# Судьба

Георгий Иванович Чулков

## Георгий Чулков. Судьба


----------------------------------------------------------------------------

Источник: "Новелла Серебряного века". Изд-во: Москва, "Терра", 1994.

OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com), 8 ноября 2003.

Оригинал здесь: Библиотека Александра Белоусенко

Дополнительная правка: В. Есаулов, июль 2004 г.

----------------------------------------------------------------------------


Одного из них звали Николаем, другого Вениамином. Они жили на узкой и

грязной улице, которая упиралась в линию бульваров. Их комната помещалась в

пятом этаже. Из окон этого чердака можно было видеть город, который они

усердно проклинали и тайно любили.

Город, с его лабиринтом крыш, с трубами, низкими и высокими, с дымом,

то черным, то янтарным, то розовым: город таинственный в тумане, страшный

при луне, трепетный на утренней заре и всегда сладострастный; город,

смесивший в своей глубине все голоса, вопли, смех, музыку, вой ветра, бой

барабана, грохот железа, удары камень о камень; город, с золотом куполов, с

блеском американских витрин, с зелеными молниями трамваев: как они

чувствовали этот город, эти два друга!

Старший из них, Николай, был художник. У него были зеленые глаза,

обращавшие на себя внимание женщин; черты его лица были определенны и

точны, как будто бы природа позаботилась о том, чтобы сохранить в них лишь

выразительное и необходимое; он тщательно брился и, несмотря на бледность,

старался одеваться как можно строже. Его приятель Вениамин был поэт. На его

бледном лице странно выделялись алые губы; его серые глаза были несколько

тусклы, как будто бы внешний мир был отделен от них полупрозрачной завесою.

Николай писал nature morte, автопортреты, множество автопортретов, и

небо из окна своего чердака. По стенам были развешаны полотна, где яблоки,

арбузы и корки хлеба пленяли глаз геометрической угловатостью своих

контуров; где сам художник смотрел из грубой рамы, как маска, застывшая в

своей монументальности; где, наконец, городское небо гармонировало с

красочной гаммою крыш...

Вениамин писал лирические стихи о любви, полугрустные,

полунасмешливые, с неожиданными рифмами, ритмически изысканные, кончавшиеся

загадочными полувопросами, которые ранили сердце, как отравленные стрелы.

Николай был безнадежно влюблен в молчаливую высокую девушку, чей

портрет ему пришлось однажды писать. Она жила в том же городе, но ее

окружали люди иного общества, и Николай даже не мог теперь поддерживать с

нею знакомство. Лишь изредка он видел ее то в театре, то в концерте. И это

были счастливейшие вечера в его жизни.

Вениамин тоже был влюблен, но та, которая пленила его сердце, была

замужем. Он познакомился с нею на скетинг-ринге, когда она упала однажды, и

ему посчастливилось ее поднять. Прикосновение маленькой нежной руки и синие

глаза белокурой незнакомки были фатальны для поэта. Он познакомился также с

ее мужем, акцизным чиновником, у которого был испуганный взгляд и рыжие

бачки, и стал бывать в их маленькой квартире, казавшейся ему раем.

Белокурая Маргарита была благосклонна к Вениамину, и, если бы не его

лирическая слепота, он, может быть, добился бы ее признаний, но он

предпочитал томиться и вздыхать, воображая, что Маргарита недоступна, как

Беатриче.

Николай и Вениамин были друзьями, но они не переходили на "ты" и не

делали друг другу интимных признаний, храня несколько чопорное и горделивое

молчание, когда случайно речь заходила об их возлюбленных. Когда у них не

было денег (а это случалось часто) и нельзя было идти в театр или ресторан,

они сидели по вечерам дома, куря трубки с длинными чубуками и обмениваясь

изредка замечаниями то по поводу какой-нибудь очаровательной книги,

открытой одним из них, то по поводу картин какого-нибудь непризнанного

художника, успевшего выставить свои холсты на одной из тех маленьких

выставок, которые посещаются лишь немногими любителями, присяжными

рецензентами и случайными обывателями, пожелавшими позубоскалить от

безделья.

