# Молодой кабан

Грация Деледда

Il Cinghialetto.

Перевод В. В. Кузьминой.

Текст издания: журнал "Русская мысль", 1915, No 11.

## Грация Деледда. Молодой кабан


Перевела В. В. Кузьмина.


Когда глаза молодого кабана впервые открылись Божьему свету, то на лазурном фоне неба, моря и далеких гор увидел он три самых прекрасных цвета в мире: зеленый, белый и красный.

Среди зелени дубов вершины соседних гор казались белыми, как облака при луне, а вокруг кабаньего гнезда уже краснел цветущий мох; глыбы камней, склоны, извилины скал были покрыты им, точно все пастухи и разбойники, проходившие тут наверху, расстелили свои ярко-красные куртки и даже оставили следы своей крови. Как не быть отважным и дерзким в подобном месте?

Едва только молодая кабаниха кончила лизать и приглаживать своих семерых малюток, присосавшихся к жестким, как жёлуди, соскам, ее последыш, наш смелый кабанчик, сытый и благодушный, пустился тут же в свет, т. е. за пределы тени дуба, под которым он родился. Мать звала его назад раздирающим душу хрюканьем, но животное вернулось, только увидев на освещенной земле изображение другого кабанчика с хвостом, задорно закрученным колечком, -- свою тень.

Прошел еще день и еще ночь. И братья его добрались до солнечной линии и вернулись назад, испуганные собственной тенью.

Кабаниха раскрошила последние остававшиеся во мху желуди, хрюкая, чтобы созвать своих детей. И шесть из них, все одинаковые, с полосатой шкурой, похожей на шелковые ленты золотистого или черного, как ежевика, цвета, побежали за ней, прыгая друг на друга; седьмой: же, тот, который первым осмелился пуститься в свет, не вернулся. Мать смотрела кругом своими кроткими и дикими глазами из-под красноватых век, хрюкала, оскаливая белые, как зубцы гор, клыки, но кабанчик не отвечал, не вернулся.

Он уже путешествовал в котомке пастушонка, дрожа, хрюкая и бесплодно отбиваясь. Прощай, родимые горы, запах моха, едва вкушенная, как материнское молоко, сладость свободы! Все муки возмущения и тоски по родине звучали в ворчании пленника, и не пожелаем злейшему нашему врагу страданий его долгого заключения под опрокинутой корзинкой! Проходили часы и дни... Маленькая рука, до того жесткая и смуглая, что казалась одетой в темную перчатку, совала под корзинку глубокую тарелку с молоком, и два больших черных глаза следили за ним сквозь тростинки хрупкой тюрьмы. Доброжелательный голосок говорил ему:

-- Укусишь? Если не укусишь, так вытащу тебя погулять. А то, -- спокойной ночи и прощай!

Пленник роется носом, фыркает через тростинки, но хрюкает он дружески, даже умоляюще, и черная ручка поднимает корзинку. Кабанчик нерешительно оставляет темницу и нюхает почву кругом. Насколько непохож был яркий блеск горы на маленький темный мир этой низкой и печальной кухни, дверь которой из предосторожности была заперта мальчиком, братом пастуха. Очаг потух; в печи, куда кабан направил свои первые разведки, сушится немного ячменя на хлеб бедной семье.

-- Ну, что ж, не пойдешь дальше? Не пачкай ячмень; у нас нет другого; мать моя для пропитания ходит мыть белье арестантам, а отец мой в тюрьме... -- сказал ребенок, наклонившись над отверстием печки.

Будто пораженный такими вестями, кабанчик выпрыгнул наружу, и его маленькие карие глаза с красноватыми веками уставились в большие черные глаза ребенка; и с этой минуты они поняли и полюбили друг друга, как братья. Целыми-днями их видели постоянно вместе; кабан лизал черные ножки своего друга, а тот ему приглаживал золотисто-черную шерсть или продевал палец в колечко его хвоста.

Счастливые дни протекали для друзей: кабанчик подрывал носом скалистый дворик, напоминавший ему родную гору, ребенок валялся на солнце и подражал хрюканью животного.


* * *


Проходила однажды по тропинке красивая местная девушка, высокая и ловкая, белая и румяная, а с ней мальчуган, розовое личико которого казалось окруженным золотым сиянием.

Увидев кабана, он принялся немедленно кричать.

-- О, какой хорошенький! Я хочу его взять! Я хочу его, -- кричал мальчик с золотыми волосами.

Но кабанчик проскользнул в кухню и прямо в печь, а хозяин его, весь черный при солнечном свете, поднялся с угрожающим видом.

-- Это твой? -- спросила девушка.

-- Мой.

