# Упырь

Георгий Иванович Чулков

## Г. Чулков


## УПЫРЬ


"Красногубая гостья. Русская вампирическая проза XIX -- первой половины ХХ в. Том II": Salamandra P.V.V.; 2018


А. А. Бел-Конь-Городецкой[7]


## 1


Получили, наконец, бумагу: Наташу принимают в пансион на казенный счет.

Надо было радоваться, но мама заплакала и стала просить папу не отдавать Наташи.

Папа сердился.

-- Но ты пойми, -- говорил он с дрожью с голосе: -- но ты пойми, что не сегодня-завтра я умру. Что будет с девочкой?

Папа говорил правду, но маме казалось, что если около нее не будет этой девочки с мягкими, чуть вьющимися рыжеватыми волосиками, с большими изумленными глазами, с маленькими неокрепшими плечиками, жизнь станет похожа на серую паутину, и нечего будет делать, разве замотаться в паутину и уснуть мертвым сном.

Решили написать две записки: "оставить дома", а другую "в пансион". Положили записочки на ночь к образу Николая Чудотворца.

Утром Наташа сама вытянула записочку -- "в пансион". Она плохо себе представляла пансион и думала только о том, как, должно быть, интересно ехать по железной дороге. Она никогда по ней не ездила. Один раз только, когда встречала дядю, она была на вокзале и видела паровоз -- с двумя красными глазами, как у соседнего сенбернара.

Но вот, наконец, мама везет девочку в губернский город из их уездного захолустья.

Выехали поздно вечером. Из окна ничего не видно; зеленеет только фонарь на линии. Станции пугают гулкими звонками.

В вагоне старуха, желтолицая, угощает Наташу конфетами, в глазах у старухи играют огоньки.

Рассказывает старая сказку про упыря. Губы у него красный, лицо белое, как будто в муке; приходит по ночам к людям и сосет кровь.

Наташа жмется к маме, -- и мама сердито смотрит на старуху.

-- Разве можно детям рассказывать такие вещи.

-- А что ж вы, сударыня, меня не предупредили?

-- Да почем же я знала, что вы про такое будете говорить?

-- Я, сударыня, сразу сказала: упырь. Известное дело, что такое упырь.

-- Ах, Боже мой! Забыла я, что значит упырь.

-- Забыли. А вы не забывайте. Может, и вам придется с упырем встретиться.

Наташа плачет.

-- Не плачь, детка моя, -- говорит мама: -- не плачь. Ложись спать, миленькая. Христос с тобой.

Мама крестит Наташу, крестом отгоняет бесовскую силу, красногубых упырей.

-- Защити, Господи, и помилуй девочку Наташу.

Наташа спит наверху. Прямо над головой круглый фонарь в зеленом чепце, как у старухи. И ночью Наташа просыпается и не может понять, кто это смотрит на нее, не та ли старая. А, может быть, сам упырь пришел к девочке.

Ах, страшно жить на этом свете, где бродят упыри, белолицые, красногубые, склоняются над нежным телом и пьют алую кровь несытыми устами.

И страшно Наташе, и не смеет она закричать, позвать милую маму.

На рассвете приезжают в город, -- ползет желтый туман по мостовой. Плачется небо на печальную судьбу; по-осеннему приуныли дома и городские сады понуро стоят в туманном утреннике.

-- Ах, домой бы, домой.

Остановились у тетки Серафимы. Она ходит с папироской в зубах. Подошла к буфету, стала доставать чайник и пошатнулась.

Дядя жалуется маме, пальцем показывает на тетку Серафиму:

-- С утра наклюкалась.

Наташа не понимает, что значит наклюкалась, но ей страшно от этого слова и жалко тетку.

Хочется сказать:

-- Тетечка, милая, мне тебя жалко: это ничего, что ты наклюкалась. Это ничего.

После обеда мама с теткой собирались ехать за покупками, но тетя ложится на диван и засыпает.

Она бормочет во сне:

-- Еду, еду, еду...

И шевелит ногами: ей кажется, что она едет. Не все ли равно?


