к мосту через Золотой Рог, соединяющему Стамбул с Галатой и Перой.

Каикджи обратился с расспросами, где стоит "Хассабалах" из Родосто, и ему указали место, где остановился бриг, и скоро Сирра поднималась на его палубу.

Матросы были, наверное, отпущены на берег, потому что на палубе были только капитан Хиссар и рулевой.

Хиссар с удивлением и плохо скрываемым неудовольствием смотрел на появившееся на палубе уродливое существо. Что касается рулевого, то, казалось, он принял Сирру за какое-то явление с того света, но капитан Хиссар не верил в привидения, а потому прямо пошел навстречу Сирре.

-- Кто ты? -- спросил он.

-- Люди зовут меня Черным гномом, капитан Хиссар, но я человек, как и все, -- отвечала Сирра.

-- Откуда ты меня знаешь? -- спросил с удивлением капитан Хиссар, пристально глядя на уродливое создание и думая, что несчастная просит милостыню.

-- Ты -- Хиссар, капитан брига из Родосто под названием "Хассабалах", не так ли? -- продолжала Сирра.

Хиссар, сделавший хороший рейс, почувствовал сострадание к несчастной, хотя часто бывал резок и груб. Но под этой резкостью скрывалось доброе сердце. Он вынул несколько пиастров и подал Черному гному.

Сирра отрицательно покачала головой.

-- Я не прошу милостыни, капитан, оставь у себя деньги, они нужнее тебе, чем мне, -- сказала она. -- Я пришла спросить тебя, нет ли у тебя на корабле ребенка?

-- Ребенка? Да, есть!

-- Маленький мальчик?

-- Да, мальчик!

-- Это твой сын, капитан?

-- Почему ты об этом спрашиваешь?

-- Я ищу одного ребенка!

-- Ты ищешь ребенка? Не думаю, чтобы ты могла произвести на свет дитя!

Эти слова были резки, почти грубы.

-- Я ищу не моего ребенка, но на мое попечение был отдан один маленький мальчик, которого у меня украли несколько недель тому назад.

-- Почему же ты думаешь, что находившийся у меня ребенок именно тот, которого ты ищешь? -- спросил Хиссар.

-- Я сейчас объясню тебе это, капитан. Та, которая из ненависти велела украсть ребенка, приказала своей прислужнице убить его. Но прислужница была не в состоянии убить ребенка, а спасти его не могла, и поэтому положила его в лодку, которую отвязала от берега.

-- В лодку?

-- Да, капитан! Она поручила Аллаху жизнь ребенка.

-- А когда это было?

-- Несколько недель тому назад, в одну бурную ночь!

-- Хм! Это похоже! -- пробормотал капитан.

-- Как... Говори... Сжалься, капитан...

-- В одну бурную ночь я спас ребенка из лодки, плывшей ио течению в открытое море!

-- Ты спас его! -- вскричала Сирра и упала на колени от радости и волнения. -- О, Аллах добр и сострадателен! Ты спас ребенка!

-- В одну бурную ночь, когда мы, как сегодня, подходили к Стамбулу, рулевой увидел на некотором расстоянии лодку, в которой было что-то белое...

-- Это так! Это был ребенок Реции!

-- Вместе с тем мы услышали жалобный детский голос, -- продолжал Хиссар, -- но мы сами были в опасности, и матросы не хотели и слышать о ребенке в лодке. Тогда я сам сел в лодку, счастливо добрался до ребенка, схватил его и перетащил к себе в лодку, и наконец, хотя и с опасностью для жизни, добрался обратно до своего "Хассабалаха". Я взял ребенка на руки, и он со страхом прижался ко мне, затем я перенес его к себе в каюту.

-- Благодарю тебя! Благодарю за его спасение!

-- Я накормил ребенка и уложил в постель, укрыв потеплее, и он быстро и крепко заснул, -- продолжал Хиссар. -- Буря скоро прекратилась, и мы счастливо вошли в гавань. На другой день я стал наводить справки о мальчике, но пока мы здесь стояли, никто не являлся за ребенком, и мальчик поневоле остался у меня!

-- Теперь ты избавишься от него, капитан, и, кроме того, получишь богатое вознаграждение!

-- Но теперь мы с рулевым уже привыкли к ребенку и полюбили его!

Старик рулевой кивнул головой.

-- Нельзя же было дать ему умереть с голоду, -- сказал он.

-- Это большое счастье, что ребенок здесь! -- сказала Сирра. -- Где он у тебя, капитан?

-- Он спит на моей постели!

-- Слава и благодарение Аллаху, -- продолжала Сирра, растроганная до слез, -- но также и вам, потому что без вашей помощи и заботы ребенка не было бы в живых. Завтра я приведу к тебе тех, кому принадлежит ребенок!

Казалось, что это не особенно понравилось капитану.

-- Почему они раньше не думали об этом, -- сказал он, -- а дали мне время привыкнуть к ребенку?

-- Тебе, как человеку одинокому, ребенок принесет много хлопот, -- сказала Сирра.

-- Хлопот? Мальчик не беспокоит меня, я с удовольствием держу его у себя! -- возразил Хиссар.

-- Но подумай о бедных родителях, капитан, которые уже давно печалятся о сыне, -- сказала Сирра, -- подумай о горе матери, которая лишилась своего сокровища, и о печали отца, ищущего своего ребенка! Всякая радость исчезла для них до тех пор, пока они не найдут свое дитя.

-- Это так, но им следовало бы раньше позаботиться о нем. Кто отец?

-- Благородный Сади-паша!

-- Сади-паша? Бывший великий визирь при Абдул-Азисе?

-- Он самый! И его супруга Реция, дочь Альманзора, мать! Завтра они придут сюда, -- закончила Сирра свой разговор.

С наступлением ночи Сирра поспешила в дом Сади.

Сади и Реция несколько часов тому назад вернулись в Стамбул и сидели еще вместе, когда вошла Сирра.

Реция с распростертыми объятиями встретила Сирру, и сам Сади был рад, видя несчастную на свободе.

Прежде всего Сирра вынуждена была рассказать все, что с ней произошло, затем она узнала, что Сади и Реция оставляют Стамбул и хотят взять ее с собой.

-- Об этом мы еще поговорим, -- сказала Сирра, -- прежде всего я должна сообщить вам радостную весть, я снова нашла маленького Сади.

-- Мое дитя! -- вскричала Реция в неописуемой радости. -- Где он?

-- Завтра рано утром я отведу вас к капитану Хиссару!

-- Хиссар? Это же то имя, которое называл мне Золотая Маска, -- вскричал Сади. -- Он спас маленького Сади! Он на корабле у Хиссара!

Реция обнимала и целовала Сирру, затем со слезами радости бросилась в объятия Сади.

На следующее утро все трое отправились на бриг капитана Хиссара. Мальчик был еще внизу в каюте. Когда Реция и Сирра вошли в каюту и назвали Сади по имени, то мальчик с криком радости протянул к ним ручонки.

Большего доказательства, что Реция -- мать мальчика, нельзя было и требовать, и даже капитан Хиссар был взволнован при виде этого трогательного свидания матери с сыном.

-- Я очень рад, что мальчик снова нашел своих родителей, -- сказал он и решительно отказался от всякого вознаграждения, -- я только исполнил долг порядочного человека, за деньги я бы этого не сделал!

Реция и Сади горячо поблагодарили капитана и, оставив корабль, вернулись домой.


