# Битва жизни

Чарльз Диккенс

(The Battle Of Life, 1846).

Перевод А. Кронеберга (1847).

БИТВА ЖИЗНИ.


ПОВѢСТЬ Ч. ДИККЕНСА.


## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.


Когда-то, въ доброй Англіи, -- все равно когда и гдѣ именно, -- дана была упорная битва. Это случилось лѣтомъ, когда зеленѣли волны травы; и сраженіе длилось цѣлый день. Не одинъ полевой цвѣтокъ, -- благоухающій кубокъ, созданный рукою Всемогущаго для росы, -- приникъ въ этотъ день къ землѣ, въ ужасѣ, что эмали его чашечки вровень съ краями наполнилась кровью. Не одно насѣкомое, обязанное нѣжнымъ цвѣтомъ своимъ невиннымъ листьямъ и травѣ, было перекрашено въ этотъ день умирающими людьми и, убѣгая въ испугѣ обозначило слѣдъ свой неестественною полосою. Пестрая бабочка, пролетая по воздуху, обагрила кровью свои крылья. Заалѣла рѣка; истоптанное поле превратилось въ болото, и лужи крови въ слѣдахъ отъ ногъ и копытъ алѣли, сверкая на солнцѣ, по всему пространству равнины.

Избави насъ небо увидѣть когда нибудь сцену, какую увидѣлъ на полѣ битвы мѣсяцъ, когда, появившись изъ за чорной линіи далекаго горизонта, окаймленнаго вѣтьвями деревъ, онъ поднялся въ небо и взглянулъ на равнину, усѣянную лицами, обращенными вверхъ, -- лицами, которыя когда-то у груди матери искали родного взора или дремали въ счастливомъ забытьи. Избави насъ Богъ узнать всѣ тайны, шопотомъ переданныя зараженному вѣтру, пролетавшему надъ сценою битвы днемъ, и смерти и страданія ночью! Много разъ одинокій мѣсяцъ свѣтилъ надъ этимъ полемъ и много разъ озаряли его печальныя стражи -- звѣзды, и много разъ пронесся надъ нимъ вѣтеръ со всѣхъ странъ свѣта, пока не изгладились слѣды сраженія.

Эти слѣды держались долго, но проявлялись только въ мелочахъ: природа выше дурныхъ людскихъ страстей: -- она повеселѣла скоро и снова улыбнулась надъ преступнымъ полемъ битвы, какъ улыбалась прежде, когда оно было еще невинно. Жаворонки по прежнему запѣли надъ нимъ въ вышинѣ; тѣни облаковъ, нагоняя другъ друга, замелькали по травѣ и нивамъ, по огородамъ и лѣсамъ, по кровлямъ и шпицу церкви молодого городка подъ кущею деревъ, -- и убѣгали къ далекой межѣ неба съ землею, гдѣ блѣднѣла вечерняя заря. Полѣ засѣяли хлѣбомъ, и собирали съ него жатву; алая нѣкогда рѣка задвигала колеса мельницы; крестьяне, посвистывая, пахали землю; тамъ и сямъ виднѣлись группы жнецовъ и косарей, мирно занятыхъ своимъ дѣломъ; паслись овцы и быки; дѣти кричали и шумѣли по пажитямъ, прогоняя птицъ; въ трубъ хижинъ подымался дымъ; мирно звучалъ воскресный колоколъ; жили и умирали старики и старухи; робкія полевыя созданія и простые цвѣты въ кустарникѣ и садахъ разцвѣтали и увядали въ урочный срокъ: и все это на страшномъ, кровавомъ полѣ битвы, гдѣ тысячи пали мертвые среди жаркой сѣчи.

