# "Панорама"

Иван Алексеевич Бунин

Иван Тхоржевский. Русская литература. Издательство "Возрождение". Париж. 1946.

## Иван Бунин. "Панорама"


Слава Модеста Гофмана, уже давно пекущего, как блины, всякие русские истории для французов, соблазнила Ивана Тхоржевского, доныне нам известного только в качестве многолетнего сотрудника газеты "Возрождение" по части плохих переводов разных иностранных поэтов: теперь перед нами целых два тома его прозаического труда: "Иван Тхоржевский. Русская литература. Издательство "Возрождение". Париж. 1946".

Это "общая панорама" русской литературы, по заявлению самого Тхоржевского: "Русская литература, -- категорически говорит он, будучи вообще весьма категоричен, -- лучшее, что было создано до сих пор русским народом. А между тем ее жизнь все еще не развернута одной общей панорамой. Не сделан -- а нужен! -- критический пересмотр: что же из старого еще живо в русской литературе? и чему из нового суждено жить?" Речь, как видит читатель, идет о деле весьма серьезном и печальном. И вот Тхоржевский решил спасти положение, длившееся до него спокон веку без "одной общей панорамы", без "критического пересмотра". Труд и ответственность предстояли ему громадные, прав развернуть "одну общую панораму" того "лучшего, что было создано русским народом" за все века его существования, дать "критический пересмотр" этого "лучшего" и решить наконец: "Что же из старого еще живо и чему из нового суждено жить?" -- прав на все это у Тхоржевского, мне кажется, не было и нет. Но вот он все-таки "развернул", "пересмотрел" -- и "решил". Он размахнулся необыкновенно широко, пересмотрел русскую литературу от самых древних истоков ее вплоть до самых последних наших дней, а руководствовался в своем труде следующей мыслью своей, высказанной в предисловии к "Русской литературе".

"Долго живет и оставляет глубокую зарубку в читательской памяти только то, что было раньше отточено, -- как топор, -- жизнью".

Что можно подумать о способностях и притязаниях Тхоржевского даже после одной этой смехотворной фразы? Все же считаю долгом предостеречь читателей от его "Русской литературы". Худо то, что некоторые и даже немалые способности у него все же есть и что не всякий сразу разберется в их качестве и вообще в ценности его панорамы. Читатели могут быть удивлены, во-первых, его трудоспособностью и начитанностью, ибо, повторяю, чего и кого только нет в его двух увесистых томах (от царя Гороха до советского драматурга Афиногенова), чуть не целая тысяча поэтов и прозаиков русских то проходит, то мелькает в его панораме! Могут быть, во-вторых, поражены читатели той бойкостью, смелостью, дерзостью, самоуверенностью, с которыми Тхоржевский, не хуже завзятого раешника, все проходящее в этой панораме с редкой решительностью судит, рядит, определяет, "отточено ли оно, -- как топор, -- жизнью" или нет. Есть, кроме того, в его "Русской литературе" весьма немало верного, правильного: почти все верно, правильно там, где дело идет об общеизвестном, о том, что можно найти в любом учебнике и что может внушить малоопытным читателям даже почтение к Тхоржевскому, не даст им заметить, что и тут он зачастую несет совершенную околесицу, говорит вздор и вульгарности: "Протопоп Аввакум пролетел как беззаконная комета в кругу расчисленых светил"; "Кантемир играл на глухом и дрянном инструменте"; "Котошихин был как человек дрянцо"; "у Жуковского и у его подражателя Тургенева было непременное желание нравиться и отсутствие своего слога"; "Каролина Павлова и ее муж были тогдашние Мережковские"; "Пушкин только краешком копыт "Медного всадника" коснулся символизма"; "Герцен -- русский Вольтер, читать этого русского Вольтера хорошо в вольтеровском кресле"; "Петербург вбил новые клинья в душу Некрасова"; "Аполлон Григорьев -- русский Ипполит Тэн", -- да, не более, не менее, как Тэн, который, вероятно, тоже мог бы сочинить, как Аполлон Григорьев это сделал, песенку "Две гитары за стеной жалобно заныли"; "Тургенев на три четверти фарфоровый, непрочное изящество, хрупкость и старомодность... тургеневское творчество временами похоже на толкучий рынок призраков... за тургеневской культурностью крылась зияющая пустота..." и т. д. и т. д.

Таков Тхоржевский, когда он судит и рядит даже о классической русской литературе. А насколько он смел и развязен, как "критически пересматривает", категорически характеризует, венчает и развенчивает, казнит и милует писателей прочих, вчерашних и нынешних, как вообще он их разделывает под тот или иной орех, некоторых не удостаивает даже упоминания (Г. Иванова, Газданова, Зурова, Ладинского) и на многих просто сочиняет чепуху, -- во всем этом он и меры не знает. Вот, например, я: чего только не наплел он на трех страничках о литературном труде всей моей жизни, сколько наболтал о нем пошлостей и совершенно глупых, грубо противоречивых и почему-то злобных выдумок:

"Бунин часто признавался в неистребимом желании своем как писателя остановить солнце. Движение ему несносно: ветер жизни его раздражает. Покой и солнце! Он классик, академик..."