-- Дай его мне, я заплачу тебе лиру, -- сказал белокурый барчонок.

-- Хоть лопни, и то не дам!

-- Невежа! Кто же так говорит?

-- Если ты не уберешься, я проломлю тебе голову камнем!

-- Скверный пастушонок! Вот я скажу папе...

-- Пойдем, пойдем, -- говорила девушка, -- я сама поговорю с его матерью.


* * *


Действительно, через несколько дней она вернулась, в то время как прачка в своей опустошенной кухне говорила с мальчиком, как со взрослым человеком.

-- Да, Паскаледду мой, -- жаловалась она, задыхаясь и выжимая свой мокрый передник,-- если твоего отца не оправдают, не знаю, как и будем; я с этой одышкой не могу больше; а того, что зарабатывает твой братишка, не хватает и на него самого. Что делать, Паскаледду мой? А адвокату как заплатить? Я заложила свою медаль и серебряные пуговицы, чтобы взять ячменя; что же мы будем делать, если так пойдет и дальше?

Ловкая и румяная девушка вошла в бедную кухню и уселась около потушенного очага.

-- Где кабан, Паскаледду? -- спросила она, оглядываясь кругом.

Мальчик встал перед печью, посмотрев на нее враждебно и презрительно, и ответил одним только словом:

-- Убирайся!

-- Мария Камбедда, -- сказала тогда девушка, обернувшись к женщине, которая сбросила свой передник, чтобы просушить его, -- ты знаешь, что я служу у судьи. Когда разбирают делю, он обвиняет. Хозяйка моя богачиха; и у них единственный сын, чертенок, который делает все, что ему вздумается. Отец на все смотрит глазами своего сына. Теперь мальчик болен: объелся! А отец и мать, кажется, с ума сошли от горя. А тут, видишь ли, на-днях мальчик видел кабанчика на вашем дворе и теперь хочет его. Дай ты его мне; а то, еще лучше, пришли завтра с ним Паскаледду; если нужно заплатить, так заплатят.

-- Твой хозяин судья? -- сказала женщина, задыхаясь в припадке астмы. -- Тогда ты можешь замолвить словечко за моего мужа: через несколько дней будут разбирать его дело. Если не оправдают, я -- пропащая женщина...

-- О таких вещах я не могу говорить с хозяином...

-- Ладно, завтра Паскаледду принесет кабана; скажи ему, по крайней мере, хозяину твоему, что он сын несчастного Франциска Камбедда... Скажи, что у меня одышка, что умираем с голоду...

Девушка ничего не, обещала: все знали, что Франциск Камбедда был виноват.

* * *


Кабан путешествовал снова, но на этот раз через маленький город и в объятиях своего друга. Два сердечка, одно рядом с другим, трепещут от страха и любопытства; но если ребенок знает, что должен предать своего товарища, то кабанчик не допускает мысли, что может быть предан другом, и, высовывая рыльце из-под руки Паскаледду, смотрит одним глазом на дома, людей, на улицы и попрошаек, которые следуют за ним вплоть до красивого барскаго дома судьи, где один из провожатых берет на себя труд постучать в дверь и закричать красивой служанке, появившейся на пороге:

-- Паскаледду ревет, потому что не хочет отдать вам своего кабана; если не поторопитесь взять его, то убежит и не принесет другой раз!..

-- Неправда, не плачу; убирайтесь вы все к черту! -- закричал Паскаледду, пытаясь всунуть кабанчика в руки служанке. Та, однако, заставила его войти, а судья как раз в эту минуту выходил с пакетом бумаг под мышкой, направляясь в суд. Это был маленький, жирный и бледный человек, с большими черными усами и меланхоличными глазами.

-- Это что такое? -- спросил он, пока служанка снимала белую нитку с рукава пиджака.

-- Это мальчик, что принес кабана барчуку: сын того несчастного Франциска Камбедда, который сидит в тюрьме, они так бедны... умирают с голоду... у матери астма...

Судья встряхнул рукой, точно желая этим выразить: "до-статочно", и сказал, глядя на Паскаледду:

-- Дай ему что-нибудь.

Служанка провела ребенка в белую и полную света комнату, где барчук, завернутый в шаль, сидел в кроватке и рассматривал книгу, полную странных картинок: там были мужчины и женщины, покрытые мехами, с головами лисиц и куньими хвостами; были шкуры медведя, леопарда, кабана: сразу было видно, что мальчик с золотыми волосами любил свирепых животных. Едва завидев кабанчика, он бросил книгу и протянул руки, крича:

-- Дай мне его, дай мне его!

Мама, прекрасная, высокая белокурая дама в голубом платье, испуганно наклонилась над ним.

