# Записи в "Дневнике" о смерти Гоголя и аресте Тургенева

Федор Иванович Буслаев

Тургеневский сборник. Материалы к полному собранию сочинений и писем И. С. Тургенева

Л., "НАУКА", 1969


## Записи в "Дневнике" Ф. И. Буслаева о смерти Гоголя и аресте Тургенева


В неопубликованном "Дневнике" Ф. И. Буслаева, хранящемся в ЦГАЛИ (ф. 69, оп. 1, ед. хр. 6. Далее указываем листы), есть несколько записей, вызванных смертью Гоголя и арестом Тургенева в 1852 г. Оба события литературной жизни нашли, как известно, широкий отклик в русском обществе.

"Давно ли он умер? -- записывал Буслаев 19 марта 1852 г. -- Не прошло еще и месяца, а вот уже из-за Гоголя поссорились Хавский с Булгариным, который в ответ на извещение о смерти Гоголя написал грубость, ругая талант Гоголя; поссорилась московская цензура с петербургской, которая не хотела пропустить письмо Тургенева о смерти Гоголя, письмо весьма приличное, напечатанное потом в "Московских ведомостях" <...> Явление, в наше время характеристическое, -- что некоторые личности вменяют Гоголю в вину его комическое вдохновение. Лучше бы было, если бы он писал подобно жужжанию так называемой "пчелки", известной газеты, и хвалил то, что выставлено в его бессмертных сочинениях достойным посмеяния. Что сказать о самой смерти Гоголя? До сих пор никак не могу переварить я в своей голове сочетания двух несочетаемых идей -- уморить себя постом и умереть как должно христианину, причастившись св<ятой> тайне. Вот до каких ухищрении дошел наш век, половина XIX столетия. Если что и вероятнее всего -- это запощение произошло вследствие помешательства -- то, признаюсь, как тяжело думать, что душа поэта не вынесла той тяжелой ноши, которую взяла на себя, -- выставить наши недостатки. Неужели любовь к родине должна была иметь в Гоголе такой роковой исход!" (лл. 172 об. --173).

Возвратившись к этим событиям через два месяца, автор "Дневника" записал 24 мая того же года: "В "Северной пчеле" в апреле и мае были напечатаны две подлейшие статьи о Гоголе, в которых Гоголя ставят ниже Нарежного, Дюма, Эжена Сю, Поль де Кока! Обе эти статьи стоят в связи с двумя случаями: первая относится к тому времени, когда Тургенев был посажен в часть за то, что отослал в Москву и напечатал в "Моск<овских> ведом<остях>" статью о Гоголе, которую не пропустил в Петербурге Мусин-Пушкин. По этому поводу составился каламбур: Теперь только один литератор в чести (части) -- Тургенев. О статье Тургенева может теперь судить всякий, прочитав "Моск<овские> ведом<ости>". Вторая статья Булгарина направлена на статью И. Аксакова о Гоголе в "Московском сборнике" 1852 г. -- на статью действительно странную, написанную с той целью, чтобы вдвинуть Гоголя в партию славянофилей. Только "Северная пчела" эту статью так разобрала, что разбор кажется доносом. Точно так и в первой статье Булгарин доносил на Погодина, что он известие о смерти Гоголя осмелился поместить в своем "Москвитянине", окружив черненькой каемочкой, намекая, что этой чести удостаиваются особы высшие. Удивительно, как сбываются слова Гоголя в его завещании -- "не спешить ни хвалою, ни порицанием". Сколько бед произошло от поспешных похвал. Даже цензору был выговор за статью о Гоголе в "Московском сборнике".

Но самое ужасное, самое тягостное в потере Гоголя именно то, что относится к его личному делу -- к его страшной борьбе художника с аскетом.

Некая Смирнова, у которой Гоголь последние годы своей жизни живал, полагала своей целью убивать в нем художника. Происками ее и других он сжигал свои сочинения: так, Смирнова сама признавалась, что Гоголь сжег несколько пьес вроде "Шинели". Эта почтенная дама, из легкой по поведению ставшая, как водится, ханжою в летах зрелых, -- как нянька, взялась за Гоголя, чтобы поддерживать в нем христианина против лукавых <1 нрзб.> художника. Она запрещала ему наслаждаться даже природою. Так однажды летом у нее в деревне он читал Четьи-Минен и задумался, да и увлекся окрестностями. Тогда эта дама поймала его, как ленивого школьника, на праздной рассеянности -- ему стало стыдно -- и он принялся за чтение. Тургенев, передававший эти подробности, читал рукописные письма Гоголя к этой даме, и тяжелое чувство оставили они в но душе: постоянно имя бога, постоянно набожность -- но ясности, свойственной такому предмету, нет <...> Эти рассказы о Гоголе напомнили мне <...> отношения его к Щепкину, который так соблазнял Гоголя сочувствием с природой" и с художествами...1 Вот до какого раздвоения дошел наш пакостный XIX вечишко! Поэт творит превосходные произведения -- и потом сам хочет искоренить в себе праздный, лукавый дух поэта. Г-жа Смирнова хвалилась, что она и ее единомышленники неоднократно побуждали Гоголя сжечь "Мертвые души", но Гоголь отстаивал, говоря, что здесь главное дело не поэзия, а побеждение поэзии чем-то высшим" (лл. 175 об.--177).

