# Письмо из Италии. 1835

Василий Петрович Боткин

В. П. Боткин


Письмо из Италии


Издание подготовили: Б. Ф. Егоров, А. Звигильский

Серия "Литературные памятники"

Л., "Наука", 1976


Рим, октября 29-е, 1841.


...В Рим въехал я с самым обыкновенным чувством. Прежде часто и много думал я о нем; но по мере моего к нему приближения глаза, встречая по Италии столько прекрасного, невольно отвлекли воображение к настоящему -- и оно уже как-то охладело к воспоминаниям минувшего; притом и папский солдат в изношенном голубом мундире, подошедший у заставы к дилижансу спрашивать паспорт, кажется, охолодил бы и действительное поэтическое одушевление. Въезжаем. Я увидел перед собою обширную площадь: середи ее стоял египетский обелиск, окруженный четырьмя прелестными фонтанами; по краям площади белелись колоссальные группы мраморных статуй. "Piazza del Popolo", -- сказал кто-то в дилижансе. Площадь народная!.. Все, что воображение прежде мечтало о древнем Риме, все при этом виде и слове вдруг закипело в нем.

"Я в Риме, я в Риме!" -- твердил я себе с недоверчивостию. Да и где же, кроме Рима, может быть такая площадь? Нигде не встречал я площади столь торжественно-величавой, так дышащей искусством. Восторг мой понемногу простывал, когда дилижанс ехал по длинному Corso;1 с жаждою к древностям, ища их повсюду глазами, я без внимания смотрел на превосходные palazzi, какими обставлены узкие улицы Рима.

Немного оправившись в гостинице, я тотчас же спросил себе cicerone {проводника (итал.).} и велел вести себя на Foro romano. {Римский форум (итал.).}

Видите это широкое поле; на нем нет ни домов, ни пашен: словно растут одни обломки, его покрывающие. А было время, когда за право стоять на этом поле бывали кровавые войны; народы, соседние Риму, решались или погибнуть, или стать римскими гражданами. Не быть римским гражданином значило быть ничем. Для подачи голосов целые города спешили на forum; площадь становилась тесною; толпы взбирались на колонны храмов, на крыши окружных зданий. Где дано было слову человеческому больше силы, где больше могло оно дать человеку, как не на этом форуме? Начал здесь жить Рим -- и умер здесь. Никогда не был он так могуч, как в эпоху гражданских междоусобий своих: в жарких схватках ораторов, в борьбе общественных стихий республика расправляла свои мышцы. Если народу суждена великая миссия в истории человечества, все преграды, встречающиеся ему в его развитии, обращает он только в питание своего могучего организма.

Теперь видите направо восемь колоссальных колонн, поддерживающих остатки карниза, и архитравы:2 это был храм Счастия; возле, пониже, стоят три колонны превосходной работы; на куске большого прелестного карниза, уцелевшего на них, можно еще прочесть: "tonante"; {громовержец (итал.).} это был храм Юпитера Громовержца. Недалеко от них вышла в половину из земли роскошная арка Септимия Севера.3 Там подальше в поле одиноко стоят три колонны; они поддерживают широкий, величественный карниз самой изящной работы: это остатки здания, в котором принимала республика чужестранных послов. Далее всю правую сторону горизонта заслоняет длинная гора мусора, кирпича и мраморных обломков, заросших густою травою. Это было здание, которого великолепие недоступно нашему воображению, -- это был дворец цезарей. Около развалин этих глядят в пустынное поле великолепная, почти вся уцелевшая, но чуждая древнего изящества арка Константина4 и нежная тень арки Титовой.5 Наконец, обращаясь влево, глаза останавливаются на громадной, полуразрушившейся массе, поднявшейся широкими арками в 5 величайших рядов. Это Колизей... Сурово стоишь ты, памятник величия римского! Но не битвы гладиаторов, не ристалища, не представления занимают в нем меня -- нет, здесь защищал Рим свое существование от неслыханного и. последнего противника своего: тысячи христиан замучены на широкой арене этого амфитеатра.

Когда мрачный Тиверий,6 обладатель мира, смотря из дворца, думал о безграничном могуществе своей империи, в то время в одной дальней ничтожной провинции его империи совершилось великое таинство, к принятию которого народы приготовлялись целые века, с трепетом предчувствуя его пришествие.. J Рим получил незаметную, но смертельную рану.

