# Сестра

Георгий Иванович Чулков

## Георгий Чулков. Сестра


----------------------------------------------------------------------------

Источник: "Новелла Серебряного века". Изд-во: Москва, "Терра", 1994.

OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com), 8 ноября 2003.

Оригинал здесь: Библиотека Александра Белоусенко

Дополнительная правка: В. Есаулов, июль 2004 г.

----------------------------------------------------------------------------


В конце августа я поехал в имение моей тетки, незадолго перед тем

скончавшейся, где жила тогда моя сестра, ее воспитанница и наследница.

Уже в вагоне железной дороги, прислушиваясь к мерному стуку колес, я

почувствовал, как душа моя настраивается на иной лад, непохожий на тот,

который возникал во мне при блеске огней в многосложном городском шуме.

Я отвык от странной пустынности полей, и, когда я ехал в коляске по

шоссейной дороге от станции до усадьбы, мне было приятно смотреть на

осеннюю землю со снопами собранного хлеба, на прозрачную голубизну далей и

прислушиваться сердцем к веянью вольного ветра.

Воронье осенним карканьем своим приветствовало обнаженную землю, и

какие-то маленькие зверьки отвечали траурным птицам свистом-стоном.

Солнце уже увядало на западе, когда моя коляска подъехала к огромному

строгому дому.

На крыльце меня ожидала сестра, в которой я с трудом узнал девочку,

какой она запечатлелась в моем воображении со времени нашего последнего

свидания.

Теперь передо мной стояла стройная девушка с мудрыми и таинственными

глазами, с золотой короной пышных волос, с движениями угловатыми, но

царственно-гордыми, с губами неправильно очерченными и, быть может, с

несколько большим ртом.

Она стояла в оранжевых лучах осеннего солнца, и мне показалось, что на

ней лежит печать какого-то утомления.

Она протянула ко мне свои маленькие нежные руки, болезненно и любовно

улыбаясь и покоряя меня своими лучистыми агатовыми глазами.

Наша встреча была молчалива, но, кажется, и она, и я почувствовали

мгновенно, что значит любовь брата и сестры, что значит эта загадочная

кровная связь.

Через час сестра водила меня по лабиринту комнат, показывая

обстановку, не лишенную своеобразного вкуса, однако было видно, что моя

покойная тетка, про которую ходило много странных рассказов, устраивала

этот дом, не считаясь ни с каким определенным стилем и руководствуясь лишь

прихотью своей фантазии, несомненно, впрочем, влюбленной в красоту печали и

увядания. От всего веяло духом старины, забвения и, быть может, тайного

целомудренного экстаза. На портьерах, обоях и обивке мебели преобладали

тона неопределенные - пепельно-стальные и траурно-серебристые. В комнатах,

открытых для приема, стояла мебель несколько сухого стиля, маскирующая то

сокровенное настроение, которое таилось во внутренних покоях. Там, в

спальне, кабинете, библиотеке и угловой комнате мебель была особого типа,

по-видимому созданная современным художником по образцам средневековья.

По стенам висели картины преимущественно на религиозные темы:

"Воскресение Христово" с маленьким светящимся ангелом на гробе; "Явление

Богородицы св. Доминику"; траурный "Христос" с печальными глазами,

написанный в темных рембрандтовских тонах, "Святая Мария Египетская" со

змеиными косами, связанными на груди, с слегка косящими глазами, святыми и

преступными.

В некоторых комнатах были превосходные витро, сквозь которые проникал

смешанный свет, придававший обстановке таинственность. Одна зала со стенами

из мрамора, украшенная торжественными кариатидами, казалась музеем, где

разнообразие предметов несколько утомляло зрение.

Из этой залы мы перешли в библиотеку, где моя тетка, известная своей

склонностью к философии и религии, хранила много прекрасных книг. Здесь,

наряду с французскими вольнодумцами XVIII века, можно было найти Блаженного

Августина и "Цветочки" Франциска Ассизского и, наряду с великими немецкими

метафизиками, таких мистиков, как Сведенборг. В особом отделе хранились

сочинения высоких поэтов древности, средневековья и наших дней.

Беседуя с моей сестрой, я убедился, что она обладает умом, тонким

вкусом и необычайной душевной чуткостью.

Я был взволнован этим свиданием и не без сожаления расстался с

сестрой, когда она ушла в спальню. Вместо того, чтобы идти к себе в

комнату, я спустился по широкой лестнице в парк, к пруду, который казался

при звездном блеске серебристо-зеркальной чашей, торжественной и священной.