Приведенные записи дают дополнительные штрихи для характеристики той сложной идейной борьбы вокруг Гоголя, активное участие в которой принял Тургенев своим известным "Письмом из Петербурга", послужившим поводом к его аресту. В статье И. В. Измайлова "Тургенев и С. И. Мещерская" уже было обращено внимание на "участие Булгарина -- постоянного и давнего врага Гоголя и его последователей -- в "деле" Тургенева".2 Сведения на этот счет, содержащиеся в "Дневнике" А. В. Никитенко, подтверждает и "Дневник" Ф. И. Буслаева.

Еще 28 февраля ст. ст. 1852 г. Ф. В. Булгарин писал П. В. Хавскому, о ссоре которых упоминает Буслаев: "Если Гоголь для вас и для редактора "Московских полицейских ведомостей" кажется знаменитым писателем, то он вовсе не таким кажется мне и Н. И. Гречу. Сравнивать Гоголя с Карамзиным -- и грех и смех! Никто не нанес пагубнейшего удара чистоте, правильности русского языка и изящному вкусу, как Гоголь. Партия натуральной школы возвеличила его, а почести, оказанные ему в Москве, не делают чести ее литературному вкусу".3 В апрельской и майской статьях "Северной пчелы", упоминаемых в "Дневнике" Буслаева, Булгарин заявлял, что "покойный Н. В. Гоголь, которого величают народным писателем..., не знал вовсе России и правил великороссийского, т. е. общеупотребительного языка",4 что "восторженность почитателей и подражателей Н. В. Гоголя происходит, во-первых, от того, что они худо знают Россию, а во-вторых, что они плохо учились словесности, предполагая, однако ж, будто знают ее правила и историю <...> Гоголь не что иное, как русский Поль де Кок с тою разницею, что Поль де Кок знает основательно свой природный язык, а г. Гоголь весьма плохо знал язык великороссийский... Стыд тому, кто бы по "Мертвым душам" и "Ревизору" стал определять русскую народность!".6

Не упоминая имени тогда уже репрессированного Тургенева, Булгарин тем не менее полемизировал с основными положениями и его статьи о Гоголе. Это было вполне логическим продолжением той линии, которую проводила "Северная пчела" в отношении "новой, так называемой натуральной школы". "Чему бы юноша поучился в этой смеси грязных картин с безграмотностью, или еще хуже, с искажением нашего прекрасного русского языка? Узнал ли бы он Россию из "Мертвых душ" и полюбил ли бы сельскую жизнь из картин г. Тургенева?" -- спрашивал Булгарин еще в 1847 г.6 А когда через три года в его отсутствие "искусный представитель "Современника"" втиснул в столбцы "Северной пчелы" статью "Несколько слов о русской журналистике" с похвалами Тургеневу, Булгарин и в письме к ее автору П. Усову, и печатно заявил: "Статья эта совершенно противна моему образу мыслей, моим взглядам на литературу и моим литературным убеждениям".7

В записях буслаевского "Дневника" упоминается А. О. Смирнова. В дневнике ее дочери Ольги Николаевны впоследствии было отмечено, что "память о Гоголе Смирнова хранила свято. Когда И. С. Тургенев задел ее и Гоголя в "Отцах и детях" (в словах Базарова: "Я препакостно себя чувствую, точно начитался писем Гоголя к калужской губернаторше"), она от души смеялась и сказала ему: "Однако ж, Иван Сергеевич, все-таки вы сами вышли, по вашим же словам, из шинели Гоголя, а из-под каланчи (см. <...> воспоминания <Тургенева> о том, как за некролог Гоголя он был посажен в "сибирку") по ходатайству губернаторши"".8 Не лишена интереса и другая запись О. Н. Смирновой: "От m-lle Овербек <гувернантки у Смирновых> я получила еще подробности о том, как арестовали Ив. С. Тургенева у нас; он обедал у нас с гр. А. К. Толстым (после кончины Гоголя в 1852 г.). В моем дневнике 1852 г. я нашла подробности и даже разговоры по случаю смерти Гоголя, о его пребывании у нас в деревне летом, в подмосковной отца, в 1851 г., и арест Тургенева...".9 Все это подтверждает достоверность тех сведений о Гоголе и А. О. Смирновой, которые в 1852 г. занес в свой дневник Буслаев со слов Тургенева.