Посмотрите теперь на зачатие мира нового: вы видите ступень, на которую всходит человечество, видите внутреннюю жизнь его. Погрузитесь в нее мыслию или глубоким чувством -- и вам ясно будет, как божественный порядок царствует в ней: нет случайности -- единая воля, единый животворный луч духа проницают от века все эти треволнения мира, которых смысл лишь по прошествии столетий открывается слабым очам нашим. Видите ли, как по жилам человечества пробирается новая влага, сильнее забилось сердце его: словно проснулось оно от долгого, томительного сна. Теперь посмотрите, как станут состязаться два мира: можно ли было ожидать, чтоб стихии столь противоположные вдруг явились лицом к лицу? Царство наше там, говорит одна, таинственно ука-зуя на небо другой, упоенной своею роскошною природою, разнежившей в ней свою чувствительность... Как забыть свои наслаждения, оторваться от радушной своей матери? Наше царство здесь! -- возражает она.

Смотря на это состязание, подумаешь: неужели эти новые люди хотят переродить свет? Как разрушить то, что до сих пор составляло сущность и условие жизни, как идеальному миру их заменить очаровательную действительность настоящего! Это мечты энтузиастов: они рассеются, как эти сотни сект, наполнявших Грецию,.. Но в этих сотнях сект человечество училось понимать и сознавать себя, они служили буквами для великого слова; мысль явилась -- слово выговорено... Прости теперь, нежная, светлая религия греков! Человек меняет светлый мир твой на мир таинственный, но великий; он бросает твои роскошные благовония, так сладко нежившие тело; бежит с твоих радостных празднеств, где чувства нежились в упоении; он бросает твой тирс и венки цветов: его венцы сплетены из терния.

Сначала Рим добродушно смотрит на великое таинство, совершающееся пред очами его. Какого царства хотят они? -- спрашивает обладатель мира. Царства духа. Рим не понимает этого и спокойно записывает в своей летописи странное для него явление.

Проходят годы; древо новой жизни возрастает, под таинственную сень его толпами стремятся люди -- и наконец с недоумением замечает Рим, что эта странная жажда мира невидимого точит корень его существования, разрушает гражданское устройство его. С удивлением рассматривает он нового противника: Рим не понимает, не знает оружия, которым сражается противник. Помогут ли тут мечи, когда он, слабый, беззащитный, с радостию дает убивать себя и, умирая, говорит о любви и вечной жизни! Взволновался Рим. Борьба кипит -- необыкновенная, неслыханная, борьба величайшей силы с величайшею слабостью. Как тяжело прокладывает себе дорогу свет, возрождающий человечество, -- тяжело, но он торжествует с каждым днем. Посмотрите же, как судорожно мечется древний мир, как умирает он. Напрасно уливаешь ты амфитеатры свои кровью христиан, напрасно скликаешь народ рукоплескать гибели их! Народ плещет, а выходит из театра в задумчивости: божественная тайна уже смутно предчувствуется им... Напрасно ты, изнуренный мир, утомясь, наконец, отворяешь противнику врата своего города, напрасно возводишь его на трон своих императоров;8 он неумолим: он разрушит тебя и прах твой развеет по земле.

Досадовать ли, дивиться ли, что нельзя здесь найти даже следов множества превосходных памятников древности, видя храмы ее перестроенными для другого назначения, украшенного обломками их древнего великолепия? Конечно, разрушение Древнего мира было необходимым условием христианства; а в жаркой битве достанет ли внимания беречь прекрасное кольцо врага или драгоценный пояс его? Впоследствии невежество и время довершили остальное. Но для меня это повсюдное слияние язычества с христианством составляет дивное неописанное очарование Рима. Эта окаменелая вражда двух миров с неодолимою силою овладела умом моим. Уныло-таинственным взором смотрит она здесь в бесконечное будущее... Необыкновенное чувство объемлет душу, когда стоишь на этом рубеже двух миров, видя труп старого и уже дряхлеющую жизнь нового... Сколько торжественных, возвышающих ощущений проходит по душе, когда бродишь по Риму, по этому звену, которым соединило человечество две великие и только одни нам известные эпохи жизни своей!

