# Горькая правда

Алексей Николаевич Будищев

## Алексей Будищев


## Горькая правда


Когда Надежда Павловна подъезжает к своей усадьбе, кругом воцаряется египетская тьма, и вся равнина, на которой брошена усадьба, превращается в чернильную кляксу.

Двое суток тому назад Надежде Павловне пришла в голову идея заглянуть в свое именье и кстати обревизовать управляющего, приглашенного ею заглазно два года тому назад. Ревизию свою ей хотелось произвести внезапно, и потому телеграммы о своем прибытии она не давала, намереваясь прожить сутки или двое не в своем деревенском доме, как это она делала обыкновенно, а во флигеле управляющего.

И вот она едет на ревизию.

Между тем, пока ямские кони везут ее среди чернильной кляксы к освещенным окнам флигеля, Надежду Павловну вновь осеняет идея: назваться вымышленным именем и рассказать целую историю, будто она едет туда-то, боится волков и просит о ночлеге. Таким образом она превесело проведет целый вечер, а утром откроет свое инкогнито. Эта мысль наполняет ее таким весельем, что она готова хлопать в ладоши.

Через час, вся свежая и благоухающая, она уже сидит за чайным столом и пьет чай вместе со своим управляющим-агрономом Адарченко. В комнате светло и уютно. На всех предметах лежит печать профессии юного агронома. В углах торчит засушенное просо в сажень ростом, у письменного стола портрет красивой тирольки-коровы с великолепными формами, под столом тыква, похожая на Монблан. И все это очень нравится Надежде Павловне. Они сидят и пьют чай. Она в каком-то соблазнительно-шелестящем наряде, он в грубых высоких сапогах и грубого сукна куртке, из-за которой пестреет расшитый ворот малороссийской рубахи, завязанный красной лентой. Ее лицо все движется и играет, как шампанское, жизнью, весельем, смехом, а он угрюм. Очевидно, присутствие женщины его стесняет, -- и его лицо, юное и симпатичное, принимает выражение тупого, чисто хохлацкого упрямства. Она сыпет на него вопросами, атакует его и так, и сяк, и эдак, а он хмурит бровь, сутулится и отвечает ей фразами сухими и отрывистыми, как пистолетный выстрел.

-- Вот, например, ваша хозяйка, -- болтает Надежда Павловна, играя глазами, -- я слышала, она очень милая, умная и веселая женщина. Почему же вы не заехали в Москву познакомиться с ней, когда ехали мимо. Вы дикарь, вы ужасный дикарь! Ну разве же можно быть таким необщительным?

-- Почему вы знаете, что Надежда Павловна умная и милая женщина? -- угрюмо спрашивает ее, в свою очередь, Адарченко.

-- Я слышала, мне говорили.

-- Вам соврали; она хлупая, -- говорит Адарченко, произнося букву "г" по-хохлацки с сильным придыханием, почти как х.

По лицу Надежды Павловны скользит легкая тень смущения. Однако, она сейчас же оправляется.

-- Почему вы думаете, что она глупая?

Адарченко угрюмо сутулится.

-- Я не думаю, а знаю это наверное по ее письмам, -- отвечает он, -- она хлупая и безхрамотная. Она пишет мне: "Сколько десятин вы думаете засеять на будущий ход пшеном?" Во-первых, пшено написано через "е", а засеять через "c"; а, во-вторых, каждый дурень знает, что сеют не пшено, а просо.

По лицу Надежды Павловны снова скользит тень смущения.

-- Ну, это такие пустяки... -- говорит она, шелестя платьем.

-- И при этом она очень скупа, -- угрюмо продолжает Адарченко, -- жестокосерда и на рабочих смотрит, как на скотов. Пишет мне: "Не дорохо ли вы платите за работы?" Дорохо платите! Это за лошадиный труд-то! А на что ей деньхи? На хлупыя тряпки? По Москве хфорсить?

-- Ну уж вы... -- смущенно шепчет Надежда Павловна, но Адарченко ее перебивает.

-- Хфакт, -- говорит он, произнося букву "ф" с сильным придыханием, -- хорькая правда!

Он пожимает плечами, сутулится, и все его юное лицо дышит искренним презрением. Надежда Павловна слегка ежится под его взглядом.

-- А многие умные люди, -- пробует она защищаться, -- всегда говорили ей, что у нее нежное сердце, тонкий ум...

-- Мужчины ховорили? -- перебивает ее Адарченко.

-- Мужчины.

-- В хлаза?

-- И... и... в глаза.

-- Какой же дурень скажет женщине в хлаза, что она хлупа, как охлобля? -- вопросом отвечает ей Адарченко. -- А вы бы послушали, что эти же самые мужчины ховорят о ней за хлаза? Вы не слышали, а я слышал. Доронин, Сапожников, Сихизмундский, все соседи, близко ее знающие, вы послушали бы, как они о ней отзываются за хлаза?

-- Как?

-- Так же, как вот и я. Хлупая, нахлая, подлая.

Надежда Павловна едва не подскакивает с кресла. Ей хочется крикнуть: "как вы смеете, наглый вы человек!" Но она спрашивает:

-- Это за что же?..

Она опускает загоревшиеся глаза, разглядывает кольца на своих тонких пальцах и гневно теребит кружева. По ее движениям, резким и порывистым, видно, что она раздражена до последней степени, что ей хочется бить посуду, но она сдерживается. Адарченко сутулится еще больше.