Сначала среди всходившаго хлѣба появлялись пятнами густо-зеленые участки, и народъ смотрѣлъ на нихъ съ ужасомъ. Годъ за годомъ эти пятна показывались снова; всѣ знали, что подъ этими тучными мѣстами лежатъ кучами схороненные люди и лошади, и удобряютъ почву. Крестьяне, вспахивая эти мѣста, съ отвращеніемъ сторонились отъ множества крупныхъ червей; связанные здѣсь снопы долго назывались снопами битвы и откладывались особо; никто не запомнить, чтобы такой снопъ попахъ когда нибудь въ общій сборъ жатвы. Долгое время плугъ, прорѣзывая свѣжую борозду, выбрасывалъ остатки воинскихъ вещей. Долго встрѣчались на полѣ битвы раненыя деревья, обломки изрубленныхъ и разрушенныхъ оградъ и окоповъ, гдѣ дрались на смерть,истоптанныя мѣста, гдѣ не всходило ни травки, ни былинки. Долго ни одна деревенская красавица не хотѣла украсить своей головы или груди прекраснѣйшимъ цвѣткомъ съ этого поля смерти; прошло много лѣтъ, а въ народѣ все еще жило повѣрье, что растущія здѣсь ягоды оставляютъ на сорвавшей ихъ рукѣ почти неизгладимое пятно.

Но года быстро и незамѣтно, какъ лѣтнія тучки, пролетая надъ полемъ, изгладили мало по малу и эти слѣды старинной битвы; они унесли съ собою преданія, жившія въ памяти окрестныхъ жителей; сказанія о битвѣ перешли, наконецъ, слабѣя изъ году въ годъ, въ сказки старухъ, смутно повторяемыя у зимняго огонька.

Гдѣ такъ долго росли неприкосновенные на своихъ стебляхъ цвѣты и ягоды, тамъ явились сады, воздвигнулись домa, и дѣти играли на лужайкѣ въ сраженіе. Раненыя деревья уже давно были срублены на дрова къ Рождеству и, треща, сдѣлались добычею пламени. Густая зелень тучныхъ участковъ среди ржи стала не свѣжѣе памяти о тѣхъ, чей прахъ подъ нею покоился. Плугъ все еще выбрасывалъ отъ времени до времени ржавые куски металла, но уже трудно было рѣшить, какое было ихъ употребленіе, и находившіе ихъ дивовались имъ и спорили. Старый изрубленный кирасъ и шлемъ висѣли въ церкви такъ долго, что дряхлый, полуслѣпой старикъ, напрасно старавшійся теперь разглядѣть ихъ надъ бѣленою аркою, дивился имъ, бывши еще ребенкомъ. Если бы павшіе на полѣ битвы могли воскреснуть на минуту въ томъ самомъ видѣ, какъ пали, и каждый на томъ мѣстѣ, гдѣ застигла его преждевременная смерть, израненые, блѣдные, какъ тѣни, воины сотнями глянули бы въ двери и окна жилищъ, окружили бы мирный домашній очагъ, смѣнили бы собою запасы хлѣба въ анбарахъ и житницахъ, стали бы между груднымъ ребенкомъ и его кормилицей, поплыли бы за рѣкой, закружились бы около мельницы, покрыли бы и садъ и дугъ, легли бы стогами полумертвыхъ тѣлъ на сѣнокосѣ. Такъ измѣнилось поле битвы, гдѣ тысячи на тысячахъ пали въ жаркой схваткѣ.

Нигдѣ, можетъ быть, не измѣнилось оно такъ много, -- лѣтъ сто тому назадъ, -- какъ въ маленькомъ саду возлѣ одного стараго каменнаго дома съ крыльцомъ, осѣненнымъ каприфоліями: такъ, въ свѣтлое осеннее утро, раздавались смѣхъ и музыка, и двѣ дѣвушки весело танцовали на травѣ; съ полдюжины крестьянокъ, собиравшихъ, стоя на лѣстницахъ, яблоки съ деревъ, пріостановили работу и смотрѣли на пляску, раздѣляя веселье дѣвушекъ. Сцена была очаровательная, живая, неподдѣльно веселая: прекрасный день, уединенное мѣсто; дѣвушки въ полной безпечности танцовали безъ малѣйшаго принужденія, истинно отъ всей души.