## 2


В пансионе стены выкрашены охрой; везде пахнет карболовой кислотой; коридоры наводят уныние; в актовом зале портреты государей и купца с медалями, покровителя пансиона.

Наташа ни во что не верит, -- ни в охру, ни в коридоры, ни в портреты.

-- Ну, прощай, детка. Христос с тобой. На Рождестве возьмем тебя. Будем с тобой на санках кататься.

Мама плачет.

Швейцар седоусый уносит куда-то Наташину корзиночку. У начальницы черные брови срослись вместе -- два мохнатых червяка. Бледноликие девочки в коричневых платьицах смотрят на Наташу невеселыми глазами. Повели новеньких в дортуар.

-- Кто твой отец?

-- Мой папа -- особых поручений.

-- А мама?

-- Не знаю. Мама -- мамочка.

Тоска у Наташи. В углу собрались девочки, окружили кого-то.

-- Что там такое?

-- Зеликман дразнят.

-- Зачем?

-- Так. Просто дразнят.

Тоска у Наташи. Звонок пугает, как на станции. Загорятся сейчас по линии зеленые огни. Пойдет поезд в чужую даль.

Вот идут на молебен. Попарно. Наташа с черноглазой Машуриной.

Седенький священник, поблескивая ризой, возглашает.

-- Благословен Бог наш...

Рядом с начальницей стоит бледный господин. Глаза его -- как темная ночь, губы -- как алая кровь. Неизвестно, зачем он пришел сюда, где юные девушки и малолетние девочки поют нежными голосами тропарь: "Яко посреди учеников Твоих, пришел еси, Спасе..."

-- Кто это? -- спрашивает Наташа Машурину и показывает на красногубого человека.

-- Упырь, -- говорит Машурина и смотрит круглыми глазами.

Страшно стало Наташе. Но не может наглядеться на упыря. Ничего не видит; никого не видит; только его.

Хор поет:

"Предстательство христиан непостыдное..."

Вот уж священник читает молитву:

-- Избави их от всякого налога вражия.

Вот уж потянулись белые переднички ко кресту.

Молодые полудетские и совсем детские руки, губы невинные, но глаза не всегда безгрешные -- перед распятием.

Но всех благословляет седенький священник, не любопытствуя, кто предстоит перед святым крестом.

-- Так вот какой упырь, -- думает Наташа.

После молебна пошли в столовую завтракать. Машурина съела Наташино пирожное и больно ущипнула Наташину руку.

После завтрака -- в сад. Бегали, кружились по дорожкам в осеннем багрянце.

Кто-то закричал:

-- Вон доктор идет.

Пришел упырь -- все притихли.

Потом опять стали играть в кошки-мышки. Машурина была кошкой. Ловила Наташу. Поймала, целовала, укусила Наташу за щеку.

Классная дама заснула в плетеном кресле. Тогда потащили Зеликман в дальний угол, за беседку. Что-то там с ней делали. Наташе хотелось узнать, что там делали. Девочки смеялись, не говорили. Зеликман вышла красная, с глазами влажными, с исцарапанными руками.

И осень больная, влажная, покрасневшая -- томилась в саду. И томление осени, и томление девушек -- все сочеталось в одной сладостной пытке. И снова хотелось играть в опасную игру -- быть мышкой, кошкой -- бежать, ловить -- крепко держать друг друга за руки в хороводе, -- сжимать круг, раздвигать круг, -- и петь, и петь, и кружиться в осеннем багрянце.

По аллеям ходили, обнявшись, бледные девушки, уставшие от детских игр. Бледные девушки с осенними цветами в руках, в белых пелеринах. Томно сияли глаза их, влюбленные в осень.

Классная дама, заснувшая в кресле, склонила седые волосы, уронила вязанье на песок.

Мимо нее прошел доктор, прозванный упырем. Прошел тихо, не разбудив престарелой дамы. Бродил Упырь по дорожкам сада. И, встречаясь с ним, в странном смущении краснели девушки и роняли на землю осенние цветы.


## 3


Горит в дортуаре ночная лампадка, и тихо колеблются тени, и тихо бредит осенняя ночь.

