# Прости-прощай

Августа Филипповна Даманская

## Августа Даманская. Прости-прощай


Под тяжелым черным небом, низко спустившимся к полям, подъезжали к деревне. В темноте несколько пятен темней. Ни огонька, ни щелочки света. Глухая, поздняя ночь. Равнодушно тявкнула собака, равнодушно умолкла. Бесшумно сошли мы с телеги. Так надо было.

-- Тише, тише ... -- бросил хозяин шёпотом в черную тишину. Не то открылась дверь, не то приподнялась заслона над чем-то, низко, у самой земли. Куда-то толкнули меня, тонко скрипнуло за мною и я провалилась в глубокую яму. Так показалось мне. От едкой острой духоты захватило дыхание. Я раскинула руки, чтобы ухватиться за что-то. Одна рука повисла в воздухе, другая уперлась ладонью в шершавое что-то, твердое: мешок с зерном. Скользнула дальше рукою -- еще, еще мешки. Крепкая, надежная стена. Перестала кружиться голова, кровь пошла тише и в ласковом шёпоте над моим ухом я разобрала:

Ляг... ляг... поспи... Там видней будет ...

Я не успела спросить куда лечь. Чья-то рука потянула меня вниз, к земляному влажному полу.

И я опускаюсь на мягкое что-то, теплое, с визгом ускользающее из-под меня: собака. Всплакнул ребенок во сне, кто-то крякнул, быстро оборвался чей-то храп, несколько невнятных ворчливых звуков, и опять храп, шумное свистящее дыхание.

Рядом со мною спали люди, и за моей спиной, над головой. Я чувствовала по обе стороны, кругом -- тела, тела, тела...

Снаружи, за бревенчатыми стенами тихое ржанье, осторожное позвякивание сбруи. Лицо вдруг обдала свежая струя и грудь жадно затянулась ею. В зыбкой мгле встала на пороге большая черная масса, зашаталась, согнулась. С сухим стуком захлопнулась опять дверь. Стало душней и черней. Хозяин, наступая на ноги, пробирался между спящих тел к лежанке за моей спиной.

Что-то шепнула ему женщина, что-то шепнул он ей в ответ. С лежанки спустилась голова, борода царапнула меня по затылку, и вдоль моего плеча скатился на землю мягкий ком.

-- Во... полушубок... Укройся, усни ...

Я не ложусь и не сплю. Непроницаемо черно. Нестерпимо душно. Суетливый шорох в далеком углу -- видимо не одна, а несколько большущих крыс. Закопошился, запищал ребенок, и тот час зацыкал женский голос. Потом, тихая возня, торопливое чмоканье, гульканье в маленькой жадной глотке.

*

Пошли мысли. Ведуны -- шептуны.

Завтра меня поведут. Куда? Кто? Где буду я завтра в этот поздний ночной час. За кругом безнадёжного прозябанья? В советской тюрьме? Глаза жадно долбили темноту. Зари бы! Одной тоненькой ниточки света. Но только плотнела тьма, сгущалась духота и уже мутило от неё... Потом, как тучею небо, заволокло мысль забытьём.

Я проснулась, сидя. Так сидя и спала, и откинулась назад: рядом со мною крепко спал большой темноволосый человек в красноармейской шинели. Блеснула и обожгла испуганная догадка -- западня? Проснувшаяся на лежанке хозяйка шёпотом успокоила меня... Знакомый солдат, за солью собрался на эстонскую границу.

Во все щели уже бился свет. Шел день. Рачительно, точно приступая к положенному делу, кричал петух. В повети за стеной хрюкали свиньи. Сонно мычала корова.

Теперь только я разглядела, сколько спящих людей было кругом. Около десяти. Кроме хозяина с хозяйкой, старуха и две девочки-подростки. На лежанке вдоль поперечной стены дед и в ногах у него два мальчика, оба курносые, пухлощекие, с смешно раскрытыми по птичьи ртами. Еще дальше, в полутемном углу, на козлах молодая женщина с ребенком у обнаженной груди. Из-под ватной порыжевшей кофты высунулась пяткой в воздух крошечная детская ножка, и розовела в спертой мутившей полумгле, как занесенный ветром на кучу мусора цветок шиповника.

