# Чеховитана

Аноним Юргис

## Чеховитана


Чехов -- в полосе юбилейных дат. В июле было отмечено 25-летие со дня его смерти, 30 января исполнилось 70-летие рождения, а в марте -- полвека со дня появления его первой новеллы.

"Юбилейный" Чехов, усилиями современной критики показан "без грима". Правдивый облик подданного -- живого художника.

Очень кстати вышла первая часть огромного труда И. Ф. Масанова, занесшего в свою "Чеховиану" 2.765 названий книг, журнальных и газетных статей о Чехове. О нем любили говорить, что его "как первую любовь, России сердце не забудет".

Тютчевские эти слова оправданы в полной мере. Но о Чехове очень много писали не только в России: на 13 году Октябрьской революции критическая литература СССР продолжает пополняться работами, посвященными Чехову. Только теперь это Чехов без легенды. Легенды о нем рассеяны. Кто поверит теперь сказке о чеховской безнадежности? Кто повторит теперь такую банальность: "Чехов, певец русской интеллигенции, заражен таким же ядом пессимизма, каким болели его хмурые люди". Знак равенства, который еще так недавно ставился между Чеховым и "чеховщиной" стерт.

Усиленно велась борьба и против другого "возвышающего обмана", развеивалась и другая легенда, которую думали подставить взамен "низкой истины". Легенда, утверждающая едва ли не стопроцентную революционность Чехова. Если за чеховщиной не увидели Чехова, то теперь мы склонны перегнуть палку в другую сторону: художника, смело разоблачающего мещанство во всех его видах, писателя, горьким смехом посмеявшегося над пошлостью пошлого человеку; называют революционером, приписывают ему едва ли не марксистское миросозерцание, уверяют в его близости к рабочему классу, в его горячих симпатиях к делу освобождения рабочего класса. Все это, конечно, следует отнести на счет "юбилейной" преувеличенности. Да, Чехов не был нытиком, не был "хмурым человеком", но основным в его миросозерцании все же была медицинская, точнее биологическая точка зрения. Чехов знал, что поколение, вышедшее в жизнь в сумерки, безнадежно больно раз'едено сомнениями, колебаниями, ренегатством. Но причины этой болезни ему были не ясны. Изучая биологию и ею пытаясь объяснить падение своих Ивановых и Лаевских, Чехов миновал социологию. Он вне ее концепций.

Он оптимист, но его идеал будущего туманен. Это прекрасные города, красивые площади, изящные фонтаны. Это -- праведники, которыми только и держится мир. Это -- жизнь невообразимо прекрасная, через 200--300 лет. Жизнь прекрасная и непременно, обязательно -- изящная!

"Россия страна казенная",-- сказал Чехов.-- Нельзя точнее и злее определить существо той царской России, в затхлой атмосфере восьмидесятых-девяностых годов которой он жил и писал. Поэтому -- быт,-- быт "жареного гуся к пухлой перины" ему отвратителен, ненавистен. Это быт, пригодный лишь для "людей в футлярах", для тех чинуш, вроде классического Чимши-Гималайского, который наслаждается крыжовником -- кислым, жестким, отвратительным, но крыжовником из собственного сада! Грешная, тупая, злая жизнь.

И когда думаешь об идеалах Чехова, который не может быть понят вне своего социального оптимизма,-- рисуешь всегда одну картину:

Осенний день. Близок закат. Солнце играет на стволах белых и стройных березок. Тишина. Воздух свел, но дыхание тления неотвратимо, и мечтатель, растворяющийся в этой блеклой умирающей красоте, осеннего дня, говорит: "Какие красивые деревья, и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь". (Тузенбах -- "Три сестры").

И в этом весь Чехов.


ЮРГИС.


"Литературная газета", No 5, 1930