Что за чушь? Где, когда я "часто признавался" в столь идиотском желании "как писателя"? Я "классик, академик", но почему же этот господин включил меня в отдел своей "Русской литературы", озаглавленный: "Художники-импрессионисты"? Он откуда-то взял, будто меня "сближали с почвенником Гончаровым, творчество которого напоминает остановившиеся часы". Но как же связать с этой галиматьей о творчестве, подобном остановившимся часам, следующую тираду Тхоржевского: "Стиль чеховского "В овраге" воспринят Буниным со всей страстностью бунинского темперамента"? Куда же девались мои "покой и солнце"? И далее: "Стиль Бунина -- золотая сухость..." А где же стиль чеховского "В овраге"? И еще далее: "Людьми Бунин мало интересуется, чувствует себя среди них золотым фазаном на бедном птичьем дворе... Он скуп, недоверчив, мрачен к людям... Родился и умрет пейзажистом, самого себя вложил в пейзаж... Оторвите его повествование от пейзажа -- ничего не останется..." Старый "Господин из Сан-Франциско", лет сорок тому назад, когда весьма многие носили цилиндры, надел, сходя с парохода, цилиндр -- Тхоржевский и тут зачем-то передергивает: "В "Господине из Сан-Франциско" есть промахи: на палубе парохода люди в цилиндре"...

Затем -- вот Алданов, Тэффи:

"Время работало против эмигрантов... Всякий свежий номер из газеты их ранил... И писатели укрывались от жизни, каждый по-своему... Так возникли исторические романы Алданова... "Боги жаждут" А. Франса -- вот его образец... А закончил он свой исторический цикл прыжком прямо на Св. Елену... Другие пытались лечиться юмором: так возникли юмористические рассказы Тэффи..." И Тхоржевский, сделав вид для красного словца (он вообще очень "покраснел" теперь), будто он не знает, что Тэффи много лет писала юмористические рассказы и до эмиграции, так кончает свой "критический пересмотр" ее творчества: "Не роман -- область Тэффи. Ее сила и ее доля ("бабья доля -- доля злая") мир художественных мелочей и газетного фельетона..."

При чем тут "бабья доля -- злая доля", непостижимо. Хлестаков опять и опять зарапортовался.


## Примечания


Русские новости. -- 1946. -- 30 августа (No 68). -- С. 4.

Гофман М. Л. "Книга о русских поэтах последнего десятилетия" (СПб.; М., 1909). Автор ряда книг по истории русской литературы на русском и французском языках. См. также коммент. на с. 563.

Тхоржевский Иван Иванович (1878-1951) -- переводчик Омара Хайяма и французских поэтов, автор книги "Русская литература" (1-е изд. -- Париж, 1946; 2-е изд. -- Париж, 1950). В предисловии "От автора" ко второму изданию Тхоржевский писал: "Первое издание этой книги разошлось очень быстро и вызвало в печати широкий отклик: и резкую брань, и восторженные похвалы, и придирчивые критические разборы. Настойчивый спрос на книгу, во всяком случае, продолжается, -- так что полезность ее доказана. Книга написана в свободной манере, охватывает материал от "Слова о полку Игореве" до Паустовского и Пришвина". Статья Бунина вызвала немало откликов. В "Русских новостях"  70 за 1946 г. появилось его письмо: "Я получаю много писем по поводу моей заметки о "Русской литературе" Тхоржевского. Среди них есть и такие, в которых говорится, что напрасно я в этой заметке "защищал" лично себя. Но почему же писатель не должен защищать свой труд от всяких зловредных хулителей? Это во-первых. А во-вторых, я ведь "защищал" и многих других, в том числе и таких, как Жуковский, Тургенев и сам Пушкин, про которого Тхоржевский дерзнул сказать, что он "только краешком копыт Медного всадника коснулся символизма" (совсем позабыв в пылу своей развязности, что даже у медных всадников не бывает копыт)".

Котошихин Григорий Карпович (ок. 1630-1667) -- подьячий посольского приказа, бежавший в Швецию и составивший записку "О России" (1666). Казнен в Швеции за убийство в 1667 г.

Павлова Каролина Карловна (урожд. Яниш, 1807-1893) -- поэтесса.

...и ее муж -- Павлов Николай Филиппович (1805-1864) -- писатель, женился на Каролине Яниш в 1837 г. Дом Павловых был широко известным в Москве литературным салоном.