# Тайные мысли

Василий Васильевич Брусянин

## Василий Брусянин


## Тайные мысли


Как тайну глубокую, никому непонятную и от всех скрытую, носил он в себе эту страшную мысль и считал себя счастливейшим человеком в мире!

Так же, как и другие чиновники, он аккуратно приходил на службу в девять часов утра, и до 4-5 часов пополудни просиживал в громадной, закопченной комнате управления, разбираясь в неинтересных для него делах или переписывая или подшивая ненужные ему, неинтересные бумаги.

И никто не знал, и никто не мог подозревать, что одна тайная, взлелеянная им мысль, зародилась в его голове.

Свою тайную мысль он называл глубокой и большой. Ему казалось, что эта его большая мысль должна быть выделена из ряда маленьких "повседневных мыслишек", благодаря чему и он сам выделяется из толпы обыкновенных "маленьких людишек".

-- Все вы родитесь, размножаетесь, как мыши... кушаете, пьете, развратничаете, а я!..

Он обрывал свою фразу, и с какой-то особенной, ехидной улыбочкой посматривал на чиновников.

-- Ну, а ты? Что ты?.. -- спрашивали его приятели.

-- А он, видите ли, пятнадцать лет протрубил на службе и только до коллежского регистратора дослужился, -- говорил в таких случаях титулярный советник Лопушкин.

За большими, казенными столами все машины-люди на минуту прерывали свою работу, и в большой комнате слышался гомерический хохот.

-- Ах, так вы, Петр Иванович, до коллежского регистратора дослужились?.. Вот как! Это хорошо! -- с ехидной улыбочкой на губах вставал Игнатий Всеволодович Турский, племянник начальника, молодой человек с университетским дипломом.

-- Да-с, Игнатий Всеволодович, в пятнадцать лет добился того, -- невозмутимо отвечал Петр Иваныч. -- За вами не угоняешься! Вы, как только родились, так ваш отец крестный, вместе с крестиком, вам первый чин преподнесли...

В таких случаях Турский хмурил брови и умолкал, так как все присутствовавшие прекрасно понимали намек на прошлое Турского, который воспитывался у дяди, начальника палаты, и им же был вытянут на службе,

-- Моего крестного отца, мильссс--дарь, не извольте приплетать к разговору! Не забывайте, что Калистрат Калистратович ваш начальник, -- сквозь зубы говорил Турский-молодой.

После этого замечания все чиновники скрючили спины, ближе прильнули к столам и заскрипели перьями. Нахмуренные брови на лице Турского-молодого всегда были сигналом, что отрадные минуты легких разговоров и шуток миновали, и что там, через две комнаты, сидит в своем генеральском кабинете Турский- старший, который также грозно хмурит свои седые брови.

Все прекрасно знали, что Турский-молодой докладывает своему дядюшке обо всем, что делается не только в этой большой, прокопченной комнате, но и во всех таких же комнатах управления. Все ненавидели за это доносчика, но ничего не могли с ним сделать. Все чиновники, от малого до великого, боялись его и относились к нему с необычайной предупредительностью. Чиновники, еще не утратившие личного достоинства, за глаза еще решались бранить доносчика, раболепствуя перед Турским-молодым в личных сношениях. Те же, для которых служба была гнетущей необходимостью, обезличивающей и принижающей, -- те, раболепствуя перед племянником начальника, говорили о нем шепотом и за глаза.

Петр Иваныч также боялся доносов Турского-молодого и, если иногда и позволял себе по его адресу шуточки, то все же не всегда спокойным уходил со службы. Боясь доноса племянника и заглазно трясясь перед дядюшкой, как пред грозным начальником-генералом, он тайно ободрял себя одной глубокой и большой мыслью. При этом он ощупывала, в боковом кармане сюртука рукоятку небольшого кинжала. Год тому назад купил он этом кинжал на толкучке в лавке татарина-старьевщика, постоянно носил его с собою и думал:

-- Пусть кто-нибудь попробует жестоко оскорбить меня -- всажу по рукоятку...

Мало-помалу в него вселилась и выросла и другая мысль, которую он называл глубокой и большой. Выслушивая выговоры генерала или кого-нибудь из начальников, он ощупывал левою рукою карман, в котором лежал кинжал, и думал:

-- Ворчи, ворчи, прохвост... А вот я возьму кинжал да и хвачу в твое жирное пузо.

При этом он как-то особенно усмехался глазами.

Как-то раз, в дождливое утро осеннего дня, когда все чиновники явились в управление с хмурыми и утомленным лицами, Петр Иванович пришел веселым и улыбающимся.

-- С чего это у вас физиономия-то расплывается, -- грубо спросил его столоначальник Лопушкин.