Немного поодаль от меня лежал худенький паренек, с очень бледным, одухотворенным во сне, страдальческим лицом. Я долго вглядываюсь в него: архангел с картины Верроккио...

Пытаюсь встать, выбраться из груды тел, -- хозяйка испуганно удерживает меня за рукав: Куда? Куда... Неровен час... Вдруг они... Погоди ...

Охая, вздыхая, напяливает на себя мужнин кафтан, и выходит во двор, на разведку. Слышен её голос за стенкой. Что-то сказала корове, перекинулась несколькими звуками с лошадью, пошлепала кого-то из них по спине, что-то пообещала и вернулась в шалаш.

-- Можно идти...

Она семенит за мною. Откуда-то успела в миг вытащить синее шерстяное одеяло, подушку в чистой наволочке, до блеска накатанную желтоватую простыню, ведет меня к стогу сена под навесом из жердей, укладывает и приговаривает:

-- С непривычки оно, конечно... Нам все одно... Было бы где лежать. Вот избу, даст Бог, поставим...

Она взбивает сено у моих ног, с боков, стенками, чтобы меня не видно было с дороги и наказывает: Ну, ляжи... Если кто мимо будет, не окликайся... Спи ...

Сквозь щели в сенных стенках я вижу жемчужно-серенькое небо, низко кланяющиеся ветви яблони, такой же черный шалаш, в каком я провела ночь и угол светло-бревенчатой недостроенной еще избы. Деревня погорела минувшей осенью, уцелело всего два дома. Это все, что я знаю. Как жили люди в этих шалашах я представить себе не могу. И внимание не останавливается на этом. Мягко, вкусно лежать в сенном овражке, за сенными откосами. Хорошо дышится, пахнет полем и яблоками. Шуршит тоненький дождик. И замирает острая, долгий месяц томившая мысль: о жутком, последнем, быть может, этапе на этом удивительном земном пути. Думы, тревога -- медленно, мягко угасают во сне, согревающем, ласкающем тело, как долгожеланное объятие.

Просыпаюсь от удара в правый висок. С концом какого-то путаного сна переплелась боль и стрельнула мысль: прикладом винтовки...

Но оказалось не столь страшно... всего только яблоко. Янтарное, душистое антоновское яблоко. Хлопнуло и на этом успокоилось... безобидно подкатилось к плечу...

Мое испуганное восклицание пристыдил веселый детский смех. Перед стогом вынырнули два синеглазых мальчугана... Я узнала их: спали на лежанке в ногах у деда. Один в широкой, с чужой головы, гимназической фуражке с вылинявшим верхом, в многоцветном узоре пятен, другой в стеганой ватной выцветшей шапчонке. Оба смотрели на меня во все глаза, во все свои белые, крепкие зубы, и когда я раскрыла рот, придвинулись оба, как по команде и пальцы к губам:

-- Сейчас были... ушли... шепнул один, и другой шёпотом тоже, утешил: Придут опять...

Кто... я не знала. Могли быть те, надежные, которым поручалась моя судьба. Могли быть и совсем не надежные, шнырявшие в те дни по всем тропам и межам приграничных деревень. Но мальчики были посвящены. Это мне не понравилось. Мальчики же сами понравились очень.

Но... прежде всего надо было познакомиться, узнать, какая степень их родства с хозяином шалаша, который привез меня из Пскова, рискуя, по меньшей мере, одной своей головой. Я наклонилась вниз и с учтивостью воспитанной городской дамы, осведомилась:

-- А вы... кто...?

-- Свои мы ... удивленно, чуть снисходительно ответил один, но другой догадался и степенно пояснил: Иван Трофимыча племянники мы... И отрекомендовался! Я Миша, а он Тема... Мы тут всегда играем, оттого нас сюда и... Понимаете? Я поняла. Но я хотела знать больше.

-- А нельзя ли мне теперь в избу? Поговорить с Трофимычем? Оба решительно помотали головами. Нельзя...

Стало быть, арест на сенном ложе. Стражники мои придвинулись вплотную к стогу с явной готовностью удовлетворить мою дальнейшую любознательность. Но я молчу, помня дружеский наказ о пользе молчании. Мальчики переглядываются и, видимо, учитывают мою благоразумную осторожность. Постарше, в гимназическом картузе кивает головой, одобряет, и я узнаю...