Но и независимо от древностей своих Рим имеет свой особенный, глубокий характер, о котором не может дать ни малейшего понятия ни один из городов Европы. В этом отношении, мне кажется, Рим можно сравнить с поэтом или художником, у которого, среди самых простых явлений обыкновенной ежедневности, беспрестанно проблескивает этот неподражаемый взгляд на предметы, эта молниеносность мысли, невольно поражающие нас и заставляющие глубоко чувствовать или задумываться. Так в Риме: идете по узкой, нечистой улице -- вдруг пред вами прекрасная площадь с знаменитым памятником; из сумрачного переулка выходишь к роскошнейшему фонтану. И эта беспрестанная неожиданность, с какою встречаешь здесь произведения искусства, кажется, еще более усиливает впечатление их. В день моего приезда сюда, бродя в сумерки по городу, -- как изумился я, когда запачканная, узкая улица вывела меня на площадь и перед собою увидел я мост св. Ангела, по берегам бедного Тибра живописно толпящиеся домики в зелени кипарисов и акаций; влево вырезавшийся на вечернем розовом небе купол Петра и прямо -- величественный памятник Адриана,9 обращенный в замок св. Ангела. Но изумление мое было иное, когда на другой день из улицы вонючей, наполненной мясными лавками, пекарнями, мастерскими, вышел я к Ватикану. Передо мной была обширная площадь, обнятая колоннадою в четыре ряда: посреди египетский обелиск; по обеим сторонам ее густыми снопами бьющие фонтаны. Длинные ряды колонн- служили словно двумя колоссальными крылами храму, нежно, легко поднимающемуся над ними своим воздушным куполом. Впечатление было для меня тем необыкновеннее, что на площади ранним утром нет никого -- тишина увеличивала торжественность впечатления. Вид очаровательный! После я не раз думал: отчего эта площадь так влечет меня к себе? Эти колонны очень обыкновенны, -- да и к чему тянутся они? Фонтаны? В Риме есть лучше. Фасад церкви? Не скажу, чтоб очень нравился мне. Нет, очарование состоит в целом: эти разрозненные части, так, по-видимому, обыкновенные, если рассматривать их порознь, соединены между собою воздушною симпатиею, живут только общею жизнию и, разрозненные, умрут, утратят свое таинственное очарование; глаза, раз устремившиеся на них, не могут оторваться.

Говорить ли вам о величии храма Петра, его куполе, древних мраморах, мозаиках, картинах? Говорить ли вам о великолепных церквах Рима? Слишком бы много заняло времени. Одно замечу только, что, глядя на чувственный характер и роскошные формы их и думая о таинственном значении христианства, о стремлении его совлечь с человека чувственность и поработить себе элементы ее, чувствуешь, что здесь христианство возросло на чуждой ему почве: здесь оно благоухает античностию. Тогда становится понятно, что истинное христианское зодчество долженствовало явиться только у народов новых и девственных, целомудренно и исключительно принявших в себя символ христианства, -- между тем как здесь они слились с чувственными симпатиями древнего, прекрасного мира. Все эти изящные церкви, даже и самый храм Петра, по мне, также напоминают собою духовную религию Христа, как Campo Vaccino10 -- древний Капитолий.

Скажу несколько слов об окрестностях. Середи широкого, пустынного поля стоит Рим; кругом его безмолвие и пустота: ни птиц, ни стад, ни деревень. Следы римских дорог уцелели еще на местах, где теперь никто не ходит; редко, кое-где увидишь дерево -- нежную римскую пинну. Не видно следов плуга на полях. Вдали, по южному горизонту, синеют гряды Аппенин. По полю всюду рассыпаны развалины. Высоко тянутся арки древних водопроводов -- и, полуразрушенные, инде уцелевшие, поросли мхом и травою. Вечером это пустынное поле облекается торжественным величием и какою-то задумчивою, меланхолическою красотою. Я часто здесь смотрю захождение солнца. Последние его лучи обливают развалины ярким, огненно-пурпурным светом; поле оживляется какою-то унылою жизнию; далеко кругом тихо и пусто... Вдали вечерние пары сливают вершины гор с небом; закат покрыл отлогости их чудесными лилово-розовыми отливами... В эти минуты поле имеет для меня очарование неизъяснимое.


ПРИМЕЧАНИЯ


При жизни В. П. Боткина отдельным изданием вышло только одно его сочинение -- "Письма об Испании" (СПб., 1857), остальные труды печатались в журналах и газетах.