## XXIX. Таинственное путешествие


-- Заклинаю вас, сохраните мне жизнь! -- молил Лаццаро двух незнакомцев, в которых по их костюму можно было узнать Золотых Масок. Казалось, что, попав в руки Золотых Масок, Лаццаро совершенно изменился. -- Умоляю вас, сохраните мне жизнь!

Золотые Маски не отвечали. Они молча вели грека, руки которого были связаны на спине, а голова закутана платком.

-- Сжальтесь! -- продолжал Лаццаро. -- Дайте мне только несколько дней! Отпустите меня! Дайте мне еще несколько дней срока!

Грека привели на площадь, где снова собрался суд семи Масок.

-- Я сознаюсь в своей виновности! Я раскаиваюсь в своих поступках! Дайте мне еще короткий срок, я ни о чем больше не прошу...

В эту минуту покрывало упало с головы грека...

Лаццаро, дрожа, упал на колени, взор его с ужасом остановился на эшафоте.

Этот ужасный вид, освещенный лунным светом, отнял у грека последние силы и твердость! Он был не в состоянии вымолвить ни слова.

-- Грек Лаццаро! -- раздался голос председателя. -- Настал последний час твоей жизни среди людей! Ты получишь наказание за свои бесчисленные преступления! Человечество не будет больше страдать от твоей злобы и подлости! Молись!

-- Сжальтесь! -- вскричал Лаццаро, зубы которого от страха стучали так сильно, что он едва был в состоянии говорить. -- Сжальтесь! Не дайте мне умереть! Я стал лучше! Я раскаиваюсь в том, что совершил!

-- Молись! -- повторил прежний голос.

-- Вы хотите убить меня... Убить... -- вскричал Лаццаро. -- Дайте мне возможность жить! Я буду служить вам!

-- В третий раз говорю тебе: молись! Час твоего наказания пробил! -- снова сказал председатель.

Трус Лаццаро хотел молиться, но, казалось, не мог найти слов для молитвы. В короткий промежуток, предшествовавший казни, Лаццаро сто раз перенес смерть! Страх его был ужасен.

Мулла Кониара сделал знак.

В то же мгновение на голову Ланцаро было наброшено покрывало.

Его крик замер... Ему казалось, что он чувствует на шее холодное железо... перестает жить... что приговор над ним исполнен, голова и руки его повисли, как у мертвого...

А между тем меч не опускался над его головой. Покрывало, которое набросили на голову Лаццаро, по всей вероятности, было пропитано каким-то особым составом, потому что когда грека подняли с эшафота, он только казался мертвым.

На этот раз кровь была точно так же не пролита, как и во время мнимой казни Мансура.

По знаку председателя грека подняли и понесли, не открывая головы. Около развалин стояла карета, Золотые Маски внесли в нее Лаццаро и сели сами, затем карета поехали к морю.

На набережной их ожидала большая лодка. Золотые Маски вынесли бесчувственного грека из кареты и внесли в лодку, не сказав ни слова трем гребцам, находившимся в ней.

Лодка не походила с виду на обыкновенный каик Константинополя, а, по всей вероятности, принадлежала какому-нибудь судну, стоявшему на якоре в гавани.

Гребцы начали грести прямо к одному из таких кораблей, подъехав к которому, Золотые Маски внесли грека на палубу, откуда перенесли его в совершенно темную каюту, затем заперли дверь и молча поднялись на палубу, а потом так же молча оставили корабль и, сев обратно в лодку, исчезли во мраке.

По всей вероятности, капитан корабля принадлежал к союзу Золотых Масок нли обязан был служить им и, наверное, служил уже давно, потому что между ним и Золотыми Масками не было надобности ни в каких объяснениях.

Корабль оставил Константинополь и направился на юг, в Средиземное море. Лаццаро лежал в крошечной темной каюте, где в небольшой впадине в стене на расстоянии его руки стояла кружка с водой и лежал кусок хлеба.

Когда наконец после долгого обморока Лаццаро пришел в себя, он не знал, ни что с ним произошло, ни где он находится.

Он не знал также, сколько времени он пробыл без чувств... Впрочем, он даже не скоро собрался с мыслями... Сначала ему показалось, что он очнулся уже на том свете.

Затем он стал ощупывать себя в темноте, сорвал с головы покрывало, темнота осталась та же, но он ощупал, что голова у пего на плечах! Он стал ощупывать вокруг себя и почувствовал, что лежит на жестком матрасе и накрыт чем-то шерстяным.

Он вышел из своего полубессознательного состояния только тогда, когда в двери открылось небольшое отверстие и через него мелькнул слабый свет, при котором он мог хотя бы несколько оглядеться, и с жадностью накинулся на еду, так как чувствовал сильный голод.

Теперь он знал, где он, -- он плыл в каюте корабля! Он все яснее слышал шум волн, и этот шум вместе со скрипом снастей говорил ему об этом.

Но он еще не видел и не слышал никакого человеческого существа. Но пища и питье, возобновлявшиеся каждый день, доказывали, что он не один. Но, вероятно, еда приносилась ему во время сна, потому он ни разу не видел, как это делается.

Куда его везли? Как попал он на корабль? Что должно было с ним произойти? Как избежал он смерти там, на площади? Или, может быть, Золотые Маски довольствовались тем, что подвергли его мукам страха перед смертью?

Лаццаро пробовал выйти из каюты, но дверь была крепко заперта и не поддавалась его усилиям. Он постучал -- никто не отвечал.

Что предстояло ему в будущем? Этот вопрос не давал ему ни минуты покоя, пока в один из последующих дней корабль не подвергся такой качке, что ему казалось будто он умирает, и его мучения были так ужасны, что он готов был сам лишить себя жизни, если бы у него под рукой было какое-нибудь оружие.

Морская болезнь так мучила Лаццаро, что он лежал, как труп, и все-таки не умирал.

Грек уже ничего не чувствовал, когда корабль остановился наконец в гавани Александрии, ему все еще казалось, что его кидает из стороны в сторону. Полное равнодушие чувствовал он ко всему.

В это время на корабле снова появились, как и прежде, Золотые Маски.

Капитан почтительно поклонился им, не говоря ни слова. На берегу их ждали верблюд и два осла.

Золотые Маски сошли вниз, отворили дверь в каюту, где лежал Лаццаро, и, подняв его, закутали в плащ и перенесли на верблюда. Один из Золотых Масок вел верблюда на веревке, другой шел рядом с верблюдом Таким образом все шествие направилось в Каир. В самое жаркое время они остановились, чтобы дать отдохнуть верблюду, а вечером снова двинулись в путь и к утру уже были в Каире.

Тут они не остановились ни на минуту, а, пройдя через город, остановились на расстоянии в четверть часа от него, в небольшой пальмовой роще.

Нигде пальмы не бывают такими роскошными, как в Египте. Роща, в которой остановились Золотые Маски с Лаццаро, представляла собой земной рай.

Один из Золотых Масок удалился и оставил другого с полубесчувственным Лаццаро и верблюдом.

К вечеру он вернулся, и все они снова отправились в путь, направляясь к берегам Нила. На берегу их ждала лодка, приспособленная для дальнего пути и снабженная для этого всем необходимым. Два гребца-негра ждали в ней, а третий негр стоял на берегу, чтобы взять животных, на которых они приехали. Над кормой лодки было натянуто белое полотно, и тут же лежали провизия, оружие и была устроена маленькая кухня.

Золотые Маски перенесли Лаццаро, снова начинавшего приходить в себя, в лодку, затем передали бывшему на берегу негру верблюда и ослов.

