# Драматический театр Киселевича. "Люди" И. С. Платона

Корней Иванович Чуковский

## Драматический театр Киселевича. "Люди" И. С. Платона


"Люди" -- в высшей степени приличная драма. Все, что при современных условиях может дать художественный вкус, знание сцены, литературное образование -- все это в изобилии имеется в пьесе г. Платона. Очень умело и ловко написанная, пьеса эта на всем своем протяжении держит зрителя на известной высоте художественного интереса. О таланте автора не может быть и речи, его нет, он ни в чем по крайней мере не проявляется, -- но все свои обещания он исполняет честно и опрятно, вследствие чего зритель настраивается на беспритязательное и доверчивое отношение. Смотришь пьесу, и твое эстетическое чувство ни разу не оскорбляется, -- а, по нынешним временам, и за это спасибо. Все действующие лица -- наши старые добрые знакомые, ни одного нового оригинального образа автору не удалось создать, но он так чистенько и добросовестно приодел их, так любовно и внимательно отнесся к ним, что и в этом случае никаких претензий не вызывает.

Вот вкратце ее содержание.

В одном из московских подвалов ютится семья городового Кудинова. Выброшенная из захолустья в свалку городской жизни, не приспособленная к ней, лишенная начала, которое можно было бы ей противопоставить -- она разлагается и гибнет. Зритель застает процесс ее разложения уже в полном ходу. Городское влияние -- символизированное в одном единственном лице пошлого и развратного лакея Маркелла -- оказывается сильнее всех их расшатанных устоев (вот почему нам кажется неверным толкование артиста, изображающего Маркелла, как развязного и легкомысленного малого. Маркелл гораздо значительнее, больше, страшнее). Он продает дочь городового Олю (г-жа Ромаскевич), он цинично осмеивает ту смиренность, приниженность и кротость, которую принесли с собою эти жалкие провинциалы, всею своей наглой деловитостью он опровергает их робкую сантиментальность -- он сила, огромная сознательная сила, а не забубенный шут, не душа-человек, как вчера изобразил его способный артист. Все остальные лица -- покорны своей беспросветной нищете, пасуют перед ней -- все: и жена городового Марфа (г-жа Ларина), принимающая от дочери ее "пакостные деньги", и городовой, докладывающий, что на его посту "все благополучно", и Павел (г. Крамов), прогнанный с места лакей, отвергнутый Ольгой, которая в жестокости нищеты своей, как бы даже издевается над ним ("всех жалеть, жалости не хватит"), и сосед Никита, женатый на пьянице, и Тихон, сын Кудинова, чисто орленевский образ, требующий болезненной проникновенности голоса, ласковых и покорных интонаций, детской душевной ясности -- качества, которыми уже успела зарекомендовать себя талантливая игра г. Горелова. Один только Мокей, разносчик, "божья птичка", родной брат горьковского Тетерева -- только он не поддается окружающей обстановке, только он обладает некоторым противодействием против них. Он говорит: "Идет волна... гора. На гребень поднимает, в бездну кинет... Берега не видно -- один Бог впереди. Похочет -- вынесет, похочет -- нет. Вынесет Бог -- хвалу воздай, а нет, -- так погибай без стенания, потому волна и Бог, один Бог". Как видите, между братьями есть которая разница, -- но не все ли равно, из чего происходит их олимпийски величавое отношение к жизни, их умение встать выше обстоятельств, вне их, не все ли равно, почему произнесли они мудрое слово: пусть! -- почему предпочитают они быть зрителями, а не исполнителями! Они -- братья, -- и все едкие сарказмы -- их право!

Напрасно только г. Яковлев, -- самый рутинный и шаблонный артист во всей свежей труппе г. Киселевича, -- напрасно он так напыщенно декламировал свою выигрышную благодарную роль, напрасно он прилагал столько усилий, чтобы сделать ее подеревянней и побесцветнее -- совсем напрасно. Да и вообще, насколько успел определиться этот артист, он непокорно выпячивается из рамок ансамбля и порою ему случается разбить самое цельное и гармоничное настроение, которое создано дружными усилиями прочих артистов (напр., в начале 3-го акта разговор с Маркеллом).

Ему не следовало бы забывать, что только в ансамбле все спасение "художественного театра", что только тогда смогут артисты победить на рынке продуктов художественного творчества, если все они сплотятся воедино, если их скромные капиталы образуют могучий трест цельного настроения.

К сожалению, на этот раз на г. обывателя повлияла масса нелепых и неуклюжих мелочей, которые для всякого сколько-нибудь интеллигентного человека не имеют никакого значения. Обещали спектакль пять-шесть дней тому назад -- не дали -- это раз. Вместо "Чайки" поставили "Людей" -- это два. Режиссер в самую решительную минуту заболел, -- а какая же станиславщина без режиссера? -- вот вам три. Сулили начало "ровно в 8 часов", но для приспособления дальницких декораций к сцене Нового театра понадобилось много лишнего времени -- и занавес поднялся к девяти часам, это четыре. Благодаря дикому устройству сцены -- пропала наиболее сильная сторона художественного театра -- оригинальная, беспощадно-реальная обстановка. Это пять. И, наконец, эта замена артистов, о которой я говорил в ночной заметке, окончательно убила самое характерное для этой труппы свойство: чистоту отделки, тщательную штудировку ролей, необычайно любовное отношение к своему делу. Г-же Годуновой, напр., пришлось на своих плечах вынести ответственную роль Кати -- играя ее почти экспромтом: какая уж тут художественность, до нее ли тут! Тут дай Бог ноги со сцены унести, с настроением или без настроения -- все равно.


Чуковский


Впервые: Одесские новости / 24 декабря 1902 г.