Однажды, когда два друга сидели так, окутанные синим облаком дыма,

Николай сказал:

- Сегодня я заметил на улицах какое-то странное оживление; впрочем, я

не уверен, что то, что я видел, можно назвать "оживлением".

- А что вы видели? - спросил Вениамин равнодушно, чертя привычной

рукой профиль Маргариты.

- Я видел на бульварах и на тротуарах множество людей, которые спешили

куда-то с решительными, мрачными и как будто торжественными лицами. Такие

лица редко встречаются. Не случилось ли чего-нибудь?

- Не знаю... Ах, да! я вспомнил, что сегодня мимо наших окон

проскакали солдаты с шашками наголо. Не бунтует ли народ?

- История вообще загадка, - сказал художник, - но революция это, может

быть, самое непонятное в ней, по крайней мере, для моего ума. Как люди

могут интересоваться политикой и проходить равнодушно мимо изумительных

зданий, изысканных картин, остроумных книг...

- Друг мой, - возразил поэт, - все прекрасно - и тишина, и буря, и

пристань, и открытое море, и мудрые книги, и глупая, слепая жизнь... Все

прекрасно, если есть любовь...

- Любовь? Но в революции нет любви. Люди начинают борьбу или из

честолюбия, или мечтая о призрачной свободе, или, наконец, побуждаемые

голодом...

- Вы сказали - "голодом". Это напомнило мне о том, что я сегодня не

обедал.

- Да? Представьте, я ведь тоже сегодня ничего не ел.

- Почему?

- У меня нет денег.

- Вот как! А у меня вчера были деньги, но я заказал букет из роз... Я

должен отнести его сегодня... Но, впрочем, у меня еще есть немного мелочи.

Если хотите, мы зайдем в кофейню и съедим там чего-нибудь. А потом я пойду

к знакомым.

- Пожалуй, пойдемте, - промолвил художник и поднялся, чтобы взять

шляпу.

Вениамин и Николай отправились в кофейню, где привыкли видеть пеструю

толпу, всегда слегка возбужденную электрическим светом, шуршаньем женских

нарядов, магическим сиянием глаз, ищущих и влекущих.

И на этот раз в кофейне было много публики, но иные почему-то не

садились за столики, а стояли группами, громко разговаривая, жестикулируя,

размахивая какими-то лиловыми листками. Один молодой человек, с бледным

матовым лицом и сумасшедшими глазами, стал на стул и что-то крикнул о

свободе и смерти. И все подняли руки, как будто для клятвы.

Публичные женщины с алчным любопытством смотрели на необычных

посетителей и жадно слушали ораторов, оставив нетронутыми чашки кофе и

бокалы мазаграна; лакеи глазели, разиня рот, не выпуская из рук салфеток;

барышня-кассирша стояла на цыпочках, вытянув напудренную шею...

- Это, кажется, революция, - промямлил художник и стал зарисовывать

оратора на чистой стороне прейскуранта.

- Ах, это, право, занятно, - сказал поэт, - но я должен отнести розы

моим знакомым.

- Если вы идете на ту улицу, я пойду с вами, - пробормотал художник.

По странной случайности и Маргарита, и та, которую любил Николай, жили

на одной улице. И Николай, не имея возможности войти к ней в дом, часами

стоял под ее окнами.

Когда друзья вышли из кофейни, снежная мгла заволокла им путь. Снег

падал большими хлопьями, влажными, теплыми, мягкими... Неожиданно в эти

зимние дни наступила оттепель и возник голубоватый туман, окутав улицы

своей пеленою. Туман, снег и огни фонарей - все было зыбко, странно и

фантастично. Люди возникали из полумрака, подобно призракам, и вновь

пропадали таинственно, покинув бледные круги, отброшенные мертвым светом

электрических фонарей.

Друзья зашли в цветочный магазин и взяли букет из роз, приготовленный

для Вениамина. Они вышли на улицу, слегка опьяненные влажным и дурманным

запахом цветов, привезенных из Ниццы, томных, усталых от долгого пути...

Николай и Вениамин прошли два бульвара, пересекли площадь, миновали собор и

уже хотели по привычке идти на мост, как вдруг из тумана выросла какая-то

дюжая фигура и загородила им дорогу.