Я сел на старую чугунную скамью и отдался тем неопределенным

мечтаниям, которые невозможно высказать, но которые всегда сладостно

волнуют душу, как любовные стихи или молитвы.

В этом доме и этом парке я был окружен тенями прошлого. Я вспомнил

лицо моей тетки, ее умные несколько близорукие глаза и старомодную

прическу, вспомнил портреты моего деда, прадеда и всех этих моих чопорных

предков, добродетельных и коварных, влюбчивых и жестоких, благородных и

преступных. Они простирали ко мне свои руки, утомленные загробною жизнью, и

звали меня на свои таинственные пути, где торжествует иная, неземная правда

и, быть может, новая, неземная ложь.


Дни в этом доме проходили размеренно, и мой приезд не нарушил старого

порядка, установленного еще при жизни тетки. Я встречался с сестрой во

время обеда, потом она уходила к себе в комнату, и лишь по вечерам мы снова

сходились в маленькой гостиной, где нередко занимались музыкой. Сестра

прекрасно играла на фисгармонии, и я аккомпанировал ей на фортепьяно. Чаще

всего мы играли Баха, и потом подолгу сидели в полумраке гостиной,

прислушиваясь к молчанию, в котором звучала для нас неумирающая музыка.

Душа моя, больная от мучительных прикосновений городской суеты, постепенно

привыкала к неожиданно чудесной тишине этого дома.

Сестра казалась мне прекрасной, и моя любовь к ней не удовлетворялась

ее нежным и дружеским отношением ко мне. Наши разговоры, похожие на

философствования, волновали меня, потому что я сознавал свою отчужденность

от каких-то тайн, которые были известны ей.

Однажды в разговоре она упомянула о тетке в выражениях, какие возможны

лишь по отношению живых, и я был так смущен, что не решился возобновить

разговор на эту тему.

Восемнадцатого сентября, в день ангела моей сестры - ее звали Ариадной

- я читал ей вслух библию, и когда я дошел до второго стиха четвертой главы

"Екклесиаста", где сказано: "И ублажил я мертвых, которые давно умерли,

более живых, которые живут доселе; а блаженнее их тот, кто еще не

существовал", - я заметил, что лицо сестры изменилось, и она низко

склонилась над листом бумаги, на котором она задумчиво чертила какие-то

знаки.

Тогда я спросил сестру, не думает ли она, что в словах библии есть

противоречие: возможно ли говорить о блаженстве тех, кто еще не

существовал?

На это сестра ответила мне с некоторой холодностью:

- Я не думаю, чтобы в этих словах "Екклесиаста" было противоречие,

очевидно, автор книги разумеет под "существованием" преходящую видимость:

тот, кто уже есть, может не существовать на земле, но тем не менее бытие

его более реально, чем жизнь живых.

- Однако, - возразил я с запальчивостью, задетый ее холодным тоном, -

твое мнение, Ариадна, расходится с мнением христианских учителей, к которым

ты, кажется, питаешь доверие. Христиане не думают, что возможно бытие

личности до рождения человека на земле. Вспомни, что Ориген был осужден

собором за подобное мнение.

Но сестра не смутилась моим возражением:

- Собор, - сказала она, - признал Оригена еретиком, но он не отверг

целиком его учения. Но я говорю сейчас даже не об учении, а лишь об опыте,

столь же реальном, как наша с тобой братская любовь.

Последние слова сестра произнесла с задушевной нежностью; тогда я стал

перед ней на колени и прижался губами к ее рукам.

Наш разговор происходил ночью, но, несмотря на поздний час, мы

почему-то решили выйти в парк. Луна стояла высоко в небе, и завороженные

деревья, казалось, пели славу холодному свету нашей небесной спутницы. Над

прудом висела непонятная серебряная сеть, должно быть, волокна тумана,

осиянные месяцем. И лунная осень, эта молчаливая сомнамбула, бродила среди

деревьев, простирая бледные руки.

И мы тихо сидели на скамье, едва касаясь друг друга вздрагивающими

плечами, не смея заговорить, прислушиваясь к высокому небу и к увядающей и

влюбленной земле.


Я мог бы назвать мою жизнь счастливой, если бы не болезнь сестры; я

узнал об этой болезни случайно, однажды вечером, во время нашей прогулки по

парку. Мы шли по дорожке вдоль пруда, когда я заметил, что сестре дурно,

она торопливо пошла домой, слегка покашливая и прижимая к губам платок. Я

пошел за ней, и на мои тревожные вопросы она нехотя ответила, что с ней

бывают припадки удушья, которые находятся в непосредственной связи с

болезнью сердца.

