# Типаж

Михаил Афанасьевич Булгаков

## Михаил Булгаков. Типаж


Мощный звонок перешиб "Шествие сардара".

-- С вами говорит администратор ленинградских, московских и провинциальных театров, -- сказал голос на фоне бубнов "Сардара", -- желательно переговорить с вами по делу.

-- Приезжайте ко мне в два часа дня.

-- А в час? -- спросил далекий администратор.

-- Ну... хорошо.

Администратор выключился, затем обогнал Америку и явился в час без четверти.

Гость одет был в пиджак, полосатые брюки, ботинки на пуговках. Гость был с лысиной, бородкой и печальными глазами.

-- Садитесь, пожалуйста, -- сказал я, изумляясь тому, что при госте нет портфеля.

Впрочем, отсутствие портфеля возмещалось наличием драгоценного камня в засаленном галстуке, по всем признакам -- изумруда.

-- Мерси, -- сказал гость, -- фамилия моя -- Суворов-Таврический.

-- Скажите, -- воскликнул я, стараясь, чтобы изумление мое не приняло неприличных форм. -- Без сомнения, Таврический -- ваш псевдоним?

-- Нет, -- ответил гость, -- как раз Таврический -- фамилия, а псевдоним -- Суворов. По отцу я -- Таврический, а по матери -- Котомкин.

-- Таким образом, вы -- Котомкин-Таврический.

-- Да, -- подтвердил гость. -- Вам, может быть, моя фамилия неприятна?

-- Помилуйте! -- воскликнул я.

-- О вас много и тепло говорил мне Бобров в Ленинграде. Вы знаете Боброва?

-- К сожалению, нет... Но я много слышал о нем хорошего, о Боброве, -- поспешил я утешить гостя.

Как известно, люди, говорящие о вас много и тепло, редки. Гораздо чаще встречаются такие, что говорят мало, но пакостно, поэтому я сразу взял Боброва на заметку.

-- Вы Ленинград знаете? -- спросил Суворов.

-- Как же!..

-- В том месте, где трамваи поворачивают с проспекта 25 Октября, направляясь к "Европейской" гостинице, и где стоит...

-- Громаднейший бюст! -- подтвердил я.

-- Да. В один прекрасный день мая я сел в трамвай, имея при себе в кармане 1200 рублей казенных денег. Нужно вам заметить, что я влюблен в строительство социализма, и вид новых кубиков, которыми мостили, вызвал у меня взрыв восторга. Мысленно я видел великий город в садах и рабочих домах... Проехав четыре квартала, я вышел из трамвая, взялся за карман, зашатался и едва ли не упал... -- Тут ужас выразился в мутных глазах Котомкина-Суворова: -- Денег при мне не было.

-- Вырезали?!

-- Вырезали. В то время, когда я любовался кубиками. Я лишился службы в театре.

-- А в каком вы служили?

Таврический махнул рукой:

-- Мне больно говорить об этом. Три месяца я метался по Ленинграду и покрыл растрату. По счастью, друзья мои, Туррок и тот же Бобров, помогли мне, и я получил место.

-- В другом театре?

-- Нет, это был кооператив. Мне дали место кассира. Коротко скажу: не успел я прослужить и двух недель, как в том же трамвае и в том же месте у меня вырезали шестьсот семьдесят казенных рублей.

-- Однако! -- воскликнул я нервно.

-- Но это не все, -- сказал Суворов, -- я переехал в Москву. Мне помогли, и вот я снова при должности.

-- В кооперативе?

-- Нет, вновь в театре. И по моей специальности, администратором. Я вздрагивал от радости, любуясь вашим городом, не совру вам: я плакал не раз в своем номере гостиницы, представляя себе столицу через пять лет...

-- Позвольте, -- перебил я, -- почему плакали?

-- Счастливыми слезами, -- объяснил Суворов, потом вдруг из глаз его буквально хлынули слезы на пиджак. Он взревел и повалился на колени. Все в голове у меня перевернулось кверху ногами.

-- Спасите меня! -- каким-то паровозным голосом завыл Котомкин, и в соседней комнате залаяла собака. -- В трамвае  34 на третий день вырезали двести казенных рублей!

-- Черт знает что такое... -- сказал я тупо.

Произошла пауза, во время которой Котомкин поднялся и заломил руки.

-- Ваш изумруд... -- начал я.

-- Взгляните на него на свет, -- пригласил Котомкин.

Я глянул и перестал говорить об изумруде.

-- Во всем доме... -- начал я, но лицо Котомкина стало так ужасно, что я закончил так: -- Во всем доме пятнадцать рублей, и из них десять я вручаю вам.

-- Сто девяносто! Еще сто девяносто! -- прошептал Суворов. -- Вы представляете меня под судом?

Я подумал и ответил:

-- Неясно.

В голове моей созрел план.

"Почему негодный Валя никогда не отзывается обо мне так хорошо, как Бобров? Дай-кось я ему сделаю пакость..."

И я сказал:

-- У меня есть знакомый...

-- О, да! -- воскликнул Котомкин страстно. -- О, да! Позвоните ему!

Я позвонил Вале и сказал, что к нему хочет приехать администратор по делу.

Котомкин же взял десять рублей и покинул меня.

Через час последовал звонок по телефону.

-- Это свинство, -- мрачно сказал Валя, кашляя.

-- А вы кому-нибудь передали его?

-- Юре, -- ответил Валя.

И наконец вечером был звонок.

-- Я хочу направить к вам... -- сказала женщина-писательница Наталья Альбертовна, -- администратора...

-- А, не надо, -- ответил я, -- он был у меня.

-- Что вы говорите?! Гм... Скажите, пожалуйста, кто такой Бобров?

И тут настал час отплатить Боброву за добро.

-- Бобров? Сказать о нем, что он порядочный человек, это мало, -- с чувством сказал я в трубку, -- наипорядочнейший человек и великолепный знаток людей! Вот каков Бобров!

И, повесив трубку, я с тех пор ничего не слышал ни о Боброве, ни о несчастном, преследуемом судьбою Котомкине-Суворове.

Середина 1920-х гг,


---------------------------------------------


"Литературная газета", 21 февраля 1973 г.