Золотые Маски снова не обменялись ни одним словом ни с негром, взявшим животных, ни с гребцами, казалось, что все делалось по заранее отданному приказанию.

На вопросы Лаццаро Золотые Маски тоже не отвечали, как будто не слышали их, и обращались с ним, как с мертвым. Они положили его под полотняный навес, и сами сели невдалеке, тогда как негры оттолкнули лодку и поплыли вверх по течению.

Продвигаться вперед было нелегко, так как не было ни малейшего ветра, и приходилось все время идти на веслах, по сильные негры, казалось, привыкли к такой работе, так что лодка плыла достаточно быстро.

Между тем, оправившись от морской болезни, Лаццаро начал мучиться неизвестностью. Куда его везут? Он не знал, что с ним будет, он даже не знал, где он.

Тогда он решил, что расспросит негров, когда Золотые Маски уснут. Он надеялся, что, может быть, ему даже удастся упросить гребцов приблизиться к берегу, чтобы он мог оставить лодку и избавиться от власти Золотых Масок, намерения которых были ему неизвестны. Почему оставили они его в живых? Почему везли его куда-то как пленника? Куда везли они его, и что предстояло ему?

Он наблюдал за всем, что происходило вокруг. Золотые Маски сидели у борта под полотняным навесом, тогда как негры продолжали неутомимо грести.

Во время полуденного зноя была сделана небольшая остановка. Лодка причалила к берегу, но Золотые Маски зорко стерегли своего пленника. Негры отправились спать в трюм, а вечером оттуда появились два новых негра, до сих пор еще не показывавшиеся. Но так как негры вообще похожи, то Лаццаро не заметил перемены и думал, что это прежние.

Когда лодка снова пустилась в путь, один из Золотых Масок взял хлеб, маис и фрукты и разделил их с товарищем, дав также часть и греку.

После этого Золотые Маски легли спать, и Лаццаро также мог последовать их примеру, но он не устал и, кроме того, его планы не давали ему покоя.

Когда он заметил, что Золотые Маски уснули, то, подождав еще около получаса, чтобы дать им покрепче уснуть, он тихонько приподнялся. Внимательно оглядев спящих, он встал и осторожно вышел из-под навеса к тому месту, где гребцы неутомимо гребли.

Он подошел к одному из негров и дотронулся до его плеча, затем поспешно поднес палец к губам в знак того, что тот должен молчать.

Негр с удивлением посмотрел на грека своими большими глазами.

-- Где мы, мой друг? -- спросил Лаццаро.

Негр поглядел в лицо Лаццаро, видимо, не понимая его.

-- Я спрашиваю тебя, в какой мы стране и по какой реке плывем?

Негр покачал головой и пробормотал несколько непонятных для грека слов.

-- Понимаешь ли ты меня? -- снова спросил Лаццаро.

Но все было напрасно. Негр не отвечал ни слова, как будто слова Лаццаро не касались его. Казалось, что им невозможно понять друг друга, но Лаццаро все-таки не терял надежды.

Он снова обратился к неграм, стараясь жестами дать им понять, что готов работать за них и что они могут передать ему весла.

Один из негров принял это предложение, и, передав Лаццаро тяжелые весла, сел перед ним на корточки. Лаццаро желал приблизиться по возможности к берегу и затем ловким прыжком выскочить из лодки, чтобы во что бы то ни стало избавиться от Золотых Масок.

Его намерение, казалось, начало удаваться ему. Лодка стала мало-помалу приближаться к берегу. Другой негр, который продолжал грести, с неудовольствием смотрел на Лаццаро, но последний, не замечая этого, продолжал преследовать свою цель, и ему удалось, наконец, настолько приблизить лодку к берегу, что ему пришлось бы проплыть всего несколько саженей.

Тогда Лаццаро поспешно кинул негру весла и хотел броситься за борт. Но негр в то же мгновение был на ногах и так сильно толкнул Лаццаро, что тот отлетел обратно в лодку и сильно ударился головой.

Негр снова опустил весла в воду, и, как ни в чем не бывало, принялся выгребать на середину реки.

Шум разбудил спавших Золотых Масок, они увидели, что Лаццаро оставил навес, и нашли его в крови на другом конце лодки.

Они сейчас же поняли в чем дело и, перенеся грека на прежнее место, перевязали его.

Удар в голову и сотрясение, им вызванное, были так сильны, что Лаццаро некоторое время был без сознания, но его сильная натура взяла верх, и он снова начал поправляться.

А маленькое судно все продвигалось вперед, вверх по Нилу, и уже вошло в пояс тропических стран.

Наконец, когда состояние Лаццаро улучшилось настолько, что он мог есть и пить и вполне пришел в сознание, цель длинного путешествия была, казалось, достигнута.

Недалеко от города Ассуана в Нубии лодка, наконец, причалила к берегу. Золотые Маски вышли из нее, и Лаццаро также должен был следовать за ними. Двое негров остались в лодке, двое других взяли оружие, и путешествие продолжалось пешком.

Негры, казалось, были здесь как у себя дома и знали заранее, куда должен отправиться маленький караван, потому что они стали во главе группы и направились к возвышенности, видневшейся вдали.

Здесь был сделан отдых во время полуденного зноя, когда же настал вечер, путешественники снова двинулись в путь.

На следующий день дорога путников шла по пустынной, обширной плоскости, и скоро их взорам предстала ужасная, бесконечная пустыня Сахара.

Лаццаро все еще не знал, куда ведет их путь и что с ним будет.

Три дня двигались они вперед по пустыне, когда же остановились на ночлег в конце третьего дня, то с одной стороны слышался рев царя зверей, а с другой доносились крики шакалов и гиен, но Лаццаро был так утомлен, что, несмотря на это, скоро заснул.

Когда наконец он проснулся, то солнце поднялось уже высоко и стояла страшная жара.

Он вскочил и дико огляделся вокруг. Где он был? Где были Золотые Маски, негры?

Вокруг него расстилалась пустыня -- он был один! Люди оставили его! Тогда все вдруг стало ему ясно! Его привели в пустыню, чтобы он окончил здесь свою жизнь! Это было исполнение смертного приговора, вынесенного ему Золотыми Масками.

Около него лежали ружье, сабля, кинжал, рожок с порохом и пулями и съестные припасы -- на первые дни или недели его снабдили всем необходимым.

Лаццаро поспешно взял саблю, засунул за пояс кинжал, повесил за спину ружье и бросился по следам, оставшимся на песке. Он надеялся еще догнать оставивших его, надеялся по их следам найти дорогу, чтобы вернуться к реке, но негры были догадливы. В скором времени следы привели его на каменистую почву, на которой не было никаких признаков присутствия здесь человека...

Напрасно искал здесь Лаццаро следы, напрасно бродил туда и сюда -- он не нашел ничего! Скоро его начала мучить жажда, и он поспешно вернулся к прежнему месту стоянки, где вместе со съестными припасами был оставлен бочонок с водой, к которой было примешано вино. Он утолил жажду и закопал в землю драгоценный напиток. Лаццаро был один среди пустыни и понимал, что ему надо хорошенько обдумать, что предпринять для спасения своей жизни.

Съестных припасов, оставленных ему, не могло хватить надолго, он должен был постараться охотой добыть свежие припасы и, кроме того, приготовиться к борьбе с дикими зверями.

Он знал теперь, что находится в пустыне Африки, он понял теперь вынесенный ему приговор!

Но все-таки грека не покидала надежда найти выход из ужасного положения, надежда выбраться из пустыни, в которую его привели Золотые Маски.