Я довел ее до спальни и в первый раз переступил порог комнаты, которую

ранее занимала наша тетка. Эта комната разделялась пополам аркой: в одной

половине стояла массивная кровать под балдахином из темного бархата, а

двери и окна были задрапированы старинной русской парчой; в другой половине

стоял византийский иконостас. Сестра объяснила мне, что в этой

комнате-молельне хранятся вещи одного из родственников тетки, бывшего

епископом. Здесь на особом престоле, покрытом золототканой пеленой, я

заметил крест, украшенный яхонтами и опалами, евангелие, светильник и

драгоценный потир. Перед старинными образами горели лампады, наполняя

молельню прерывистым и неверным светом. В комнате пахло ладаном, воском и

неизвестными мне благовонными курениями.

Сестра попросила меня позвать прислугу и выйти из спальной, уверяя,

что ей стало лучше. Придя к себе в комнату, я поспешил раздеться и лечь в

постель.

Была полночь. Странная тревога овладела мною. Я чувствовал, что пульс

мой бьется все чаще и чаще, что усталость постепенно овладевает мною. Мне

стоило больших усилий приподнять руку, и я уже не мог изменить положение

тела.

Я заметил, что на постели около моих ног сидит кто-то. И как только

прошли мгновения напряженного ожидания и мои глаза отчетливо увидели то,

что врачи называют галлюцинацией, страх мой прошел и в сердце осталось

чувство томления скорее сладостного, чем мучительного.

На постели, у моих ног, сидела покойная тетка. Ее ноги не касались

пола, так как постель была довольно высока; голова ее, в белом чепце, была

обращена ко мне, и несколько насмешливые глаза смотрели как-то странно, как

будто сквозь меня. В маленьких сухих руках она мяла кружевной платочек и

что-то бормотала. Я старался вслушаться в ее слова и - наконец - разобрал

одну фразу: "В час последнего томленья свет зажги..."

Я закрыл глаза - и видение исчезло. И тотчас я понял, что мое

расстроенное воображение вложило в уста призрака строчку из стихотворения,

которое я читал накануне.

Но беспокойство не оставило меня. Я торопливо оделся и, взяв свечу,

пошел в комнату сестры, предчувствуя, что ее припадок продолжается.

Предчувствие мое оправдалось: сестра полусидела на постели, судорожно

сжимая края одеяла; грудь ее высоко подымалась от прерывистого дыхания;

воспаленные глаза с мучительным напряжением смотрели в одну точку. Я взял

ее за руку. Пульс бился так часто, что я не мог сосчитать число ударов. Две

служанки молчаливо ухаживали за сестрой: клали ей на грудь лед и время от

времени давали ей лекарство, от которого распространялся запах эфира.

Сестра сделала знак глазами, чтобы я приблизился к ней, и, с трудом

произнося слова, попросила меня достать из серебряного складня письмо

тетки, предназначенное мне.

Сестра не раз говорила об этом письме, но я почему-то не торопился

прочесть его. Повинуясь сестре, я достал из складня конверт, приблизился к

киоту и, при красном свете лампады, прочел это странное письмо.

"Я должна предупредить тебя, - писала моя тетка, - что ты живешь в

седьмой период твоего бытия. И та, которая была некогда твоей невестой, в

новом круге - твоя сестра. Но наступит время возврата, и снова сестра

станет невестой. Помни слова Соломона: "Запертый сад - сестра моя, невеста,

заключенный колодезь, запечатленный источник".

Понимая, что тетка не могла меня мистифицировать, я объяснил эти

таинственные слова расстройством ее душевной жизни.

В это время сестра почувствовала, по-видимому, облегчение: дыхание ее

сделалось мерным. Она закрыла глаза и тихо уснула.


На другой день я вспомнил о моей галлюцинации. "Ночной кошмар, - думал

я, - свидетельствует о переутомлении нервной системы. Не надо искать в нем

сокровенного смысла". И вскоре я забыл об этом случае. Жизнь пошла

по-прежнему, и только одну особенность я стал замечать в себе, и для нее я

не мог найти правдоподобного объяснения: моя душа стала необычайно чуткой к

колебаниям в здоровье сестры. Нарушение мерности в биении ее сердца тотчас

же отражалось в моей душе, даже в тех случаях, когда я был отдален от нее

значительным пространством.

Каждый раз, когда ночью случался у нее припадок, я просыпался в

тревоге, понимая грозящую опасность, несмотря на то что ни один звук не

долетал до меня из отдаленнейшей комнаты, в которой спала моя сестра. Дрожа

от волнения, я шел через лабиринт темных зал и всегда приходил в спальную

сестры ранее, чем служанка.