Посмертно в качестве приложения к журналу "Пантеон литературы" были изданы "Сочинения Василия Петровича Боткина" в трех томах (СПб., 1890, 1891, 1893), где перепечатана из журналов основная часть его литературного наследия, но перепечатана некритически, да еще с большим количеством опечаток и пропусков; комментарии отсутствовали.

В дальнейшем, если не считать публикаций многих писем и двух статей: написанной вместе с А. А. Фетом рецензии на роман "Что делать?" (Литературное наследство, т. 25--26, М., 1936) и очерка "Публичные чтения Диккенса в Париже" из "Московских ведомостей" (1863, No 25), частично перепечатанного Л. Ланским в газете "Неделя" (1960, No 16), -- сочинения Боткина на русском языке не издавались.

Настоящий том "Литературных памятников", таким образом, является первым научным изданием как "Писем об Испании", печатающихся по отдельному изданию 1857 г., так и других путевых очерков Боткина, публикуемых по журнальным текстам (рукописи не сохранились).

Тексты подготовлены к изданию Б. Ф. Егоровым, свод разночтений -- А. Звигильским. А. Звигильский также выверил написание в тексте испанских слов и выражений.

Орфография и пунктуация текстов несколько приближены к современным. Так, не сохраняется архаическое написание слова, если оно не сказывается существенно на произношении (вейер -- веер, чорный -- черный, разнощик -- разносчик, танцовать -- танцевать и пр.). При наличии у автора двух форм написания, архаической и современной, как правило, принимается современная, особенно в географических названиях (Пиринеи -- Пиренеи, Кадикс -- Кадис) и заголовках (русской -- русский). Ломаные (угловые) скобки означают редакторскую конъектуру.

Редакционные переводы иностранных слов и выражений даются в тексте под строкой, с указанием в скобках языка, с которого осуществляется перевод. Все остальные подстрочные примечания принадлежат В. П. Боткину.

Вводная часть примечаний, преамбула к "Письмам об Испании", примечания к "Дополнениям", а также большинство пояснений фактического характера к лицам и терминам написаны Б. Ф. Егоровым, остальные примечания представляют собой сокращенный вариант комментариев А. Звигильского (перевод А. и Т. Звигильских) из французского издания "Писем об Испании": Botkine Vassili. Lettres sur l'Espagne. Texte trad. du russe. pref., annote et ill. par Alexandre Zviguilsky. Paris, 1969, p. 281-316.

Примечания 8--11 к статье "Русский в Париже" заимствованы из комментариев А. Звигильского к его французскому переводу отрывка о визите Боткина к В. Гюго: Zviguilsky А. V. P. Botkine chez Victor Hugo. -- Revue de litterature comparee, 1965, t. 154, avr. -- juin, p. 287--290.

Даты писем и событий в России приводятся по старому стилю, даты за рубежом -- по новому.


Письмо из Италии


Впервые опубликовано в журнале "Отечественные записки", 1842, No 4, отд. VIII, с. 97--100, за подписью "В. Б-н". Дата -- "октября 29-е, 1841" -- не реальная, так как Боткин с 1835 по 1844 г. не выезжал за границу, а в октябре 1841 г. находился в Петербурге. Очевидно, Боткин был в Риме поздней осенью 1835 г., но приблизил дату ко времени опубликования очерка, не желая предлагать читателю давний материал.


1 Corso -- Корсо, главная улица Рима.

2 архитравы -- горизонтальные брусы античных зданий, покоящиеся на колоннах.

3 Септимий Север -- римский император с 193 г.; арка в его честь возведена в 203 г.

4 Константин I Великий (ок. 280--337) -- римский император с 306 г.; перенес столицу в Византию; в честь его этот город был назван Константинополем. Триумфальная арка Константина возведена в Риме в 312 г.

5 Тит (39--81) -- римский император с 79 г.; арка в его честь возведена в 70 г. (в этом году Тит, будучи военачальником, подавил восстание в Иудее и взял Иерусалим).

6 Тиверий (Тиберий, 43 до н. э,--37 н. э.) -- римский император.

7 Имеется в виду зарождение христианства в Малой Азии.

8 В конце жизни Константин I (см. примеч. 4) принял христианство, и с IV в. римские императоры делают христианство государственной религией.

9 Адриан (76--138) -- римский император со 117 г.; Боткин описывает громадный мавзолей Адриана (139 г.), превращенный в средние века в укрепленный замок.

10 Campo Vaccino -- Кампо Ваччино, Коровье Поле (средневековое название площади Римский Форум),