Но наказание было ужаснее, чем он думал, потому что жизнь в Сахаре была постоянной борьбой с опасностями, и Лаццаро скоро почувствовал это!

Съестные припасы быстро приходили к концу, и надо было заботиться о новых!

Напрасно Лаццаро целые дни бродил по пустыне, надеясь найти караванную дорогу или какой-нибудь оазис. Куда бы он ни шел, нигде не находилось ничего подобного.

Он с ужасом ожидал того дня, когда кончатся его съестные припасы.

Однажды вечером, гоняясь за антилопой, Лаццаро лопал в ту каменистую часть пустыни, где потерял след Золотых Масок. Бродя по ней, он неожиданно попал в небольшую долину, где росло несколько пальм. Это место показалось ему раем, и его радость еще больше возросла, когда он заметил вдали приближающегося человека.

Он уже хотел крикнуть, но вдруг голос замер у него в груди. Человек, шедший по долине, был ему знаком, грек не мог ошибиться -- это был Мансур, загорелый от солнца и с ружьем за спиной...

Лаццаро прилег, чтобы, не будучи замеченным Мансуром, наблюдать за ним. Грек не ошибся, это был действительно Мансур. У него был построен среди деревьев шалаш, и теперь он возвращался в него с охоты.

Итак, Мансур тоже был здесь! Он разделял с Лаццаро одиночество пустыни!..


## XXX. Смерть принцессы


Принцесса могла быть вполне довольна: Сади-паша был навсегда изгнан султаном! Кроме того, говорила она себе, если Сади действительно снова соединился с Рецией, чего она, впрочем, наверняка и не знала, то их счастье было навеки омрачено тем, что у них не было их ребенка, и это счастье никогда не могло вернуться, так как принцесса была уверена, что их ребенка нет в живых.

Однажды утром, когда принцесса приказала позвать к себе Эсму, ей доложили, что та неожиданно сильно заболела.

Рошана так привыкла к своей верной служанке, что была сильно раздосадована ее болезнью.

Сильная горячка лишила Эсму сознания, и в бреду она произносила дикие, бессвязные слова.

Принцесса приказала позвать к Эсме доктора, но последний выразил мало надежды на выздоровление. В те минуты, когда Эсма приходила в сознание, на нее нападал такой страх, что горячка еще больше усиливалась. Тогда она говорила о ребенке в лодке, об ужасной буре, о страхе перед принцессой и снова впадала в бред, в котором большую роль играла бурная ночь.

Наконец молодая девушка начала, казалось, поправляться, потому что в одно прекрасное утро она была вполне спокойна и совершенно пришла в сознание, но доктор покачал головой и объявил, что это улучшение обманчиво и что к вечеру больной уже не будет в живых.

Эсма тоже, казалось, чувствовала это, тем не менее она не жаловалась, а спокойно покорилась судьбе, но у нее было только одно желание: сообщить перед смертью одну вещь принцессе.

Когда принцессе донесли о последнем желании умирающей, она согласилась исполнить его и отправилась в комнату Эсмы, которую предварительно как следует проветрили.

Увидев принцессу, Эсма громко зарыдала.

-- Я не могу умереть, принцесса, не сделав тебе одного признания, -- вскричала она.

-- Признания? -- сказала Рошана, подходя к постели. -- Говори, в чем ты хочешь мне признаться?

-- Обещан простить и помиловать меня, принцесса. Сжалься над умирающей.

-- Будь спокойна, я прощу тебя. Если ты что-нибудь тайно похитила у меня, то я слишком богата, а ты достаточно наказана угрызениями совести.

-- Я ничего не похищала у тебя, повелительница, я только не исполнила одного твоего приказания!

Принцесса не подозревала, что это было за приказание.

-- Это я тоже могу простить, -- сказала она.

-- О, благодарю, благодарю тебя, повелительница! -- вскричала Эсма. -- Если ты прощаешь меня, то я умру спокойно. Мне тяжело было хранить эту тайну, но если я поступила несправедливо по отношению к тебе, то не по отношению к несчастному ребенку...

-- Какому ребенку? -- вздрогнув, спросила принцесса.

-- Ты приказала мне убить ребенка, который был отдан на попечение садовнице Амине!

-- Говори! Что же ты сделала?

-- Я не убила его!

-- Ты оставила его в живых?

-- Я была не в состоянии своими руками утопить малютку!

-- Ты -- неверная служанка! -- в неописуемом гневе вскричала Рошана. -- Ты не исполнила моего приказания!

-- Сжалься! -- прошептала Эсма слабым голосом.

-- Говори, что ты сделала?

-- Я принесла ребенка на берег. О принцесса, это была ужасная ночь, с той ночи я не нахожу себе нигде покоя! Гром гремел, и молния поминутно освещала небо, я не могла бросить ребенка в волны, я положила его в лодку, отвязала ее от берега и пустила на волю ветра и волн...

-- Правда ли это? Не лги в последние минуты! -- сказала принцесса.

-- Клянусь тебе! Ветер и течение увлекли лодку с ребенком в открытое море!

Рошана вздохнула свободно, как будто с нее сняли огромную тяжесть.

-- В таком случае он нашел смерть и без твоей помощи, -- сказала она.

-- Я и сама так думала, но садовница Амина сказала мне еще до моей болезни, что Черный гном, которую она встретила на улице, уверяла ее, что ребенок спасен!

-- Черный гном? Не дочь ли это галатской толковательницы снов?

-- Да, принцесса. Но, -- продолжала Эсма слабеющим голосом, -- умоляю тебя, прости меня...

-- Как я могу тебя простить, -- вне себя от ярости вскричала принцесса, -- когда твое решение не исполнить мою волю может иметь ужасные последствия, одна мысль о которых заставляет меня трепетать! Если дитя действительно живо... Если его спасли...

-- Сжалься, прости! -- прошептала Эсма.

-- Я должна узнать истину! -- вскричала принцесса и поспешно оставила комнату умирающей.

Рошана вернулась к себе в будуар и приказала сейчас же послать во дворец в Скутари за Аминой.

Страшное беспокойство овладело принцессой. Что если Сади и Реция опять вместе? Что если в довершение своего счастья они нашли своего ребенка? Эта мысль была для Рошаны невыносимой.

Слуги провели дрожащую от страха Амину к принцессе.

-- Ты видела некоторое время тому назад дочь галатской толковательницы снов? -- спросила Рошана.

-- Да, светлейшая принцесса, несколько недель тому назад!

-- Что она тебе сказала? Я хочу знать правду!

-- Она сообщила мне, что ребенок, которого Эсма пустила в лодке в море, спасен!

-- Что она еще говорила?

-- Услышав эти слова, я подошла к ней и спросила, кто спас ребенка и каким образом. Тогда она рассказала мне, что капитан Хиссар плыл на своем бриге из Родосто в Стамбул, в гавани увидел лодку с плачущим ребенком и, несмотря на сильную бурю, спас его!

-- Довольно! -- вскричала принцесса и, повернувшись к слуге, приказала сейчас же отыскать капитана Хиссара и привести к ней.

Слуга поспешил исполнить приказание своей госпожи, а испуганная садовница была отпущена, счастливая, что так дешево отделалась.

Принцесса была в сильном волнении, она надеялась, что, может быть, ребенок еще у капитана Хиссара на корабле и, значит, все еще можно будет исправить!

После долгого ожидания слуга вернулся и. действительно не один, а в сопровождении капитана Хиссара.

Капитан еще не знал, чему обязан честью быть позванным к принцессе, но эта честь нисколько не лишила его обычного хладнокровия и спокойствия. Он вошел в комнату принцессы, как в комнату обыкновенной смертной.