Хозяин, уехал опять во Псков... ярмарка там нынче. Заприметили бы, если бы дома остался... Да ему и незачем тут, уже все слажено... Мне не о чем беспокоиться... А тетка картошки накопала, обед стряпала, теперь квашню ставит. Паша с Таней по грибы пошли и дед с ними. Сеня, такой худой, болезный... я, быть может, видела ... так он на дороге караулит. Он чудной такой, всегда где сторонкой ... лапти плетет... Вот, он и сегодня, как всегда. Будет примечать... Чуть что... свистнет. Но все обойдется ... только бы полдневный дозор прошел, а там уже все свои...

Антоша и Пров... совсем уже интимно сообщил мне младший мальчуган. Они то и поведут...

Я была вполне осведомлена. Но не вполне удовлетворена.

План, мнившийся мне тайной моей и Трофимыча, которому я сдана была на руки верными людьми, оказался достоянием и Миши, и Темы, и Сени... очевидно, это и был тот паренек с одухотворенным мученическим лицом, которого я долго разглядывала в предутренней мгле. И Миша с Темой к тому же знали по-видимому о подробностях этого плана, о которых не знала я. Но оставалось только лежать на сене и ждать. Я хотела было откинуться опять на подушку, но Миша удержал: есть хочешь? Мы принесем... И яблок еще...

Я вспомнила про яблоко, хлопнувшее меня по лбу, поблагодарила и хотела признаться, что не прочь бы чего тёплого. Но Миша и Тема внезапно вытянулись на далекий тонкий свист, сделали мне быстрый знак... зарыться глубоко в сено, и отскочили от стога.

-- Вставай, подымайся рабочий народ... грянул Миша и Тема высоким дискантом: ра-ра-та-ра-ра, ри-ри-ра-ра ...

-- Лови!

Затопали, завизжали и вдруг, с самой неподдельной веселостью гаркнули: Здравия желаем!

-- Я те здравия желаем... оборвал молодой бас, и другой сипловатый голос осведомился: Яблоки уже все по-снимали?

Чиркнула спичка. Лязгнули винтовки. Полдневный дозор. Мыслям моим некогда было останавливаться на том, как застывали мои руки и ноги, как затихало в сердце. Они поглощены были превосходной игрой двух искусных актеров.

-- Малость уже осталось ... медленно с сокрушением протянул Тема и Миша, негромко, предупредительно, тоном сговорчивого жулика: А вам много?.. Я бы...

-- Конечно, ведь не считанные... солидно-подло поддержал его Тема.

-- Сотни бы, две, три... звучный бас без колебаний пошел на предложение.

Другой, сиплый тенор счел нужным обеспечить его посулом мзды:

-- Клею вам для змей привезем из города...

Ой, привезите!.. восторженно подхватил Миша и Тема радостно прищелкнул языком.

-- Клею! Вот...

Мальчики зашептали, перебивая друг друга. До меня донеслось лишь: ... за кленом... мы живо...

Зашагали большие, крепкие, подошвы. Торопливо засеменили малыши. Увели от стога красноармейцев.

Тихо. Бледно-серое пуховое небо. Подул ветерок и зашуршали деревья кругом овина. Дождя уже нет. Но изредка еще капает сквозь частые жерди навеса. Ветер доносить запах дыма и варева.

-- Цып! Цып! Цып! Куда проклятая, запропастилась? Цып! Цып! Цып! Хозяйка пробегает раз, другой мимо овина, шмыгнув в третий раз, заглядывает под навес, быстро выдергивает из-под передника руку с узелком. Узелок летит ко мне на стог. И дальше, с искусно-притворным: Цып ! Цып ! Цып !

Яростно бранится: не докличется своей курицы...

Я с удовольствием разворачиваю узелок... чистый холщовый лоскуток. Несколько горячих картошек, два крутых яйца, кусок хлеба. Все это в Петрограде давно уже стало роскошью, о которой нельзя было и мечтать. И я ем, ем с наслаждением, с наслаждением закусываю душистой антоновкой и забыв о красноармейцах и патрулях, и всех возможных печальных неожиданностях, теперь только вспоминаю, что ничего не ела со вчерашнего утра.