Наташа не спит на жесткой постели. Прислушивается. Классная дама мерно храпит в соседней комнате. Зеликман лежит недалеко от Наташи и бормочет во сне:

-- Ах, Боже мой, Боже мой! И что я вам сделала? Что? -- И через минуту опять слышно жалобное бормотанье маленькой еврейки:

-- Ах, мамуся, весь мир на меня, весь мир.

Вот что-то пошевелилось около стены. Машурина тихо подымается с постели, идет босая, в рубашке, к соседке. Молча юркнула к ней под одеяло. Прижались две подруги и шепчут что-то друг другу на ухо, смеются едва слышно. Притаили дыхание. Как непонятно молчанье в этой лунной ночи.

Жарко натоплено в дортуаре. Душно. Сбросила Наташа одеяло, осталась под одной простыней. В лунном серебре смешались линии ее детского тела. Свернулась Наташа клубочком, как зверек. Ворожит над девочкой полная луна. И думает Наташа о своей судьбе:

-- Что будет завтра? Как жутко без мамы. А тут еще бродит среди девочек красногубый Упырь.

Какое томленье в дортуаре. Утомленные хороводной игрой разметались подруги в своих постелях. Шепчут в лунном бреду: "Лови! Лови!" -- что-то напевают. Пылают детские губы.

Проскользнули вместе с луною серебристые сны и закружились по дортуару в ночной игре. Забегали беззвучно кошки и мышки.

И чудится Наташе, что пришел в дортуар Упырь, ищет девочку, чтобы выпить ее кровь.

Бродит Упырь от постели до постели. Остановится, припадет к сердцу и пьет. А девочка стонет, томится, но проснуться не может, -- завтра встанет бледная, с темными пятнами под утомленными глазами.

Ах, как страшно!

-- Господи Иисусе Христе, спаси и помилуй девочку Наташу.

Наташа крестится и открывает глаза: нет Упыря, ушел, испугался крестного знамения.

Наташа засыпает.

Снятся ей серые мышки и огромный белый кот. Мяучит кот, высовывая красный язык; ворочает глазами, нагоняя страх на мышиное царство. Бегут мышки с какой-то горы, а за ними кот. Хочет Наташа заступиться за мышек, прикрыть их собой, и видит: кот стал Упырем. Лицо человеческое. Наклоняется над Наташей, но она не боится его, скоро-скоро шепчет молитву своему Христу:

-- Господи Иисусе, спаси и помилуй девочку Наташу.

После двух уроков повели девочек на гимнастику. Одели их в штанишки, показывали, как надо вертеть руками, приседать, притягиваться на трапеции...

Тут ходил Упырь, учил девочек вывертываться на кольцах, поддерживал снизу, чтобы не упали, хвалил за старанье, ласково гладил по голове.

Потом ушла куда-то классная дама Гусева.

-- Вы, -- говорит -- доктор, займитесь малышами, а я поду.

Учил Упырь Машурину вертеться на трапеции. Худо его понимала девочка. Взял тогда ее к себе на колени, показывал, как надо делать.

Машурина ничего не боится, смеется, говорит:

-- Щекотно.

Заставил ее Упырь вложить в кольца руки и ноги, делать "лягушку". Напрягалось маленькое тело; видна была каждая линия. Спустилась вниз красная. Глаза блестят. На губах виноватая улыбка.

Похвалил Упырь Машурину.

После звонка завтракали, а потом был урок Закона Божия.

Батюшка рассказывал, как напился вином виноградным старый Ной, как посмеялся над ним сын его Хам и как прикрыли наготу отца Иафет и Сим, братья Хама. Батюшка был веселый, вместо напился говорил "наклюкался". И Наташа вспоминала о тете Серафиме и думала: "теперь я знаю, что значит наклюкаться".

Шел печальный осенний дождь, и нельзя было гулять в саду. Бродили девочки скучные в скучных коридорах старого пансиона.