-- Я позвала тебя, чтобы задать тебе один вопрос, -- сразу начала принцесса, как только вошел Хиссар, -- Но прежде скажи мне, ты ли капитан Хиссар?

-- Да, ваше высочество, я капитан Хиссар из Родосто.

-- Правда ли, что несколько недель тому назад в одну бурную ночь ты спас ребенка с опасностью для собственной жизни?

-- Да, ваше высочество, я спас мальчика!

-- А где он теперь? -- с лихорадочным нетерпением спросила Рошана.

-- Его родители нашлись, и я передал ребенка им.

-- Родители... Кто же оии?

-- Изгнанный великий визирь покойного султана Абдула-Азиса Сади-паша, -- отвечал Хиссар.

-- Он сам взял у тебя ребенка?

-- Он и его супруга.

-- А знаешь ли ты ее имя?

-- Ее зовут Реция, кажется, она дочь мудрого толкователя Корана Альманзора.

Рошана с трудом могла сохранять внешнее спокойствие.

-- Они оба были у тебя? -- снова спросила она.

-- Точно так, светлейшая принцесса: благородный паша, его супруга и уродливая девушка, которая, собственно, и нашла у меня ребенка и у которой, по ее словам, мальчик был постыдным образом украден!

Хиссар не знал, что это было сделано по приказанию принцессы, но знай он это, он еще меньше колебался бы сказать это.

Рошана была не в состоянии произнести ни слова больше и рукой сделала знак, что капитан может идти.

Когда Хиссар вышел, принцесса опустилась на диван, совершенно подавленная тем, что узнала.

Сади и Реция снова вместе и нашли своего ребенка! Ее месть не удалась!

Дрожа от бешенства, принцесса вскочила с дивана.

-- Еще не все потеряно! -- прохрипела она, казалось, что мщение, которым она только и жила, внушило ей новую мысль: "Они еще в моей власти и почувствуют мою силу!" Но вдруг она остановилась.

-- А что если они уже оставили Стамбул и находятся в безопасности? Тогда все погибло! -- прошептала она в волнении и громко позвонила.

В комнату вбежало несколько слуг.

-- Спеши в Стамбул, -- сказала она одному из них, -- найди дом Сади-паши и узнай, там ли еще Сади-паша, его супруга Реция и их маленький сын! Поторопись, я жду ответа.

Слуга сейчас же отправился исполнять данное ему приказание.

Что касается принцессы, то гнев ее был так велик, что она готова была убить Эсму, виновницу всего, но Эсма уже умерла и тем избавилась от всякого наказания.

Через несколько часов вернулся слуга из Стамбула.

-- Ну, что, нашел ты дом Сади-паши? -- вскричала принцесса.

-- Да, повелительница, по крайней мере, мне говорили, что это был дом Сади-паши и что другого у него небыло, -- отвечал слуга.

-- Был дом Сади-паши? -- повторила принцесса, объятая ужасным предчувствием.

-- Паша недавно продал его, принцесса.

-- Был ли ты в доме?

-- Да, его купил у паши богатый торговец оружием Калеб и теперь живет в нем.

-- А Сади-паша?

-- Его нет больше в доме.

-- А не слыхал ли ты, куда он отправился?

-- Сади-паша с супругой, сыном, прислугой и дочерью галатской толковательницы снов уехали вчера ночью по железной дороге.

-- Уехали!

-- Да, так говорил Калеб.

-- Уехали...

-- Сади-пашу изгнали. Он никогда больше не вернется в Стамбул!

Последняя надежда уничтожить ненавистных ей людей пропала для принцессы. Полученное известие произвело на нее ужасное впечатление, страшный гнев заставил ее забыть о присутствии слуги. Затем, увидев, что он все еще стоит у двери, она бросила в него большую хрустальную вазу. Слуга кинулся вон, а ваза разбилась.

Всю ночь принцесса, как безумная, металась по дворцу, так что все слуги попрятались, опасаясь за свою жизнь.

Наутро она немного, казалось, успокоилась и велела приготовить себе ванну.

Так как принцесса принимала ванну почти каждый день, то ее приказание никого не удивило, и прислужницы поспешили все приготовить. Затем они раздели принцессу, по не сняли с лица покрывала и оставили ее одну.

Тогда принцесса сорвала с себя покрывало, и сходство ее лица с лицом мертвеца было так велико, что, увидев себя в зеркале, Рошана с ужасом отшатнулась.

Разбив один из флаконов с душистой эссенцией, которой прислужницы натирали ее после ванны, Рошана перерезала себе вены на руке и села в ванну, вода которой быстро покраснела от крови...

Прошел час, а принцесса все не звала своих прислужниц. Тогда одна из них решилась заглянуть в ванну.

Рошана лежала в ванне, как спящая, но вода была ярко-красная от крови.

Прислужница вскрикнула, и на крик ее вбежали другие, но все в ужасе отступили при виде лица Рошаны, которое они видели в первый раз.

Были призваны доктора, но помощь их была уже не нужна -- жизнь навсегда покинула Рошану!


## XXXI. Шакал и гиена


Лаццаро, точно шакал, подкарауливал проходившего Мансура. Греку приходилось разделять одиночество пустыни со своим смертельным врагом.

Действительно, придуманное Золотыми Масками наказание было ужаснее смерти! Они свели здесь двух преступников, руки которых были запятнаны кровью бесчисленного множества жертв.

Мансур, эта ползущая гиена, совесть которого не трогали вопли несчастных, павших жертвами его планов, казалось, примирился со своей судьбой и со свойственной ему предприимчивостью начал заботиться о себе.

Может быть, он надеялся на освобождение.

Нагруженный птицами, убитыми на охоте, Мансур не заметил Лаццаро, который был так поражен встречей, что еще не придумал, что ему делать.

Шалаш, построенный Мансуром и защищавший его от палящих лучей солнца, возбудил в Лаццаро сильную зависть и желание завладеть им. Делить же его со своим смертельным врагом греку и в голову не приходило. Во всяком случае, поселись даже они вдвоем, эта жизнь должна была скоро кончиться смертью одного из них, а Лаццаро, конечно, не желал быть этим одним.

Кроме того, Лаццаро имел то преимущество, что он знал о присутствии Мансура, тогда как тот не догадывался о греке.

Скоро наступил вечер, и Лаццаро начал чувствовать сильную жажду. Наверное, в шалаше Мансура было чем утолить ее.

Лаццаро бродил около шалаша, как вдруг Майсур вышел из него, по всей вероятности вдоволь подкрепившись пищей и питьем. Казалось, что с наступлением ночи Мансур снова отправлялся на охоту, так как он нес ружье за спиной.

Лаццаро бросился на землю и старался прицелиться в Мансура. Один выстрел -- и все было бы кончено, и ему нечего было бы бояться Мансура, но в случае промаха тот узнал бы о присутствии врага.

Но в то мгновение, когда Лаццаро хотел спустить курок, Майсур вдруг повернул направо и исчез за стволом дерева.

Грек не достиг своей цели, случай спас на этот раз Мансура. Приходилось снова ждать, так как Лаццаро решил, что ему еще представится случай убить Мансура.

На этот раз грек довольствовался тем, что отправился в шалаш Мансура, чтобы утолить жажду.

Войдя внутрь, Лаццаро невольно удивился благоразумию Мансура: весь шалаш, как пол, так и стены, был покрыт шкурами животных. Днем они защищали от солнца, а ночью сохраняли тепло.