Зубы расплющивали уже последний кусок сочного яблока, когда опять прозвенели знакомые голоса:

-- Из картона змей разве полетит? Дурень...

-- Сам...

Первый -- это был Миша -- юркнул под навес, быстро, как белка, взобрался ко мне на стог, и зашептал: Ну, ушли... Яблок три сотни им отваляли... Тетка знает... это мы ведь нарочно так. Они завсегда так... Не дать, сами возьмут... И думаете, клею привезут! Шиш. Брехуны ... Ну, теперь уже до вечера обхода не будет ... А ночная стража нынче хорошая, свои...

-- Пров и Антоша... не утерпел на своем посту Тема.

-- Да... подтвердил Миша... они только, что так называются... красноармейцы, но хорошие... На прошедшей неделе тоже одну барыню с дочкой провели. Те тоже...

Он не договорил, задумался и тихо спросил: А там хорошо?..

Взобрался на стог и Тема и посыпалось градом:

Куда еду? Что буду там делать? Далек ли Париж от Изборска? Все ли едят там белый хлеб? И скоро ли заграница прогонит большевиков? И почему, почему, почему...

Едва успеваю отвечать, и на многое не нахожу ответа. Но мальчики не замечают ни моего смущения, ни моей неуверенности, и жадно спрашивают. Наконец, меняемся ролями... спрашиваю я. Отвечают они -- не задумываясь и не смущаясь. Так все просто...

Отец убит на фронте. Мать умерла в сыпном тифу, стряпухой жила во Пскове при общественной столовой. Зиму так и прожили в шалаше этом... когда очень много, в повалку, не раздеваясь и кругом мешки, с зерном и пустые, ничего, не так холодно... Ну, школа... где же. Ведь не в чем ходить было... на троих одна пара рваных валенок. А при доме так, в обмотках... И потом, все равно, учитель...

Не договорили. Опять... далекий тонкий свист и мальчики кубарем скатываются со стога.

-- Вставай, подымайся рабочий народ!

-- Ра-та-ра-та-ра-ра-ра-ра-та!

На этот раз демонстрация оказалась напрасной. Ложная тревога. Карауливший на дороге Сеня с лицом мученика принял за патруль возвращавшихся из лесу девушек и старого деда.

Небо поднялось. Раздвинулась пуховая пелена. Воздух потемнел и посвежел.

-- Мишка-а-а...

Хозяйкин голос. Прошло несколько минут.

Миша опять подле меня на стогу, возбужденно шепчет.

-- Пришли... Тетка велела сказать -- все слажено... Полежи еще немного. Как совсем стемнеет... я провожу до овражка, а там уже они поджидать будут... Ну, вот...

Он запнулся, вспыхнул, раскрыл рот и ничего не сказав, скатился вниз.

Я лежала, думала о недосказанных Мишей словах и ждала темноты. Она пришла, с тревогою и тайной, с жуткими тенями и жуткими шорохами.

Я слезла со стога и оглянулась. Курился влажный, едкий туман. Несколько черных шалашей среди чахлых березок и широких яблонь, две, три невеселых избы с безсветными окошками. И поля, поля, дальше лес в тумане, как из чёрного камня стена.

В шалаше Трофимыча полно, полно людей. Опять, как вчера лежат на полу, на лежанках, на козлах. Несколько человек соседей стоять у печки и у дверей. Шёпот, пожелания, наставления и обещания. Молиться будут за меня: чтобы Бог помог...

Миша и Тема топчутся подле меня и хлопотливо обряжают в путь. Увязывают мой узелок, суют яблоки в карманы. Выхожу из шалаша под общие благословения и ласковые причитания. Несколько рук широко крестят меня.

Шагов сто до овражка провожает меня Миша. Я в косынке, с суковатой палочкой. Миша семенит подле с моим узелком.

-- Не бойтесь, не бойтесь... повторяет он... они хорошие...

Дрожащим голоском, торопливо, опять: Не бойтесь, не бойтесь. И совсем не то уже, что хочется ему сказать. Так и не сказал. У овражка где ждали меня "свои", он умолк вспыхнул, как давеча на стоге, и неловко ответив на мое пожатие, дернул плечом, повернулся и убежал.

Так ушла я из России... с перехваченным ремнем узелком в руке, с неизреченною просьбою синеглазого мальчика в сердце.

1921 г.