- Вам чего надо? - крикнул грубый голос, и кто-то осветил фонарем двух

приятелей.

- Нам надо перейти через мост, мы идем к знакомым, - сказал Вениамин,

пожимая плечами.

- Нельзя туда, - крикнул тот же голос насмешливо и сердито.

Теперь, при свете фонаря, приятели видели, что на мосту стоит отряд

солдат и какой-то фургон.

- Почему же нельзя? - спросил нерешительно Николай.

В это время на лошади подъехал жандармский ротмистр.

- Это еще кто такие? - крикнул он низким придушенным голосом: - кто

такие? А?

- Будьте любезны, - сказал Вениамин, стараясь быть вежливым, - будьте

любезны, прикажите пропустить нас через мост.

Вместо ответа ротмистр засмеялся и вышиб из рук Вениамина коробку с

розами:

- Обыскать их!

Солдат с рыжими усами, лихо закрученными, взялся за шубу Вениамина,

молвив:

- Раздевайся, барин.

После обыска, когда друзья надели свои холодные и влажные шубы,

валявшиеся на снегу, жандарм сказал им, смеясь:

- Ну, проваливайте... Живо... Марш!

Они пошли вдоль набережной, прислушиваясь к солдатскому говору и

смеху, звучавшим из мрака, в котором скрывался мост.

- Какая неприятная история, - сказал художник, вздрагивая при

воспоминании о том, как солдатские руки обшаривали его.

- Мои розы! - вздохнул поэт, и ему представились нежно-алые лепестки,

растоптанные на снегу.

- Мы, однако, попробуем перебраться на тот берег, - заметил Николай, -

нас пропустят, вероятно, через Чугунный мост.

- Разумеется, - сказал Вениамин, чувствуя, что он не может не увидеть

Маргариты и не прочесть ей новый сонет, ей посвященный.

Снег перестал идти, и среди перистых облаков медленно текла луна,

почти полная, закутанная полупрозрачною пеленою. От ее холодного огня

лучился неверный и таинственный свет, и при взгляде на черные тени, которые

легли теперь по земле и стенам в разных местах, падало сердце, замирая

жутко и сладостно.

- Как хорошо, - прошептал художник, улыбаясь: - гармония белого и

черного. Как хорошо!

- Да, прекрасно, - согласился поэт: - явно, что мы не одни сейчас,

живые и мертвые, и, быть может, еще не рожденные во времени - все

присутствуют сейчас незримо: я слышу голоса, взывающие и поющие о любви.

- Может быть, - прошептал художник, который не слышал незримого хора и

тайно предпочитал молчание.

Еще не дойдя до Чугунного моста, друзья встретили отряд жандармов,

которые ехали с обнаженными шашками, блестевшими от луны.

Жандармы, заметив ночных пешеходов, прижали их к стене, наехав на них

так, что лошади обдали им лица своим горячим дыханием и приятели

почувствовали кисловатый запах лошадиного пота.

- Эй, вы! Куда прете? - гаркнул пьяный жандарм в шапке, съехавшей на

затылок.

- Нам - на ту сторону, - сказал угрюмо Николай и попятился от лошади,

которая нетерпеливо перебирала ногами...

- Проваливайте, пока целы, - крикнул жандарм, - да не очень

разговаривайте, а то сейчас его благородие подъедет. Проваливайте.

- Пойдемте домой, - сказал Вениамин, чувствуя, что от ночных

приключений у него подкашиваются ноги и он изнемогает.

- Пойдемте, пожалуй, - согласился художник.

И они поплелись к бульварам. Никого не было видно на улицах. И

странными, и неожиданными казались две эти тени, заблудившиеся в лунном

городе. Все дома, казалось, умерли. Нигде не было видно огня.

- Это что такое? - спросил Вениамин, прислушиваясь к глухим и тяжелым

звукам, которые откуда-то доносились время от времени...

- Стреляют из пушек, кажется, - заметил Николай, стараясь не терять

хладнокровия.

- В самом деле - пушки.

Приятели пошли дальше, невольно стараясь держаться ближе друг к другу.