Во внутренней части шалаша было устроено нечто вроде очага из камней, над которым висели куски мяса, приготовленные для копчения. Около очага были оставлены сабля и нож.

Но Лаццаро сильно мучила жажда, а он до сих пор еще не находил, чем утолить ее, по всей вероятности, если у Мансура и была вода, то он зарыл ее, но где? Выйдя из шалаша, грек заметил около него довольно большой камень и решил, что, вероятно, Мансур прячет под ним воду. Отодвинув камень, он начал рыть землю и, действительно, очень скоро открыл бочонок с водой, из которого и утолил жажду.

Между тем ночь уже наступила, и вышедшая луна светила так ярко, что свет ее проникал внутрь шалаша, куда лег Лаццаро, положив около себя заряженное ружье, в ожидании возвращения Мансура.

Ночь надвигалась, луна светила по-прежнему ярко. Вдруг тишина ночи была нарушена глухим, далеким ревом, угрожающе пронесшимся по пустыне.

Лаццаро узнал этот рев: это лев бродил по пустыне. Может быть, царь зверей нашел его след, и в нем проснулась жажда человеческой крови.

Рев повторился. Затем все стихло. Грек внимательно смотрел и слушал. Вдруг его испугал шум за шалашом, он стал внимательно прислушиваться, может быть, это Мансур возвращался с Другой стороны? Это было очень вероятно.

Лаццаро тихонько взял ружье, приготовившись к нападению.

Тогда он ясно расслышал, что кто-то приближается к хижине.

Наконец Лаццаро увидел посетителя! Холодный пот выступил у него на лбу, а волосы встали дыбом -- громадный лев приближался к шалашу.

Красивое животное слегка помахивало хвостом и, описывая круги, все ближе подкрадывалось к шалашу!

Лаццаро устремил на льва свой гипнотический взгляд, но темнота ночи уменьшала его силу, а то, может быть, лев не избежал бы его власти.

Лаццаро должен был принять какое-нибудь смелое решение, чтобы спастись от гибели, так как лев его увидел.

Когда щелкнул курок, лев сделал прыжок и прилег на некотором расстоянии от входа в шалаш. Его хвост лежал на земле, а налитые кровью глаза сверкали. Он припал к земле, как кошка, готовясь броситься на добычу.

Лаццаро прицелился в глаз своему врагу, битва с которым совершенно не входила в планы грека. Легко могло случиться, что гром выстрела привлечет Мансура к месту битвы, тем не менее Лаццаро не мог колебаться, ему грозила смерть, так как лев уже готовился к прыжку.

Лаццаро прицелился, но рука его дрожала. Выстрел грянул и громко раздался в тишине пустыни. Лев испустил короткий рев, казалось, что пуля ранила его, и одним прыжком он достиг шалаша, который затрещал под его тяжестью, но ярость помешала ему сделать верный прыжок. Грек успел отскочить в сторону и, воспользовавшись минутой, когда лев лежал на шалаше, хотел бежать. Он отбросил в сторону разряженное ружье и выхватил из-за пояса кинжал.

Но лев, раненный пулей в голову, не потерял из виду своего врага и приготовился снова прыгнуть на него. Настала минута, когда только чудо могло спасти Лаццаро.

Видя, что ему не уйти, грек повернулся ко льву с кинжалом в руке. Страх придал особенную силу взгляду Лаццаро, и лев на мгновение был заколдован...

Это было странное зрелище! Животное лежало в нескольких шагах от грека и не шевелилось. Его налитые кровью глаза были как бы прикованы к глазам грека. Никогда еще сила взгляда Лаццаро не проявлялась так, как в этом случае, когда лев лежал, как пленник, у его ног. Но как долго могло это продолжаться? Пока Лаццаро глядел на льва, тот боялся его, но о бегстве не могло быть и речи.

Лаццаро не шевелился... Сердце у него перестало биться, он знал, что его ждет, если он пошевелится. Не переводя дыхания, придумывал он способ спасения. Он видел, что убежать ему невозможно, но ничего другого не приходило в голову.

Вдруг случилось нечто, чего Лаццаро не ожидал. Ужасная ситуация приняла неожиданное направление...

Мансур, отправившийся перед этим на охоту, вдруг услышал выстрел в направлении своего шалаша.

Он остановился -- ошибиться он не мог. Итак, вблизи было человеческое существо! Или, может быть, какие-нибудь охотники в первый раз забрались в эти места?

Эта мысль заставила Мансура сейчас же повернуть назад. Хотя эти люди могли быть неграми и, может быть, врагами всякого белого, но он все же мог надеяться с их помощью выбраться из ужасной пустыни.

Не колеблясь, он пошел в сторону выстрела и, приближаясь к шалашу, стал подкрадываться, как гиена, чтобы посмотреть, в чем дело.

Он различил рычание льва: значит, битва происходила со львом, но он еще не видел людей.

Наконец при свете луны Мансур увидел лежащего на земле льва, приготовившегося к прыжку, и человека, неподвижно стоящего в нескольких шагах перед ним. Мансур остановился, чтобы посмотреть, что будет дальше.

Но странное дело! Человек не шевелился, и лев тоже продолжал лежать!

Это было совершенно необъяснимо для Мансура, и он начал медленно и осторожно приближаться...

Вдруг он вздрогнул и остановился, побледнев, точно увидел привидение. Мансур узнал ненавистного грека!

Не колеблясь ни минуты, Мансур поднял свое ружье и прицелился в Лаццаро. Раздался выстрел.

Грек зашатался и схватился рукой за грудь: пуля попала ему в сердце.

Но лев не бросился на свою умирающую жертву, как того ожидал Мансур. Выстрел привлек внимание животного и дал его ярости другое направление. С громким ревом кинулся лев на Мансура, угадывая в нем нового врага.

Тот быстро выстрелил из другого ствола, но пуля только ранила, а не убила зверя, который так громко заревел, что даже умирающий Лаццаро приподнялся, и дьявольская улыбка мелькнула на его лице. Он имел удовольствие видеть, как раненый лев бросился на Мансура и повалил его.

Затем жизнь оставила Лаццаро. Он уже не чувствовал, как рассвирепевший лев, убив Мансура, бросился на него и растерзал его.

Насытившись мясом побежденных врагов, лев оставил то, что не доел, хищным птицам и снова удалился в пустыню.


## XXXII. Кей-Гоуз


Доказательство любви Сары Страдфорд, представленное Зорой графу Варвику, было неоспоримо. Варвик вынужден был отказаться от своих слов.

-- Вы блестящим образом победили меня, Зора, -- сказал он, -- и я вижу свою несправедливость! Но то, что я говорил, я говорил в ваших интересах! Только дружба заставляла меня поступать таким образом, и я охотно беру назад свои слова.

-- Я надеюсь, что еще успею застать Сару в Лондоне, -- ответил Зора и после отъезда графа сейчас же отправился на Реджент-стрит.

Но напрасно он искал Сару в ее доме! Она действительно оставила его и продала.

Куда же девалась она? Неужели уже оставила Лондон? Эти вопросы задавал себе Зора, не находя на них ответа.

Он еще раз прочитал письмо Сары, но не мог понять из него, куда она отправилась.

Но вдруг Зоре пришло в голову, что она могла отправиться в Кей-Гоуз, чтобы поселиться, если не в самом замке, то хотя бы около тех мест, где она провела счастливые дни своей юности.

Тогда Зора вспомнил, что Кей-Гоуз продается, и решил купить его.

