# Саша Черный. Сатиры и лирика. Книга вторая

Саша Черный

Саша Черный. Сатиры и лирика. Книга вторая. Изд. "Шиповникъ". Спб. Стр. 245. Ц. 1 р. 25 к.

Новый сборникъ открывается полемикой pro domo sua:

Въ литературномъ прейскурантѣ

Я занесенъ на скорбный листъ:

"Нельзя, молъ, отказать въ талантѣ,

Но безнадежный пессимистъ".

Авторъ не принимаетъ этого ярлыка, не хочетъ согласиться съ тѣмъ, что для его мрачнаго воззрѣнія на жизнь нѣтъ достаточныхъ основаній. "Всѣ сатирики на свѣтѣ лишь ловятъ минусы одни":

Вновь съ "безнадежнымъ пессимизмомъ"

Я задаю себѣ вопросъ:

Они ль страдали дальтонизмомъ

Иль міръ бурьяномъ зла заросъ?

Отвѣтъ ясенъ: міръ во злѣ, въ пошлости, въ гнусности; нѣтъ ничего субъективнаго, случайнаго, временнаго въ тѣхъ скорпіонахъ, которыми мрачный сатирикъ бичуетъ нашу жизнь. Какая то "группа кіевскихъ медичекъ" даже обратилась къ нему съ наивной стихотворной просьбою:

. . . . . пѣсню пропойте,

Гдѣ злость не глушила бы смѣха --

И вамъ, точно чуткое эхо,

Въ отвѣтъ молодежь засмѣется.

Но суровый учитель жизни отвѣтилъ "безконечно милой группѣ божьихъ коровокъ" безъ благодушія:

Весело, весело, весело, весело!

Щелкайте громче зубами,

Одни живутъ, другихъ повѣсили.

А третьи -- сами.....

Съ виду какъ будто основательно, а по существу.... Боимся, что кіевскимъ медичкамъ больнѣе, чѣмъ Сашѣ Черному оттого, что "одни живутъ, другихъ повѣсили". Отъ этой боли онѣ и просятъ пѣсню безъ злости, отъ этой боли онѣ мечутся до того, что у Саши Чернаго просятъ бодрости. Но ему нечѣмъ отвѣтить ищущей молодежи -- и совсѣмъ не потому, что онъ пессимистъ или сатирикъ, какъ ему кажется. Онъ не всегда пессимистъ, не всегда злобный обличитель; онъ знаетъ весну, "когда растаялъ ледъ скептическаго зелья", онъ склоненъ къ сладостному растворенію въ природѣ. Катая на колѣнѣ двухлѣтняго пріятеля, онъ упивается радостью жизни:

Несется. Съ довѣрчивымъ смѣхомъ,

Взмахнетъ вдругъ рученкой, какъ плеткой,--

Отвѣтишь сочувственнымъ эхомъ,

Такою же дѣтскою ноткой

Отходитъ, стыдясь, безнадежность,

Надежда растетъ и смѣлѣетъ,

Вскипаетъ безбрежная нѣжность.

И бережно радость лелѣетъ...

Естественъ вопросъ: почему же поэтъ отказалъ двадцатилѣтнимъ въ отвѣтной улыбкѣ, въ которой не отказалъ двухлѣтнему? Безнадежность "стыдится" -- очевидно, не безъ основанія; надежда смѣлѣетъ -- очевидно, это возможно. Отвѣтъ ясенъ: мрачность нашего сатирика -- не міровоззрѣніе, а настроеніе. Это -- не пессимизмъ, а мерехлюндія. Есть въ мірѣ достаточно основанія для самаго безпросвѣтнаго пессимизма, есть мотивы для самой злой сатиры; но этому большому, крѣпкому пессимизму не сумѣлъ дать выраженія Саша Черный въ своихъ раздраженныхъ ямбахъ.

О, Мефистофель, какъ обидно,

Что нѣтъ статистики такой,

Чтобъ даже толстымъ стало видно,

Какъ много рухляди людской!

Тогда, объявъ вѣка страданья,

Не говорили бы порой,

Что пессимизмъ, какъ заиканье,

Иль какъ душевный геморрой.....

Да, "рухляди людской" много, но это слишкомъ извѣстно, и мало язвить ее обличительнымъ презрѣніемъ, чтобы видѣть въ этомъ обличеніи подлинную картину міра. И мало заявить -- надо доказать, что твой пессимизмъ есть нѣчто болѣе возвышенное, чѣмъ "душевный геморрой".... Доказать же это возможно не безспорными ссылками на то, что жизнь дѣйствительно плоха. Надо, чтобы пессимизмъ былъ не догмой, а формой исканія, надо, чтобы мы чувствовали за нимъ великую тоску объ идеалѣ, надо, чтобы читатель заражался этой бодрой тоской, а не безпредметной злостью и неврастеническимъ презрѣніемъ къ себѣ и ко всему.


"Русское Богатство", No 1, 1912