Если бы на свѣтѣ не заботились объ эффектѣ, я думаю (это мое личное мнѣніе, и я надѣюсь, что вы согласитесь со мною), -- я думаю, что вамъ жилось бы лучше, да и другимъ было бы пріятнѣе съ вами жить. Нельзя было смотрѣть безъ восторга на пляску этихъ дѣвушекъ. Единственными зрителями были крестьянки, собиравшія на лѣстницахъ яблоки. Дѣвушки были очень довольны, что пляска имъ правится, но танцовали онѣ ради собственнаго удовольствія (или, по крайней мѣрѣ, вы непремѣнно такъ подумали бы); и вы любовались бы ими также невольно, какъ невольно онѣ танцовали. Какъ онѣ танцовали!

Не такъ, какъ оперныя танцовщицы. Нѣтъ, нисколько. И не такъ, какъ первыя ученицы какой нибудь мадамъ N. N. Нѣтъ. Это былъ ни кадриль, ни менуэтъ, ни контрадансъ, а что-то особенное: ни въ старомъ, ни въ новомъ стилѣ, ни въ англійскомъ, ни во французскомъ; развѣ, можетъ быть, что-то въ родѣ испанской пляски, какъ говорятъ, веселой, свободной и похожей на импровизацію подъ звуки кастаньетъ. Онѣ кружились, какъ легкое облако, перелетали изъ конца въ конецъ по аллеѣ, и воздушныя движенія ихъ, казалось, разливались, по ярко озаренной сценѣ, все дальше и дальше, какъ крутъ на водѣ. Волны волосъ ихъ и облако платья, пластическая трава подъ ногами, щумящія въ утреннемъ воздухѣ вѣтьви, сверкающіе листья и пестрая тѣнь ихъ на мягкой зелени, бальзамическій вѣтеръ, весело ворочающій далекую мѣльницу, все вокругъ этихъ дѣвушекъ, -- даже крестьянинъ съ своимъ плугомъ и лошадьми, чернѣющіе далеко на горизонтѣ, какъ будто они послѣднія вещи въ мірѣ, -- все, казалось, танцовало вмѣстѣ съ дѣвушками.

Наконецъ, младшая изъ сестеръ, запыхавшись, съ веселымъ смѣхомъ, бросилась отдохнуть на скамью. Старшая прислонилась возлѣ нея къ дереву. Оркестръ, -- странствующія скрыпка и арфа, -- завершилъ громкимъ финаломъ, въ доказательство свѣжести своихъ силъ; но въ самомъ дѣлѣ, музыканты взяли такое темпо и, споря въ быстротѣ съ танцовавшими, дошли до такого presto, что не выдержали бы ни полминуты дольше. Крестьянки подъ яблонями высказали свое одобреніе неопредѣленнымъ говоромъ и тотчасъ же принялись опять за работу, какъ пчелы.

Дѣятельность ихъ удвоилась, можетъ быть, отъ появленія пожилого джентльмена: это былъ самъ докторъ Джеддлеръ, владѣтель дома и сада, и отецъ танцовавшихъ дѣвушекъ. Онъ выбѣжалъ посмотрѣть, что тутъ происходитъ и кой чортъ разыгрался у него въ саду еще до завтрака. Докторъ Джеддлеръ, надо вамъ знать, былъ большой философъ и не очень любилъ музыку.

-- Музыка и танцы -- сегодня! пробормоталъ докторъ, остановившись въ недоумѣніи. -- Я думалъ, что сегодня страшный для нихъ день. Впрочемъ, свѣтъ полонъ противорѣчій. Грація! Мери! продолжалъ онъ громко: -- что это? или сегодня поутру свѣтъ рехнулся еще больше?