-- Сон хороший видел, Терентий Иванович, -- почтительно ответил подчиненный.

-- Что же это, галушки, что ли, из червонцев ели, или что?..

-- Ну, зачем так далеко забираться... Попроще будет мой сон, да вовсе и из другой оперы.

-- Петр Иваныч Коромыслов видел себя в роли статского советника, -- съехидничал по адресу веселого человека Турский-молодой, находя для себя неизъяснимое удовольствие в злорадстве над Петром Иванычем.

-- Нет, и этого не уподобился, -- насмешливо отвечал Петр Иваныч. -- Вам вот, Игнатий Всеволодович, и во сне приличествует быть в статских советниках, а нам уж куда с суконным рылом в калачный ряд... Мой отец крестный, как говорила матушка, всего-то дьяконом был у Покрова.

Не успел Петр Иваныч закончить своей фразы, как брови Турского нахмурились и зловещая тишина комнаты напомнила присутствовавшим, что время шуток миновало. Игнатий Всеволодович поднялся, поправил на ходу галстух и направился к узенькой двери.

Все хорошо знали, что за этой темной дверью находится комната, где сидит секретарь Калистрат Калистратович, а в соседней комнате помещается и сам генерал. Все также знали, что если Турский-молодой пошел к дяде без доклада, то это означало, что у племянника имеются на это особые причины. Все заметили искаженное злобою лицо Игнатия Всеволодовича и с соболезнованием посмотрели на Петра Иваныча.

После ухода Турского столоначальник Лопушников также нахмурил брови и повышенным тоном произнес:

-- Господин Коромыслов, пожалуйте сюда!

Это "господин Коромыслов" переполошило не одного Петра Иваныча, потому что слово "господин" в устах Лопушникова имело особое значение.

-- Сколько раз я говорил вам, господин Коромыслов, чтобы оставляли на бумаге поля пошире... понимаете п-о-ш-и-ре, а вы что опять сделали? -- раздраженно спрашивал Лопушников.

-- Терентий Иваныч, так ведь это "отпуск", к делу подшивается.

-- Не ваше дело рассуждать! -- вспылил столоначальник. -- Если я приказываю оставлять поля пошире, так значит это и надо делать! Отчего вы не исполняете моих приказаний?..

-- Я думал... Терентий Иваныч...

-- Вы думали... вы думали... Ни о чем чиновнику думать не надо, исполняйте приказания и все тут! Я вынужден применить по отношению вас меру строгости!.. Можете идти!..

Петр Иваныч отошел к своему столу, опустился на стул и мимолетная улыбка озарила его лицо. "Разве и в тебя, мерзавец заодно уж кинжалом пырнуть!" подумал он и, снисходительно улыбаясь, посмотрел в сторону Лопушникова.

-- И нечего вам там улыбаться-то! -- через всю комнату выкрикнул Лопушников. -- Я совершенно серьезно сделал замечание, а не думаете продолжать службу, так подавайте рапорт об отставке...

В комнате слышался скрип перьев и шорох бумаги, а в большие стекла окон барабанил дождь и откуда-то глухо доносился шорох взбаламученной листвы.

Узенькая дверь отворилась, и в комнате появился Игнатий Всеволодович. Попыхивая папиросой, он медленно прошел мимо столов, многозначительно посмотрев на Коромыслова. Чиновников обдало запахом ароматной папиросы и все они вспомнили, что именно такие толстые папиросы с приятным ароматом курит сам генерал. И всем им показалось особенно знаменательным и важным именно то обстоятельство, что Турский-молодой сунулся с генеральской папиросой, как будто вместе с этой папиросой в комнату принеслась и частица самого генерала с нахмуренными бровями.

Через полчаса пришел курьер и попросил Лопушникова к генералу, и все поняли, почему последовал этот неурочный вызов.

Писцы заскрипели перьями, и что-то торопливое и пугливое послышалось в этом скрипе, как будто все эти люди хотели поскорее отскрипеть положенное время и уйти, чтобы не испытывать мук ожидания. Все знали, что через четверть часа, а, может быть, и раньше генерал позовет к себе Коромыслова и скажет "убирайся, убирайся, чтоб я тебя не видел!" Ведь сказал же он так грубо и властно чиновнику Кубышкину -- и тот оставил службу.

В комнату быстро вошел весь красный Лопушников.

-- Господин Коромыслов, извольте идти к его превосходительству сейчас же!..

-- Что же, и пойдем...

-- И прошу не разговаривать, -- добавил Лопушников.

Коромыслов спокойно поднялся со стула и улыбнулся. При этом пальцы его руки коснулись рукоятки кинжала. С своей тайной мыслью он спокойно вошел в кабинет генерала и остановился у двери.

-- Подойдите поближе, -- сказал генерал.