Он снова сел в карету и приказал кучеру везти себя в Кей-Гоуз, который был всего в двух милях от Лондона.

Он надеялся найти там Сару. Приехав в Кей-Гоуз, Зора велел немедленно доложить о себе его хозяину лорду Бруггаму. Лорд был уже стар и, будучи не совсем здоров, казалось, не особенно желал принимать чужого человека. Только когда камердинер сказал, что Зора приехал с намерением купить замок, лорд решил принять его.

Зора был приведен в парк, где старый лорд принял его в богатом павильоне.

-- Врачи говорят, что я могу еще долго прожить, переселившись в Неаполь, -- сказал лорд едва слышным голосом, обращаясь к Зоре. -- Я решил последовать этому совету и как можно скорее переехать в Неаполь.

-- И поэтому вы желаете отделаться от Кей-Гоуза? -- спросил Зора.

-- Именно! Я купил это имение несколько лет тому назад и теперь хочу продать его за ту же цену.

-- Я приехал сюда для того, чтобы осведомиться о цене.

-- Я очень рад этому! -- сказал лорд Бруггам, действительно, видимо, обрадованный. -- Я надеюсь, что в Неаполе я еще вполне поправлюсь. Вы знаете Кей-Гоуз, не так ли? Я желаю продать его со всей движимостью в том виде, в каком он теперь есть.

-- На это я согласен! А когда могу я вступить во владение им?

-- Через несколько дней, потому что я постараюсь закончить дела как можно скорее, -- отвечал лорд.

В цене быстро сошлись, так как Зора не торговался, а лорд был очень рад найти покупателя. Деньги Зоры лежали в английском банке, поэтому для их немедленной уплаты не было никаких препятствий.

Покончив с покупкой, Зора захотел пройтись по своему новому владению и, обойдя весь парк, поднялся на небольшую возвышенность, откуда открывался вид на все имение. Вдруг он заметил, что с другой стороны на пригорок поднимается какая-то дама в темном платье, по всей вероятности тоже желая полюбоваться красивым видом.

Дама, казалось, не замечала Зоры и медленно шла, погруженная в задумчивость.

Зора взглянул на незнакомку и был радостно удивлен -- предчувствие не обмануло его! Перед ним стояла Сара Страдфорд, пожелавшая, прежде чем оставить Англию, посетить те места, где прошла ее юность. Лицо ее было бледно и носило на себе следы сильного волнения. Слезы сверкали на глазах.

Зора почувствовал сильное сострадание при виде горя любимой им женщины, и он был не в состоянии заставлять страдать ее дальше.

Он поспешно подошел к Саре. При виде человека, которого она менее всего ожидала здесь встретить, леди Страдфорд испугалась, и ее первым движением было бежать от него, но Зора загородил ей дорогу, протягивая руки.

-- Я надеялся найти вас. здесь, Сара, -- сказал он, -- я для этого и приехал сюда! Я должен просить у вас прощения за свою вину!

-- Вы, Зора? Единственная ваша вина состоит в том, что вы нарушаете здесь мое спокойствие, когда я надеялась, что уже пережила все тяжелые часы.

-- Выслушайте меня, -- продолжал Зора, предлагая руку Саре, -- я виноват в том, что заставил вас думать, что я беден. Можете ли вы простить меня, Сара? Вы хотели разделить со мной ваше состояние, позвольте же мне теперь сделать то же самое...

-- Что это значит? Я вас не понимаю, Зора!

-- Это значит, что я не так беден, как вы думаете, что я протягиваю вам руку и охотно разделяю с вами все! Другими словами, я спрашиваю вас, Сара, хотите ли вы быть моей и делить со мной все?

Сара Страдфорд задрожала.

-- Мне кажется, что это сон, -- прошептала она и зашаталась, так что Зора должен был поддержать ее.

-- Нет, не сон, моя возлюбленная! Я предлагаю тебе руку и сердце -- возьми их! -- сказал Зора. -- Смотри: все, что здесь у нас лежит под ногами, Кей-Гоуз -- это воспоминание о твоей юности, будет снова твоим, и мое величайшее желание исполнится, если я сумею сделать тебя счастливой.

Сара глядела на любимого человека своими большими глазами, как бы не веря, что хорошо поняла его.

-- Кей-Гоуз? -- спросила она наконец шепотом.

-- Он твой, моя возлюбленная, он снова твой!

-- Я не в состоянии поверить...

-- Согласна ли ты отдать мне свою руку?

-- О, да!

-- Значит, ты моя! Теперь ничто не станет между нами, и моей величайшей радостью будет возвратить тебя в замок твоих родителей и видеть тебя снова счастливой в Кей-Гоузе! -- вскричал Зора, обнимая возлюбленную.

-- О, это слишком много счастья, -- прошептала она, улыбаясь сквозь слезы, -- ты предлагаешь мне свою руку, ты, которого я так горячо люблю! И мы вместе с тобой войдем в Кей-Гоуз...

-- Он твой! Я отдаю его тебе!

-- Я едва в состоянии перенести столько счастья, мой возлюбленный! Я приехала сюда, чтобы еще раз увидеть те места, где провела лучшие годы юности... А теперь...

-- Теперь эти дни снова возвратятся, моя дорогая Сара, все это будет снова твое, твое и мое! Вместе со мной ты посетишь свои любимые места, и Кей-Гоуз снова будет местом, где ты найдешь полное счастье!

-- О, как я счастлива, -- прошептала Сара, прижимая руку Зоры к своей трепещущей груди.

-- Старый лорд Бруггам очень рад, что может поехать на юг, -- сказал Зора, -- тогда ты переселишься в Кей-Гоуз, и ничто не задержит нашего соединения, так как я принял христианскую веру!

Через несколько недель было назначено венчание Зоры и Сары Страдфорд, которое должно было происходить в церкви Кей-Гоуза.

За три дня до свадьбы Зора неожиданно получил письмо из Константинополя.

"Любезный Зора! -- говорилось в письме. -- Посылаю тебе мое сердечное приветствие и прошу распорядиться принять поступившие вместе с этим письмом вещи. Я сам скоро буду в Лондоне.

Твой Сади".

-- Это для меня еще одно приятное известие! -- сказал Зора, прочитав письмо, и поспешил сообщить об этом Саре.


## XXXIII. Счастливцы


На небольшом расстоянии от Кей-Гоуза, среди большого тенистого сада, стоит роскошное жилище, похожее на небольшой замок.

Высокие двери, ведущие в дом, открыты. Все внутри замка роскошно и комфортабельно. Перед столом, на котором стоит бронзовая клетка с попугаем, стоит негритянка, держа на руках прелестного, крепкого мальчика, забавляющегося болтовней попугая, который, не переставая, повторяет имя Сади, тогда как Сирра ходит туда-сюда. "Сади! Шалун! Поцелуй меня!" -- кричит попугай, а ребенок смеется и маленькими ручками дает птице сахар.

В это время до них доносится голос, и мальчик начинает прислушиваться, он узнает голос и кричит: "Папа!".

Негритянка не в состоянии больше удерживать ребенка, он хочет спуститься с рук, хочет бежать навстречу отцу, хочет показать ему, что умеет ходить. В то же время раздается голос матери, отдающий какие-то приказания прислужницам на плохом английском языке. Попугай тоже слышит голоса и начинает очень хорошо подражать им.

Когда дверь отворяется, мальчик громко выражает свою радость, Сади и Реция входят в комнату. Покрывало уже давно снято с прелестного лица Реции, которая кажется еще привлекательнее в европейском костюме.