-- Ну, как же ты хочешь его в постель, радость моя? Знаешь, он все испачкает. Отправим его в кухню, а как только поправишься, будешь играть с ним.

-- Я его хочу сюда! Или я швырну шаль и вскочу!

Тогда ему его дали. И сажа той печи, где нашли мясо овцы, украденной Франциском Камбедда, запятнала постель сына судьи.

Паскаледду поднял книгу с картинками и пристально смотрел на нее.

-- Хочешь эту книгу? Возьми ее,--сказала синьора.

Паскаледду взял ее и ушел. На улице его поджидали мальчишки; начали его спрашивать, что он получил взамен кабанчика, насмехались над ним и отобрали у него книжку.

Но Паскаледду вырвал ее у них из рук, прижал крепко руками и бегом пустился прочь: так ему казалось, по крайней мере, что у него осталось воспоминание о его бедном друге.

* * *


А несчастный его товарищ познал теперь весь ужас позолоченного рабства. Сколько раз барчонок был почти готов его задушить; сколько пинков получил он от прекрасных ног, вокруг которых струились оборки голубого платья; сколько раз говорила служанка:

-- Вот мы его поджарим в день именин барчука! Добрым был только хозяин: когда он из окна улыбался своему выздоровевшему и вновь игравшему в саду сыну, глаза его были так ласковы и тревожны, что напоминали молодому кабану глаза его матери там, вверху на горе.

Когда его оставляли в покое, кабанчик развлекался тем, что лизал ноги прислуге и бегал за нею, чтобы совать нос в кастрюльки. Часто также оставляли его рыться в большом запущенном огороде, где было одно оливковое дерево и дуб; тогда и для него возвращались часы радости. Растянувшись животом кверху, видел он голубое небо, красные облачка и белый домик среди деревьев, и ему казалось, что он все еще наверху горы.

Спрятавшись немного поодаль с ружьем, пистолетом, саблей и длинной шпагой, барчук играл в охоту, целился в кабана, бегал за ним, мучил его ударами и нарушал его блаженство.

Однажды все кастрюли были пущены в дело на кухне, а красивая служанка блистала в дыму, точно красная луна в вечерних испарениях. Были именины барчука, и некоторые из приглашенных -- все друзья дома -- в ожидании часа обеда приходили в кухню посмотреть, что хорошего приготовляла девушка, больше же для того, чтобы посмотреть на нее самое, которая поистине была здесь самым лакомым кусочком. Между прочим, прибежал украдкой делегат, поласкал служанку и спрятал свой пистолет в отверстие за окном.

-- Я кладу его сюда, потому что тот чертенок шарит у меня в кармане и хочет вытащить; не трогай, он заряжен.

Из комнат доносился шум; все смеялись, разговаривали, а хозяин и другой член суда спорили по поводу "закона о прощении", недавно введенного в употребление одним добрым судьей во Франции.

-- Ну, вот тот несчастный, которого мы оправдали сегодня... -- говорил хозяин, -- ну, вот тот, Камбедда, ведь он украл из нужды... это отец семейства, имеет двух сыновей, человек с хорошими наклонностями... закон должен приспособляться...

-- Отныне закон неумолим только для богатых, -- едко заметил делегат, и все засмеялись.

А кабанчик в кухне лизал тарелки в обществе черного котенка. Хотя остатков было с излишком для обоих, котенок выставлял когти и скалил белые, как зерна риса, зубки.

Неожиданно, пока служанка была в столовой, в кухню вбежал барчук; одетый в голубое, с гладкими и блестящими волосами, точно в чепчике из золотистого атласа, он походил на ангелочка, и будто летал со стула на стул, от очага к столу, от стола к окошку. Увидел, пистолет, взял его осторожно и положил обратно. И не закричал от радости, но глаза его сделались точно металлическими и дикими, как у котенка.

Потом бросился на кабанчика, в то время как котенок, более хитрый, сбежал, и отнес его в огород, поместив против кухонного окошка.

-- На этот раз уже по-настоящему! -- закричал он, прыгая. -- Стой тут смирно!

Молодой кабан обнюхивал кустики, был сыт, благодушен и счастлив. В окне кухни он видел барчонка с пистолетом в руках, но не понимал, почему котенок оттуда, с высоты дуба, все еще скалил зубы и смотрел на него большими зелеными испуганными глазами.

Потом фиолетовое облако заволокло все: кабанчик свалился, как сноп, закрыл глаза. Потом на одно мгновение приподнял короткие красноватые веки и в последний раз посмотрел на три самые прекрасные цвета в мире: зеленый цвет дуба, белый цвет домика и красный -- своей крови.


------------------------------------------------------------


Источник текста: журнал "Русская мысль", 1915, No 11, с. 165--171.