Сидя в кресле, генерал уперся локтями в край стола и пристально всматривался в лицо подчиненного.

-- Вы знаете, что я могу вас растереть в порошок? -- грозно сказал генерал,

Коромыслов слушал генерала и подумал: -- "этого сделать физически невозможно!" -- Вдруг генерал вспылил и приподнялся.

-- Вы перед кем стоите?.. Руки по швам! Ну!..

Коромыслов вынул из кармана сюртука руку и она беспомощно повисла вдоль бока.

-- Я вас в порошок изотру! По третьему пункту хлопну! -- продолжал горячиться генерал, -- вы опять изволили нагрубить г. Турскому? Не забывайте, что он мой племянник! Извольте сию же минуту идти и извиниться перед ним в присутствии тех же чиновников, при которых вы нанесли ему оскорбление... И до тех пор, пока не извинитесь, не извольте...

Генерал споткнулся на каком-то слове и замолк. Коромыслов задержался на секунду на месте и рука его снова ощупала рукоятку кинжала, Какая-то таинственная сила тянула его в сторону рассвирепевшего начальника, а в разгоряченном мозгу промелькнула мысль: -- "возьму и всажу в тебя кинжал!.." И он мог бы это сделать, и толстое упитанное тело генерала грохнулось бы на ковер бездыханным. Но он не сделал этого. Как любимая женщина, его обласкала другая мысль: -- "в каждую минуту жизнь этого толстого человека в моих руках: захочу -- дарую ему эту жизнь, захочу -- одним взмахом всажу кинжал по самую рукоятку".

Большим, могучим и страшным делала его эта мысль в собственном его представлении. В самом деле, жизнь властного генерала, от окрика которого трепещут все чиновники, в руках маленького человека! Это так сильно!

С той мыслью он вышел из кабинета начальника и блаженная улыбка блуждала на его лице.

Чиновники встретили Коромыслова взглядами глубочайшего любопытства: каждому из них хотелось узнать по его лицу степень начальнического "разноса". Особенно изумлены были выражением лица Коромыслова Лопушников и Турский, Они думали прочесть на лице "пробранного чиновника" испуг или, по крайней мере, выражение смущения, но это лицо счастливо улыбалось.

Коромыслов подошел к столу, за которым сидел Турский и, шаркнув ногами, проговорил.

-- Игнатий Всеволодыч, его превосходительство приказали мне извиниться перед вами... Вот я и исполняю их приказание...

Турский метнул глазами в сторону Петра Иваныча и промолчал. С прежней улыбкой Коромыслов сел на свой стул и стер с лица градом катившийся пот. И в ту же минуту он едва сдержал себя, чтобы не вскочить и не всадить в грудь генеральского племянника свой кинжал. Но он улыбнулся и подумал: -- "теперь и твоя жизнь в моих руках... захочу -- помилую, а захочу -- так одним взмахом!.."

Вечером Коромыслов гулял в городском саду на "Случевской горе". Прилично одетый, в перчатках и с тросточкой, он почти не отличался по костюму от кавалеров высшего губернского общества, почему и имел доступ в "дворянскую" беседку. Так называлась круглая веранда в конце сада, на крутом берегу, у самого обрыва реки. Проходя мимо столиков с расфранченными посетителями сада, он заметил на веранде генерала Турского в обществе вице-губернатора, управляющего казенной палатой, жандармского полковника и каких-то нарядно одетых дам. Выпив в буфете рюмку водки, он снова вышел на веранду и уселся за маленьким столиком у одной из колонн. Он приказал человеку подать пива и, поудобнее развалившись на стуле, стал наблюдать за компанией губернских сановников.

Вице-губернатор рассказывал какой-то смешной анекдот, до которых был большой охотник, а генерал, полковник и дамы неудержимо хохотали. Петр Иваныч посмотрел на лоснящийся затылок генерала, сидящего к нему спиною, и подумал:

-- Вот ты теперь весел и счастлив, а вот я сижу у тебя за спиною в десяти шагах и держу твою жизнь в своих руках... Захочу -- помилую, захочу -- всажу кинжал по самую рукоятку в твой жирный, упитанный затылок...

Вдали, в саду военная музыка заиграла вальс и мысли Коромыслова оборвались, и лицо его сделалось вдруг печальным и задумчивым. Он обернул лицо к сумраку ночи, где под обрывом струилась темная река. За рекою тонул в вечернем сумраке луговой берег с темной гранью леса и с какими-то постройками, в окнах которых мерцали неясные огоньки. Дневная жизнь на реке давно смолкла и только мотив одинокой песни нарушал тишину ночи. А слева, из-за веранды, неслись печальные и трогательные звуки музыки и звуки эти мешали Петру Иванычу разобрать -- веселую песню поет человек в сумраке ночи или же вверяет ночной тишине печаль своей наболевшей души. Еле слышный мотив как-то особенно настроил Петра Иваныча, и душу его вдруг как-то немилосердно больно сжало чувство тяжелого одиночества.

