# "Весы"

Георгий Иванович Чулков

## Георгий Чулков


## ГОДЫ СТРАНСТВИЙ


## "Весы"


Оригинал находится здесь: Серебряного века силуэт...


I


Влюбленная Аглая накануне вечера, когда Льва Николаевича должны были представить "свету", умоляла смущенного князя не говорить "о чем-нибудь вроде смертной казни или об экономическом состоянии России", или о том, что "мир спасет красота"... Не забыла она также предупредить князя, чтобы он не разбил драгоценной вазы, которая была так дорога генеральше... Но "идиот", конечно, заговорил о самом важном и значительном и, конечно, разбил китайскую вазу[1]... Таков жребий исконных русских людей: мы не умеем вести салонные разговоры, не умеем носить маски и в странной рассеянности разбиваем порой драгоценные безделушки. И чем исконнее русский человек, чем крепче связан он с полями нашими, тем он угрюмее, тяжелее и серьезнее.

И наша литература всегда возникала и развивалась, обретая в борьбе свое право. Художники были взыскательны не столько к своему мастерству, сколько к самим себе, к своей сущности, и мечтали быть не столько "веселыми ремесленниками", сколько учителями жизни или, по крайней мере, ее судьями. Моральные и религиозные интересы преобладали над интересами чистого искусства, наивного и слепого.

Кружок А.Н. Бенуа[2], С.П. Дягилева[3] и друзей их взял за себя неблагодарную роль защитника свободного искусства, но даже в дягилевском журнале печатались из номера в номер философские размышления Мережковского[4], Минского[5], Льва Шестова[6], столь далекие от аполлоновской солнечности и столь близкие глубокомыслию и мрачности "бунтующего христианства" Достоевского. Однако и этот "обезвреженный" эстетизм "Мира искусства"[7] показался опасным. В 1903 году наши правдоискатели основали "Новый путь". И кто-то, кажется, Антон Крайний[8], горевал на страницах нового журнала по поводу того, что редакция "Мира искусства" среди рассуждений Д.С. Мережковского поместила зловещие и соблазнительные рисунки Бердслея[9]...

"Весы" возникли в год закрытия "Нового пути". Мы, русские, в ту эпоху были свидетелями таких событий и пережили столько волнений, что, оглянувшись назад, невольно смущаешься и думаешь: "Боже мой! Как сложна и трудна жизнь! На каких путях мы стояли и куда пришли! И на кого падет ответственность за все ошибки, падения и преступления наши?" И вот в эти бурные дни, когда демоны войны и революции вели свои хороводы, когда мы кровно узнали, что значит "переоценка ценностей", в эти дни пришлось московским декадентам отправиться в открытое море на утлом челне. По счастью, у "Весов" был хороший кормчий -- Валерий Брюсов. Взяв кормило в свои сильные руки, он сделал свое лирическое признание:

Неколебимой истине

Не верю я давно,

И все моря и пристани

Люблю, люблю равно.

Хочу, чтоб всюду плавала

Свободная ладья,

И господа и дьявола

Хочу прославить я[10].


Это воистину "лирическое" признание поэта сделалось лейтмотивом московского журнала. И "Весы" первого периода (а в истории "Весов" необходимо различать два периода) стали органом Валерия Брюсова. И слава Богу, что так случилось. По крайней мере, у нас в течение двух-трех лет был журнал если не с определенным лицом, то во всяком случае с определенной физиономией. А ведь такой журнал почти живое существо, почти человек.

Я затрудняюсь говорить о программе "Весов" и об идеях руководителя журнала. По-видимому, когда журнал начинался, основатели этого нового журнала сами еще не решили, куда они пойдут и что будут проповедовать. Они ограничились заявлением, что "Весы" избирают для себя внешними образцами такие издания, как английский Аthenaeum, французский Меrcure de France, немецкое Literarische Echo[11]... В программной статье "Ключи тайн"[12] нельзя было найти ничего существенно нового. Ее автор, Валерий Брюсов, старался обосновать свою эстетику отчасти на учении Потебни[13], отчасти на теориях французских символистов. И, кажется, не смущался таким эклектизмом... Но, право, неприлично требовать от поэта научного педантизма и строгого метода. Я упомянул о программе "Весов", следуя литературным традициям, но, признаюсь, журналы и люди определяются для меня не столько идеями и теориями, сколько их дарованием, темпераментом, их подсознательной природой, если угодно. Иной жест говорит больше нашему сердцу, чем потоки умных слов и солидный научный аппарат. А у руководителей "Весов" (говоря без иронии) если и не было настоящей учености, то был тот фаустовский жест, который мог иных пленить, иных раздражить, а иных развлечь в минуты уныния и сплина, но, главное, журнал "Весы" был целен не идейно, а эстетически, ибо, даже не веруя в "неколебимую истину", можно оставаться верным самому себе.

В течение двух-трех лет каждая книжка "Весов" была как бы новым портретом одной и той же особы. Вот новое освещение, вот новый поворот лица, и все это одна и та же физиономия нашего старого знакомого, этого московского денди, которого мы так хорошо знаем. Мы привыкли к его прическе, его несколько натянутой позе; мы привыкли к его парадоксальной речи, которую провинциалы до сих пор слушают, разиня рот; мы привыкли к его парнасской декламации и к его гримасе мэтра.