Зафиксированный в том же источнике каламбур насчет того, что "только один литератор в чести (части) -- Тургенев", привел впоследствии в более остром варианте М. И. Сухомлинов в "Отчете о деятельности Второго отделения имп. Академии наук за 1883 год": "Арестование Тургенева произвело большое впечатление в петербургском обществе. Стали говорить, хотя и весьма робко, о том, что Тургенев не только писатель, но и дворянин, имеющий две тысячи крестьян, и вследствие этого ожидали какого-либо заявления со стороны дворянства, тем более, что еще недавно сам государь, обращаясь к депутатам от дворянства, назвал себя первым русским дворянином. Что же касается до звания писателя, то за него некому было заступиться, и оставалось только с горькой улыбкой повторять остроту, ходившую тогда по Петербургу: "Напрасно говорят, что литература не пользуется у нас уважением; напротив того -- литература у нас в части").10

Именно литературная деятельность автора "Записок охотника" и явилась истинной причиной его ареста и ссылки. Это тогда же стало понятно не только дворянским кругам Петербурга и Москвы, но и жителям Спасского-Лутовинова, которые прямо говорили, что "Ивана Сергеевича выслали административным порядком из столицы в деревню в виде домашнего ареста на целый год за противозаконное сочинение его "Записки охотника" и еще за что-то".11 "Когда Тургенев в 1850 г. вернулся в Петербург, -- писал впоследствии немецкий критик Карл Глюмер, -- его предостерегали, но он не хотел обращать на это внимание и продолжал писать в том же духе, вследствие чего должен был отправиться в свое имение и жить там безвыездно".12

Не приходится удивляться тому, что арест и ссылка Тургенева привлекали к себе столь широкое внимание не только современников писателя, мемуаристов, по также и многих исследователей его творчества. Ведь это, как писал Н. Г. Чернышевский в 1856 г., "тоже хорошая черта для истории литературы".13

Новая запись о Тургеневе появилась в "Дневнике" Ф. И. Буслаева лишь через тридцать с лишним лет -- 6 декабря 1883 г.: "В последнее время я сильно заинтересован Тургеневым, вследствие всемирно справленных по нем поминок. Я мало и плохо знал этого писателя и был к нему предубежден. Душевно радуюсь, что я ошибался.

Это великий поэт и достойный представитель царствования освободителя <...>

Иностранцы слишком много дали перевеса меланхолии в художественных образах Тургенева, и сквозь этот тоскливый туман пессимистически смотрят на Россию, которую онп впервые узнали из Тургенева.

Русские -- это гости на пиру всемирной истории, на всесветной ярмарке, поместившись в самой середине между Западом и Востоком, между Европой и Азией, -- и это сбило западных читателей Тургенева с толку <...> Иностранцы, наблюдая над меланхолией Тургенева и относя ее на счет вялости, косности и тысячелетней спячки порабощенного русского народа, а также и на счет заунывной песни, знаменательно останавливаются на том, как у Тургенева "хорошо умирают русские люди", и, между прочим, указывают на его "Живые мощи". Действительно, скорбная девушка <?>, но и просветленная душою умирает хорошо, но именно потому, что она верует, и потому отдает свою ясную душу господу богу, как мученица первых времен христианства, и эта вера, равно как и другие позднейшие следы истории <...> и теперь проявили свою <1 нрзб.> силу в русской жизни, как это показали герои последней Балканской войны, так же, как эта девушка, тихо и светло отдавшие свои души богу на поле битвы и в госпиталях <...> Это не пессимизм, которым иностранцы обзывают скорбную думу Тургенева о России <...> Пессимизм, бездушная и безнадежная скорбь не могли бы дать ни содержания, ни вдохновения такому поэту, который полюбился всему цивилизованному миру".14