Я научился ухаживать за больной, узнал лекарства, которыми она

пользовалась, но я был уверен, что в моих руках есть еще одно средство,

которое было более могущественно, чем стрихнин, растворенный в эфире. Я

стал пользоваться особой силой, которая - как мне казалось - исходит из

моей души.

Чтобы применить эту силу, я должен был сосредоточить свое вниманье на

одной мысли об освобождении сестры от приближающейся смерти; для этого я

обыкновенно пристально смотрел на одну светящуюся точку. Случайно я избрал

для этого красную лампаду перед Распятием. Рука сестры лежала в моей руке,

и я чувствовал, как усилием моей воли восстановляется постепенно нарушенный

ритм ее сердца. По-видимому, и сестра чувствовала мое влияние и с

доверчивостью протягивала мне руку. Иногда она совсем не звала служанок, и

мы вдвоем с ней проводили томительную ночь.

Я давно уже должен был покинуть старый дом, но все мои планы были

разрушены настроением, которое овладело мною.

Близость с сестрой стала для меня насущной необходимостью, и сознание,

что смерть уже приблизилась к ней и что только я один усилием своей воли

отстраняю траурную гостью, заставляло меня забыть о всех моих планах.

Когда я, проходя по залам, случайно слышал шелест ее платья или видел

ее в парке закутанную в осенний плащ, мое сердце сжималось от непонятного

чувства, нежного и ревнивого.

Все в ней я любил благоговейно - и болезненный румянец, и лучистость

лихорадочных глаз, и едва уловимый запах ее тела.

Но чем целомудреннее и чище было мое отношение к ней наяву, тем

ужаснее и кощунственнее были мои сны, в которых сам дьявол, казалось,

старался запятнать преступлением нашу братскую любовь.

Однажды сестра приснилась мне обнаженной, лежащей в своем алькове, на

ней была широкая повязка - немного ниже линии сосцов, из-под повязки

сочилась алая кровь; и я, не стыдясь, смотрел на наготу сестры. Я проснулся

в ужасе и отчаянии: сон этот казался мне преступным..

А время шло; припадки стали повторяться все чаще и чаще, и сестра уже

не вставала с постели. Уже давно пульс ее не бился в сумасшедшем торопливом

ритме, а, наоборот, казался едва заметной дрожащей нитью, и лишь изредка

волна крови, набегая, напоминала о том, что сердце совершает свою

предсмертную работу. Я удалил служанок и один в продолжение трех суток

стоял на коленях у постели сестры, не принимая пищи, и непрерывно, и

напряженно оспаривая у смерти ее жертву.

Наконец, я не выдержал этой пытки и отдал сестру последней владычице.

Тогда Ариадна неожиданно открыла глаза, уже давно сомкнутые, и

произнесла отчетливо непонятные для меня слова: "Жених мой возлюбленный!"

Потом голова ее запрокинулась на подушку, и началась агония, эти

ужасные содрогания от чьих-то черных прикосновений.

Я, шатаясь, уже равнодушный ко всему, вышел из комнаты и, когда я

проходил по мраморной зале, мне показалось, что кто-то прошептал мне на

ухо: "Сумей предвосхитить смерть!"

И я не удивился этому голосу.

Пришли служанки убирать тело покойницы. Я послал в оранжерею за

розами, и весь дом наполнился их благоуханием, и не было слышно запаха

тления.

Потом пришел священник и какие-то неизвестные мне люди, и началась

панихида.

И когда запели: "Упокой, Боже, рабу твою и учини ю в раи, идеже лица

святых", - я вспомнил золотую корону ее волос и ее милые руки на клавишах

фисгармонии, когда она играла Баха.

Уже не было прежней тоски в моем сердце, и в новом томлении я слушал

пение, и кто-то внятно шептал мне: "Сумей предвосхитить смерть".

"Радуйся, Чистая, Бога плотью рождшая... Тобою да обрящем рай..."

Осенние лучи пробивались сквозь дым кадильниц навстречу молениям. Я

подошел к окну. Там, в парке, шуршал листьями и веял багрянцем холодный

октябрь.

И я вспомнил о великом одиночестве моем. "Сестра, - думал я, - знала

что-то и кому-то молилась, и - должно быть- древние тени приходили к ней и

благословляли ее на путях любви и мудрости.

А я один в печали моей и ничего не знаю, ничего не знаю..."


1909


Сестра. - Печатается по изд.: Чулков Г., Рассказы. Кн. I. СПб., 1909.