Машурина рассказывала Наташе разные истории:

-- В третьем классе есть девочка Лилитова {...девочка Лилитова. В лунные ночи она встает во сне с постели и бродит... -- Лунатичка Лилитова связана с оккультным и распространенным в литературе т. наз. "серебряного века" образом Лилит (см. ниже комментарии к рассказу Ф. Сологуба Красногубая гостья ); для Чулкова, впрочем, важно лишь напоминание и потому Лилит редуцируется здесь до фигурки бродящей по ночам пансионерки.}. В лунные ночи она встает во сне с постели и бродит по пансиону. Забирается на рояль и шкаф. Однажды пробралась в гимнастический зал, залезла на трапецию -- а сама спит.

-- Это страшно, -- говорит Наташа.

-- Да, страшно. А то еще рассказывают, что у мадам Гусевой голова по ночам от тела отрывается. Второклассницы видели: лежит Гусева на постели без головы, а голова на туалетном столике рядом с мылом и зубными щетками.

-- Я боюсь, -- говорит Наташа.

-- Еще бы! И я боюсь. А у нас в подвале, под нашим дортуаром, кости в цепях нашли -- человеческие...

-- А что такое Упырь? -- спрашивает Наташа.

-- А это, кто кровь пьет живую.

-- А доктор пьет?

-- Нет. Его только так прозвали, потому что у него губы красные. Он добренький.

Молчание.

-- Скоро нас свидетельствовать будут, -- говорит Матурина мечтательно.

Дошла очередь и до Наташи. Мадам Гусева повела ее к доктору на третий этаж.

-- Вот вам -- деточка, доктор. Я зайду к вам на большой перемене: у меня сейчас подряд два урока.

Страшно почему-то Наташе. Запер доктор дверь. Угощает Наташу конфеткой.

Говорит Наташе ласково:

-- Поди сюда. Я тебя не съем.

Вот он поставил Наташу совсем близко. Она чувствует прикосновение колен его.

-- Ну, расстегни платье. Я выслушаю тебя.

-- Упырь, -- думает Наташа: -- Упырь.

Алеют губы доктора, бледнеет лицо, и чуть вздрагивают руки. Пахнет дурманными духами от черного сюртука. Душно в комнате от жаркого камина. Шторы спущены, и кажется, что -- ночь и что утра не будет никогда. Кажется, всегда суждено так быть вдвоем с алым ртом.

Темно в комнате. Только рыжие волосы Наташины поблескивают от огня в камине.

-- Как тебя зовут, деточка?

-- Наташей.

-- У тебя ничего не болит?

-- Ничего.

-- А здесь больно?

-- Нет.

-- А здесь?

-- Нет.

-- Ну, детка, развяжи вот эту тесемочку. Да ты не бойся, я худого не сделаю.

Стоит в одной рубашонке Наташа на мягком ковре. Глаза ее влажны и губы слегка дрожат. Розовеет сквозь полотно юная земная жизнь. Вдыхает Упырь алость теплую и желанную.

-- Ну, ложись, детка -- сюда, на диван. Вот тебе и подушка, милая.

-- Я боюсь, -- говорит Наташа: -- я боюсь.

-- Чего ж ты, Наташа, боишься? Я тебе больно не сделаю...

И видит Наташа, как темнеют глаза на бледном снежном лице.


## КОММЕНТАРИИ


Публикуется по изд.: Италия: Литературный сборник в пользу пострадавших от землетрясения в Мессине. (СПб.): Шиповник, 1909.

Г. И. Чулков (1879-1939) -- поэт, прозаик, переводчик, критик, литературовед, тесно связанный с кругом символистов и известный в 1900-е гг. как создатель и проповедник учения "мистического анархизма". Из дворян. Учился на медицинском факультете Московского университета (не окончил), в 1901 г. был арестован за революционную деятельность, приговорен к четырем годам ссылки в Якутию, в 1903 г. амнистирован. Автор романов, сб. стихов и рассказов, мемуаров, литературоведческих исследований, издатель и редактор многочисленных журналов, альманахов и сборников.

В отличие от С. Ауслендера, Г. Чулков не предлагает читателю и спасительного "фантастического" выхода: вампиризм в его рассказе предстает откровенной и развернутой сексуальной метафорой; атмосферу Упыря уместно сравнить с Красной шапочкой, прочитанной психоаналитиком.