Сади не изменился. Он и прежде ходил в европейском платье, к тому же на голове у него, как и прежде, красная феска. Сади, улыбаясь, берет на руки своего маленького любимца, затем передает Реции, которая говорит ребенку, чтобы он хорошо вел себя в их отсутствие.

Но малютка не хочет отпускать мать, пока та не пообещает ему скоро вернуться.

Тогда слуга подводит к подъезду трех лошадей, на двух садятся Сади и Реция, на третью садится слуга, и все отправляются в Кей-Гоуз, где их ждут Зора и Сара.

Но счастье трудно описывать, и поэтому мы предоставим читателям рисовать себе картины счастья двух семейств, которые, наконец, нашли спокойствие после всех испытаний и превратностей судьбы.


## Заключение


После заключения перемирия между Сербией и Турцией и после того, как Мансур и Лаццаро были наказаны, однажды ночью на площади снова собралось семь предводителей Золотых Масок, под которыми, как мы уже знаем, скрывались семь важнейших представителей ислама. Старейший между ними мулла Кониара, который после смерти Альманзора стал главой Золотых Масок, имел ближайшее право на место таинственного соправителя, злого ангела султана, которое занимал Мансур.

Но мулла Кониара объявил на последнем торжественном собрании Золотых Масок, что это место тайного властелина не должно быть больше никем занято и что он, имеющий на него ближайшее право, отказывается от него.

Сотни лет в Турции существовал такой тайный властелин, который часто располагал втайне большей силой, чем султан. Очень часто этот таинственный властитель занимал место Шейха-уль-Ислама, но он всегда стоял над султаном, и многие из повелителей правоверных умирали по воле этих таинственных властителей.

Теперь эта власть должна была кончиться, это место не должно было больше существовать, и этим решением Золотые Маски приобретали право на всеобщую благодарность.

Они тихо и незаметно боролись против роковой власти Мансура, который вел страну к гибели. Теперь Мансур был устранен, перемирие заключено, и принадлежащие к тайному союзу могли снова исчезнуть.

В последний раз собрались они в развалинах Семибашенного замка.

Мулла Кониара, мудрый Хункиар, предложил своим братьям снова рассеяться во все стороны, пока новый зов не созовет их. Вдруг один из стоявших на часах появился на площади и донес, что двенадцать или четырнадцать всадников приближаются к развалинам и что во главе их стоит не кто иной, как султан Абдул-Гамид.

Страх и смущение не овладели собранием при этом известии. Хункиар знаком приказал всем оставаться спокойными и занять свои места.

Послышались голоса.

Несколько адъютантов показались у входов, и вслед за тем сам султан появился на площади среди Золотых Масок.

-- Итак, вы действительно собрались здесь, -- сказал он, -- я пришел не для того, чтобы арестовать всех вас, так как ваши дела все прославляют и народ уважает вас, я пришел только для того, чтобы узнать, кто вы, скрывающиеся под таинственным названием Золотых Масок. Кто ваш глава?

Мулла Кониара снял арабский платок с головы, так что Абдул-Гамид узнал стоявшего перед ним.

-- Ты Хункиар, мулла Кониара? -- с удивлением спросил он.

-- Да, ваше величество, и здесь сидят мои братья, -- отвечал предводитель Золотых Масок. -- Ты спрашиваешь меня, почему мы приняли этот таинственный вид. Потому что потомки пророка носят порванное платье и зеленый арабский платок и еще потому, что мы хотим показать, что отказались от земных благ. Что касается золотой повязки, то, как тебе известно, все слуги нашей церкви носят ее в торжественных случаях. Что касается того, что наши поступки называют таинственными, то это понятно, потому что они скрыты от толпы.

-- А какова цель вашего союза? -- спросил Абдул-Гамид.

-- Он имел целью уничтожить и сделать безвредным то зловредное могущество, которое существовало втайне на погибель пашей страны!

-- Почему же вы не предоставили это суду?

-- Потому что виновные были вне власти закона, ваше величество!

-- И ваша цель достигнута?

-- Мы наказали виновных! Если ваше величество помнит бывшего Шейха-уль-Ислама Мансура-эфенди...

-- Конечно, я его помню!

-- Он был главный виновник! Его постигло наказание, но не раньше, чем его виновность стала очевидна всем братьям.

-- А как вы его наказали?

-- Отвезли его в Сахару, где он не может больше никому вредить!

-- В Сахару? Действительно, это хорошее и верное средство сделать человека безвредным. А если он вернется?

-- Этого не будет, ваше величество!

-- Ты сказал мне, что ваше общество имело цель. Что ты хотел этим сказать?

-- Сегодня последнее собрание нашего союза, ваше величество, каждый возвращается на свое место, но, и разъединившись, мы будем служить тому правилу, которое в случае надобности снова сведет и просветит нас.

-- А что это за правило?

-- Бог есть любовь! -- отвечал с жаром мулла Кониара. -- Все люди -- братья!

-- Это слова пророка? -- спросил султан.

-- Любовь к людям -- высочайший завет Бога!

-- Вы расходитесь, чтобы снова неожиданно соединиться и появиться таинственным образом, когда страна призовет вас. Хорошо, но, может быть, вы не всего достигли, к чему стремились, тогда просите у меня, чего хотите! -- сказал Абдул-Гамид.

-- Мы сейчас же воспользуемся твоей милостью, -- сказал Хункиар, -- в стороне от дороги, ведущей во дворец Беглербег, находятся известные тебе развалины Кадри.

-- Да, я знаю их!

-- К числу их принадлежит одно еще хорошо сохранившееся здание, называемое Чертогами Смерти. Там по приказанию Мансура и его предшественников томится и умирает множество несчастных жертв, -- продол жал Хункиар, -- мы просим твоей милости, могущественный падишах, превратить это здание в убежище для больных дервишей, чтобы развалины не могли больше служить преступным целям.

-- Твоя просьба нравится мне, она кажется мне достойной вас, -- сказал Абдул-Гамид, -- и сейчас же по возвращении в Долма-Бахче я отдам приказание на этот счет. Вы же можете спокойно удалиться, ни один волос не упадет с вашей головы, я убедился, что голос народа был справедливым, воздавая вам хвалу! Идите с миром!

-- Да хранит Аллах ваше величество! -- сказал Хункиар.

Султан повернулся и оставил развалины вместе со своей свитой и, сев на лошадь, в задумчивости вернулся в Долма-Бахче.

Когда султан удалился. Золотые Маски молча преклонили колена, обратясь лицом к священной Мекке.

Затем все поднялись. Последовало немое прощание Все протянули друг другу руки, затем с седым Хункиаром во главе медленно оставили площадь и вышли из старых развалин, освещенных последними бледными лучами луны...

Все поклонились своему седому предводителю, он также слегка наклонил голову и сказал:

-- Бог есть любовь! Все люди -- братья!

Затем Золотые Маски разошлись и исчезли в темной ночи.

А пока все еще над далекой страной ислама, где происходило действие нашего романа, висит угрожающий меч. Кажется, что дни турецкого владычества сочтены, и что скоро эта варварская страна вернется в свою первоначальную колыбель -- в Азию.


---------------------------------------------------------------


Источник текста: Борн Г. Султан и его враги : Ист. роман. В 4 ч. Перевод /Георг Борн. -- Новосибирск: Интербук, 1993. -- 21 см. -- (Библиотека историко-приключенческого романа)

Печатается по изданию: Георг Борн. Султан и его враги. Роман из настоящего времени. Том первый и второй. С.-Петербург: Типография В. С. Балашева, 1877.