С этой записью в "Дневнике" связан неосуществленный замысел статьи Буслаева, который тогда "решил заняться изучением всего Тургенева, ради стиля, техники, построения и языка".15 Однако, к сожалению, "он не кончил своей работы о Тургеневе. Пока дело шло о технике, слоге, работа шла успешно. Но когда Ф<едору> И<вановичу> пришлось разбираться в общественных запросах и идеалах Тургенева, Ф. И. растерялся и не знал, что именно тут требуется".16 Готовясь к осуществлению задуманного им труда о писателе -- современнике и ровеснике, Буслаев "два раза перечитал все его сочинения, испещрил все края своими замечаниями, вроде: "вот отсюда и пошел наш нигилизм" и оставил тетрадь, полуисписанную началом работы, сделал массу выписок, вырезок".17

Часть этих черновых материалов привела А. А. Андреева к статье "Из заметок Буслаева о Тургеневе".18 Однако вся совокупность лингвистических наблюдений выдающегося филолога над произведениями великого русского писателя нуждается еще в специальном рассмотрении.


В. А. Громов


1 19 марта 1852 г. Ф. И. Буслаев воспроизвел в "Дневнике" содержание своего разговора с М. С. Щепкиным о Гоголе. Эта запись целиком вошла в статью Буслаева "К воспоминаниям о Михаиле Семеновиче Щепкине" ("Современная летопись", 1863, No 42, стр. 6--7).

2 Тургенев. Сб., вып. II, стр. 242. См. там же на стр. 231 список основных статей и публикаций об аресте и ссылке Тургенева.

3 "Русская старина", 1872, No 3, стр. 482. -- П. В. Хавский (1791--1876).

4 "Северная пчела", 1852, 19 апреля, No 87.

5 Там же, 3 мая, No 99.

6 Там же, 1847, 12 ноября, No 257.

7 Там же, 1850, 18 ноября, No 261. -- П. Усов тогда же "узнал от Греча причину ожесточенного нерасположения Булгарина к Тургеневу": будто бы оба они "принадлежали к числу усердных поклонников" Полины Виардо, которая "обращала более внимания на молодого, изящного Тургенева, а не на старика Булгарина. Последний всю жизнь свою не прощал этого Тургеневу" (Пав. Усов. Ф. В. Булгарин в последнее десятилетие его жизни (1850--1859). "Исторический вестник", 1883, No 8, стр. 292).

8 В. И. Шенрок. А. О. Смирнова и Н. В. Гоголь в 1829--1852 гг. "Русская старина", 1888, No 4, стр. 67/06 этом см. также в "Моих воспоминаниях" В. П. Мещерского (часть третья, СПб., 1912, стр. 128--129).

9 "Русская старина", 1888, No 10, стр. 126. -- В сохранившейся части статьи О. Н. Смирновой о Тургеневе (ЦГАЛИ, ф. 485, оп. 1, ед. хр. 23) мы не обнаружили записи о его аресте и ссылке, сделанной в дневнике 1852 г. остающемся пока вообще неизвестным. Это затрудняет решить вопрос о месте ареста писателя. Достоверно известно лишь распоряжение графа А. Ф. Орлова от 15 апреля 1852 г.: "Немедленно арестовать Тургенева (квартирующего в'Малой Морской улице, в доме Гильерме), посадить его на месяц под арест и по истечении этого времени отправить на родину" (ЦГАОР, ф. 109, оп. 1852, ед. хр. 92, л. 29 об.).

10 Сборник Отделения русского языка и словесности ими. Академии наук, т. XXXIII, No 1. СПб., 1884, стр. 14--15.

11 Ф. Б<изюкин>. Из воспоминаний о селе Спасском-Лутовинове. "Русский вестник", 1885, No 1, стр. 360.

12 Русские современные деятели. Сборник портретов замечательных лиц настоящего времени с биографическими очерками. Сост. Д. И. Лобановым, т. I. СПб., 1876, стр. 67.

13 Чернышевский, т. XIV, стр. 320. -- Общественно-исторический смысл ареста и ссылки Тургенева глубоко раскрыты в статье В. Г. Короленко "Тургенев и самодержавие" ("Киевская мысль", 1918, No 213). Основные положения этой статьи приведены в работе: В. А. Громов. Здравствуй, город Тургенева! Литературные очерки Орла. Тула, 1967,, стр. 89--90.

14 ЦГАЛИ, ф. 69, оп. 1, ед. хр. 8, лл. 69 об.--71.

15 В. А. Лебедев. Из жизни Ф. И. Буслаева. "Русская старина", 1908, No 2, стр. 299.

16 Там же, No 1, стр. 67.

17 Там же, No 2, стр. 299.

18 "Вестник Европы", 1899, No 12, стр. 720--735.