Журнал и человек сливаются для меня в один образ. Это -- русский стихотворец конца XIX века. Он уже не хочет быть "интеллигентом". Он свободен от политики, ему дорога литература, только литература, он пушкинист прежде всего. Но, кроме того, ему хочется быть завоевателем новых стран. Ему нравятся война эстетических школ и смена направлений в искусстве. Его забавляют манифесты натюризма, гуманизма, интегризма[14]... Ему хочется быть таинственным: он любит, чтобы ученики называли его магом, и он занимается французским оккультизмом, невинным салонным оккультизмом...

Может быть, я ошибаюсь, и такого человека совсем нет, но передо мною неизбежно возникает этот фантом, когда я просматриваю книжки "Весов" за 1904-1906 года...


II


Я пишу некролог "Весов". Забуду ли серьезные заслуги этого журнала? В "Весах" принимали участие Бальмонт, Блок, Вяч. Иванов, Д. Мережковский, Федор Сологуб... Эти имена красноречивы. Правда, все эти писатели были представлены более ярко в "Мире искусства", в "Новом пути", "Вопросах жизни" и "Факелах", но зато В.Я. Брюсов по справедливости может гордиться тем, что на страницах его официоза печатался Кузмин.

Теперь я позволю себе сказать несколько слов о судьбе "Весов" после 1906 года. Кто-то остроумно заметил, что надо обладать немалым талантом, чтобы создать настоящий журнал, но не меньший талант нужен для того, чтобы суметь вовремя его закрыть. Злой жребий выпал на долю "Весов" после 1906 года. По-видимому, утомленный кормчий бросил челн на произвол судьбы, и бедные юнги пустились в открытое море "без руля и без ветрил"[15].

В то время на улицах шумела революция, но, может быть, более глубокая революция совершалась в наших сердцах. На устах наших "исконных" людей были лозунги и формулы освободительных доктрин, созданных европейской культурой, мы от чистого сердца хотели принять общественные формы Запада, но появление наше на общеевропейской арене было так же странно и фантастично, как появление князя в салоне генеральши Епанчиной. Мы неожиданно заговорили о самом значительном и заговорили как-то слишком требовательно и уверенно, как бы заранее отказываясь от компромисса. Мы, как дети, не мирились с половиною истины и требовали все или ничего. И кто же, как не мы, символисты, крикнули безумные слова о "последней свободе" и о том, что "красота спасет мир". Конечно, каждый из нас размахивал при этом руками и потом стоял сконфуженный над осколками драгоценной вазы.

Но как ни безумны были наши утверждения на поверхностный взгляд и как ни странны, быть может, иные жесты наши, все же нам не приходится отказываться от тех истин, которые мы исповедовали. И надо сознаться, что переживания, которые заставили некоторых из нас торопливо произнести слова о "последней свободе", были совершенно чужды истерике... И если мы были больны, то больны по-иному. Мы не потеряли чувства ритма и гармонии, и это спасло нас от смешных слез и неприятного смеха... Может быть, нас избавил от этого строгий и умный дух Петербурга; может быть, мы обязаны иному влиянию... Но во всяком случае идейная буря и новый опыт не заставили нас забыть о правах искусства и о правде символизма.

Что делал в это время московский журнал? События застали "Весы" врасплох. Руководители журнала, покинутого вождем, не сумели продолжать бесстрастно свое полезное литературное дело, оградив себя от идейной волны, им по существу чуждой. Нет, они вмешались в эту борьбу и внесли в нее всю хаотичность своей больной психологии и весь позор истерики...

Что такое истерика? Наука определяет это душевное явление прежде всего как легкую внушаемость. Субъект истерический поддается, не сопротивляясь, каждому мимолетному влиянию. Отсюда противоречия в его настроении и, следовательно, потеря чувства гармонии. Эта тема, конечно, не только медицинская. За внешним фактом физиологической слабости и психологического ущерба таится иное начало, угрожающее культуре. Так, первоначальный деятельный акт, который Бергсон[16] называет жизненным порывом (élan vital), может войти в ряд положительных творческих свершений лишь при сохранении принципа ритма в движении. Истерический субъект похож на скрипача, который на такт или на два отстал от оркестра. Общий мировой ритм для него необязателен. Истерика и искусство -- два непримиримых врага. Цель искусства -- раскрытие в мире ритма -- исключает оправдание истерики. И когда Бодлер признается, что он "культивирует свою истерию", мы, конечно, понимаем, что Бодлер под истерией разумеет совсем не то, что разумеем мы. Бодлер никогда "не терял головы": paradis artificiels* были для поэта лишь опытом, над которым он был властен. Бодлер всегда оставался денди и рыцарем, а субъект истерический прежде всего не джентльмен...

Книжки "Весов" за последние два-три года их существования -- любопытный документ, из которого мы узнаем, чем, между прочим, характеризовалась русская истерика начала XX века.


* Искусственный рай (фр.)[17].


## Комментарии


_________________________________

Источник: Чулков Г. Годы странствий / Вступ. статья, сост., подгот. текста, коммент. М.В. Михайловой -- М.: Эллис Лак, 1999.

Комментарии -- М. Михайлова, К. Карчевский.