Они обрадовались, когда, пройдя последний переулок, увидели, наконец,

бульвар.

- Вот мы и пришли. Почти дома, - заметил весело поэт, вглядываясь в

сеть обнаженных веток, посеребренных инеем и луною.

- Да. Почти дома. Только что это там чернеет, однако?

- В самом деле. Что такое? Я понять не могу.

- По-моему, бульвар перегорожен чем-то.

- Черт возьми! Это баррикады!

- Баррикады...

- Охота людям заниматься этой ерундой!

- Почему бы им не жить мирно?

- Но нас-то они пропустят, надеюсь.

- Жандармы нас не пропустили, однако.

- То жандармы, а революционеры пропустят.

- Вы думаете?

- Попробуем.

Когда приятели подошли к бульвару вплотную, они увидели, что боковые

проезды и самый бульвар перегорожен проволокой, решеткой, завален какими-то

ящиками, мусором, камнями и снегом. За этою изгородью расхаживало человек

двадцать пять, иные с ружьями.

- Кто идет? - раздался чей-то строгий голос и к приятелям подошел

высокий чернобородый человек с браунингом в руке.

- Мы - художники.

- Что? - не понял чернобородый.

- Художники мы, - повторил Николай и, помолчав, прибавил: - оружия у

нас нет.

- Оружие найдется, - сказал высокий, - товарищ Семен! Дайте им по

браунингу.

- Не надо. Зачем? - спросил недоумевая Вениамин.

- А вы разве не наши? Так вы кто же, черт возьми?

- Ах, не все ли равно? - сказал Вениамин, чувствуя, что он смертельно

устал, - я сяду, пожалуй...

И он сел на опрокинутый ящик.

- Все ли равно или не все равно - это философия, а нам теперь некогда.

Извольте взять браунинг и, если солдаты подойдут близко, палите в них. И вы

тоже...

- А домой нам нельзя? - спросил Николай, недовольно хмурясь.

- Вот еще младенец какой! Что мы, для вас баррикаду будем разбирать,

что ли?

- Нате вот, - сказал маленький человек, в меховой куртке, на кривых

ногах, которого высокий назвал товарищем Семеном.

И он дал Николаю и Вениамину по браунингу. Луна побледнела на небе и

ее не было видно среди облачного пепла. Земля и небо были закутаны теперь в

серый шелк. Наступили томительные предутренние часы.

Через несколько минут Вениамину и Николаю казалось уже, что они давно,

чуть ли не целую неделю, сидят за баррикадой. Все вокруг было знакомо: и

этот товарищ Семен, на кривых ногах, который тянул коньяк из горлышка

бутылки, и чернобородый дружинник, главарь, по-видимому, и молоденькая

голубоглазая девушка с белою перевязью и красным крестом на ней; и каждая

доска, живописно торчавшая в баррикаде, и этот красный флаг, водруженный

наверху как знак вольности и мятежа...

Где-то затрещал барабан - сухо и четко.

- На места, товарищи, - крикнул чернобородый. И те, у кого были ружья,

стали за баррикадой вплотную и приготовились стрелять.

Что-то трещало и дымилось около груды снега и камней, и как бы в ответ

на этот треск и дым время от времени цокали то звонко, то тупо, ударяясь о

баррикаду, солдатские пули.

- Что это с ним? - спросил Вениамин, заметив, что товарищ Семен как-то

странно сползает на животе с баррикады.

Николай подошел к товарищу Семену и спросил:

- Что с вами? А?

Но товарищ Семен не отвечал.

Николай нагнулся над ним и заметил, что у него неподвижные глаза и

губы.

- Как это странно всё, - пробормотал художник и вдруг пошатнулся.

Он упал на колени и замотал головой, как будто бы его душил воротник.

Но этого уже не видел Вениамин. Поэт лежал на спине раскинув руки.

Правая нога его как-то неестественно дергалась. Над ним нагнулась

голубоглазая девушка с белой перевязкою. А он, приняв ее за другую, шептал

нежно: Маргарита...


1916


Судьба. - Печатается по изд.: Чулков Г. Люди в тумане. М., 1916.