Дума об одиноком человеке часто тревожила его и в глубине его груди мгновенно воскресал злобный протест против всех людей. Зачем они не замечают его одиночества? Зачем они собираются в кучки и живут веселыми и сытыми стадами? Как животные, как звери!..

Музыка затихла, оборвалась в сумраке и песня одинокого человека, а голоса людей, сидевших за столиками, вдруг донеслись явственней, слышались даже отдельные слова и хохот. С какой-то злобой в глазах посмотрел Петр Иваныч на кавалеров и дам, и прошептал:

-- Проклятое людское стадо!.. Звери!.. Мерзавцы!..

Он еще раз обвел присутствующих злым взглядом и, чуть заметно шевеля губами, шептал:

-- Целые века вы жили стадами, вот и не научились ценить отдельного человека... Личность человека, личность вы не научились ценить!.. Но теперь уж времена не те! Теперь мы, маленькие люди, заставим вас ценить и нашу личность! Теперь вы ее будете ценить! Потому что мы выросли и стали смелыми...

Эти мысли окрыляли Петра Иваныча. Как струи холодного воздуха в жаркий и душный летний полдень, они освежали его голову, и сердце его учащенно билось и сладко замирало.

На галерею, с шумом и веселым говором, вошли две барышни в розовых платьях и в широких шляпах. За ними шел, раскачивая упитанным торсом и улыбаясь, молодой Турский под руку с офицером. Петр Иванович насмешливо посмотрел в лицо Турского, когда веселая компания проходила мимо него. Турский осмотрел одинокую фигуру Коромыслова с презрительной миной на губах. Заметив эту презрительную усмешку, Петр Иваныч сдвинул на затылок шляпу и умышленно особенно громко произнес:

-- Игнатию Всеволодовичу мое почтение!..

И Петру Иванычу показалось, что в звуках деланно-почтительного тона он сказал Турскому свою угрозу: "захочу -- помилую, захочу -- по самую рукоятку!" Молодой Турский вежливо раскланялся с Коромысловым и что-то шепнул на ухо офицеру. Озлобленный его взглядом Петр Иваныч поспешно заплатил за пиво и прошел по террасе твердыми шагами, посматривая в сторону своих врагов.

Когда потом молодой Турский с офицером и с барышнями гулял по аллеям сада, Петр Иваныч все время следовал за ними. Точно гипнотизируя своего врага, он пристально смотрел в затылок Турского, заставляя его оглядываться. Иногда молодой чиновник встречался с взглядом Коромыслова, и им овладевало беспокойство. Ему казалось, что Петр Иваныч не спроста ходит за ними, и что он собирается отомстить ему за недавнее унижение.

Но Петр Иваныч не думал о такой мелкой мести. Он жил своими тайными мыслями, издали пугая врага и сознавая всю мощь своего положения. "Захочу -- помилую, захочу -- по самую рукоятку"... -- думал он. Когда потом Петр Иваныч увидел в толпе генерала с своим веселым обществом, он думал: -- "одно мгновение -- ты будешь мертв... А если захочу -- то помилую тебя"... Больше всего Петра Иваныча донимала именно эта мысль. Сознание, что генерал и все его друзья подчинены его желанию, составляло весь смысл существования Петра Иваныча. -- Захочу -- "помилую, захочу -- перережу вас всех", -- думал он и счастливо улыбался.

Встречая в толпе гуляющих чиновников своего управления и знакомых горожан, он думал: -- "Вы -- что такое? Обыкновенные люди, ежедневно прислуживаетесь, жрете и пьете... А я могу распоряжаться чужой жизнью. Для меня ничего не стоит взмахнуть раз-другой и я покажу себя сильным и храбрым человеком! А вы все такие маленькие и ничтожные!"

Нося в себе эту "большую" мысль, он ходил в толпе гуляющих, не слыша беспорядочного говора и смеха. Он сам себе казался большим, на целую голову вытянувшимся над этой толпой горожан, и в этом было его мимолетное, но большое счастье...

-- Захочу -- буду таким же покорным и тихеньким, как и вы, а захочу -- взмахну кинжалом и завтра вся Россия узнает о новом, смелом и решительном человеке!.. -- думал он.

А в саду играла музыка, слышался говор и смех... Над садом висело безмолвное звездное небо, а из темноты ночи, с реки, доносилась чья-то тихая, робкая и одинокая песня...


----------------------------------------------------------


Первая публикация: журнал "Пробуждение" No 3, 1906 г.

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.