-- А вы не слышали ее истории с мужем? -- спрашивает он ее.

При этом вопросе глаза Надежды Павловны тухнут, лицо слегка бледнеет, а на ее лбу, под глазами и в углах губ, появляются тени.

-- Н-нет... то есть да... то есть не совсем... -- шепчет она.

-- У нее был муж, -- с расстановкой говорит Адарченко, -- умный, честный, дельный; человек, вот именно, каких мало. Она от него сбежала с каким-то хнусным хфертом. Хфлиртовать захотела; сына с собой взяла, а мужу дочку оставила. А потом пишет мужу: "давай меняться, мне девочки больше нравятся". -- Это нехлупо? -- спрашивает Адарченко Надежду Павловну.

Та молчит и сидит, опустив глаза. Адарченко переставляет ноги и продолжает:

-- А девочка захворала корью и умерла: корь застудили, не дохлядели. А кому было за ней смотреть? Отцу некогда, -- отец с утра до ночи по полю мычится, деньги добывает, жене на хфлирт. А хорничная мне ховорила, девочка перед смертью все мать звала: "мама, мама, мама!" -- Это не подло? -- спрашивает Адарченко Надежду Павловну.

Та молчит, тени на ее лице растут. Ресницы и уголки ее розовых губ начинают вздрагивать.

-- Если бы она знала об этом, то поверьте... -- наконец, шепчет она.

-- Что знала? -- упрямо перебивает ее Адарченко, -- что больные дети мать к себе зовут? Если она не знала об этом, значит, она холая дура!

Он встает и взволнованно ходит из угла в угол по комнате. Порою он подходит к окну и глядит на чернильную кляксу, чернеющую за окнами, а его лицо сразу выражает собою и бесконечную жалость к погибшей девочке и бесконечное презрение к ее матери.

-- Да, -- говорит он, слоняясь от угла до угла, -- если бы не нужда, я бы не стал и работать для такой хнусной женщины. На что ей деньхи? Да, нужда, ничего не поделаешь. Брату двадцать рублей в месяц высылать надо. А где их взять?

Между тем Надежда Павловна сидит в своем кресле с потемневшими глазами и думает: "почему ей никогда в жизни не говорил ничего подобного ни один мужчина? Зачем ей льстили всегда и все? Зачем ей лгали? Зачем ей внушали в семье, в школе, в обществе, что покорять мужские сердца и блистать -- самое почетное занятие для женщины? За что ее заставляют теперь выслушивать такие тяжкие оскорбления?"

Ей делается жалко самое себя до слез. Адарченко слышишь рыдания и оборачивается, Надежда Павловна сидит в кресле, поставив локти на стол и глубоко втиснув тонкие и бледные пальцы в крутые завитки черных волос. Ее голова трясется, она рыдает.

"Вот еще штука-то!" -- думает Адарченко; он подходит к ней, трогает ее за плечо и говорит:

-- Вы о чем? Что с вами? Да будет же вам! Вам жалко девочки? Да? Вот видите, вам жалко, мне тоже жалко, до слез жалко, а мать в три хода ни разу не заглянула на ее мохилку! А вы еще за нее заступаетесь! Да будет же вам! -- трогает он ее за плечо.

Однако, Надежда Павловна продолжает рыдать, и Адарченко с тоской думает: "чем бы ее утешить?"

При этом он вспоминает, что когда женщины плачут, им дают воды. Он подходит к самовару, берет стакан и цедит в него дымящейся воды.

-- Нате вот, выпейте, -- сконфуженно говорит он, поднося стакан к губам женщины.

Та делает глоток и тотчас же отстраняет стакан рукою. На ее губах скорбная улыбка, в глазах слезы.

-- Вы мне весь рот обожгли, -- говорит она, -- вода горяча!

Она снова начинает плакать. Тем временем Адарченко бережно несет стакан к окну и ставить его на подоконник.

-- Я вот сейчас остужу, вы подождите, не плачьте, -- говорит он и думает:

"Вот чудная женщина! Святая женщина! Какое нежное сердце! Однако, я разжалобил ее на свою шею!"

Он снова сконфуженно подходит к ней и начинает ее утешать.

-- Послушайте, перестаньте! -- теребит он ее за плечо. -- Ведь девочка, может быть, умерла и не оттохо, что у нее мать убежала. Дети вообще часто мрут. Это уже их хфортуна такая. В деревнях вон 50 процентов умирает. Хфакт. И мать ее, наверное, прекрасная женщина. Ведь мужчинам верить нельзя. Они за хлаза о всех женщинах скверно ховорят. В хлаза лебезят, а за хлаза ругают...

Он долго говорит все в том же роде с каплями пота на лбу и слезами в глазах. Ему от души жаль эту чуткую к чужому горю женщину.

Мало-помалу лицо Надежды Павловны начинает светлеть, и через четверть часа оно все играет, как шампанское.

Только в концу вечера она на минуту задумывается. Как она раскроет, однако, завтра утром свое инкогнито?


----------------------------------------------------


Источник текста: Сборник рассказов "Распря". Санкт-Петербург: тип. Спб. т-ва "Труд", 1901 г.

Исходник здесь: Фонарь. Иллюстрированный художественно-литературный журнал.