-- Будьте къ нему снисходительны, папенька, если онъ рехнулся, отвѣчала меньшая дочь его, Мери, подходя къ нему и устремивши на него глаза: -- сегодня чье-то рожденіе.

-- Чье-то рожденіе, плутовка? возразилъ докторъ.-- Да развѣ ты не знаешь, что каждый день чье нибудь рожденіе? Что, ты никогда не слышала, сколько новыхъ актеровъ является каждую минуту въ этомъ, -- ха, ха, ха! право, нельзя говорить безъ смѣха, -- въ этомъ сумасбродномъ и пошломъ фарсѣ -- жизни?

-- Нѣтъ, не слышала.

-- Да, конечно, нѣтъ; ты женщина, почти женщина, сказалъ докторъ и устремилъ глаза на ея милое личико, которое она все еще не отдаляла отъ его лица. -- Я подозрѣваю, не твое ли сегодня рожденіе.

-- Нѣтъ? въ самомъ дѣлѣ? воскликнула его любимица и протянула свои губки.

-- Желаю тебѣ, сказалъ докторъ, цалуя ее: -- забавная мысль!... счастливо встрѣтить этотъ день еще много разъ. Хороша идея, нечего сказать, подумалъ докторъ: -- желать счастливаго повторенія въ такомъ фарсѣ.... ха, ха, ха!

Докторъ Джеддлеръ былъ, какъ я уже сказалъ, большой философъ; зерно, паѳосъ его философіи состоялъ въ томъ, что онъ смотрѣлъ на свѣтъ и жизнь, какъ на гигантскій фарсъ, какъ на что-то безсмысленное, недостойное серьёзнаго вниманія разсудительнаго человѣка. Корень этой системы держался въ почвѣ поля битвы, на которомъ онъ жилъ, какъ вы сами скоро увидите.

-- Хорошо! но откуда же достали вы музыку? спросилъ докторъ. -- Какіе нибудь мошенники! Откуда эти менестрели?

-- Ихъ прислалъ Альфредъ, отвѣчала Грація, поправляя въ волосахъ сестры нѣсколько полевыхъ цвѣтовъ, которые вплела съ полчаса тому назадъ, любуясь юною красотою Мери.

-- A! Альфредъ прислалъ музыкантовъ; право? сказалъ докторъ.

-- Да. Онъ встрѣтилъ ихъ сегодня на зарѣ при въѣздѣ въ городъ. Они путешествуютъ пѣшкомъ, и ночевали здѣсь; сегодня рожденіе Мери, такъ онъ подумалъ, что, можетъ быть, это позабавить ее, и прислалъ ихъ сюда ко мнѣ съ запискою, что если я того же мнѣнія, такъ они къ нашимъ услугамъ.

-- Да, знаю, безпечно замѣтилъ докторъ:-- онъ всегда спрашиваетъ вашего мнѣнія.

-- А мое мнѣніе было не противъ, весело продолжала Грація, -- она остановилась и, отступивши на шагъ, любовалась съ минуту красивою, убранною ею головкою: -- Мери была въ духѣ и начала танцовать; я пристала, и вотъ мы протанцовали подъ музыку Альфреда, пока не выбились изъ силъ. И музыка была для васъ тѣмъ пріятнѣе, что ее прислалъ Альфредъ. Не правда ли, милая Мери?

-- Право, не знаю, Грація. Какъ ты мнѣ докучаешь своимъ Альфредомъ!

-- Докучаю тебѣ твоимъ женихомъ? отвѣчала сестра.

-- Да я вовсе не требую, чтобы мнѣ объ немъ говорили, возразила капризная красавица, обрывая и разсыпая по землѣ лепестки съ какого-то цвѣтка. -- Мнѣ и то прожужжали имъ уши; а что до того, что онъ мнѣ женихъ....

-- Тсъ! Не говори такъ слегка о вѣрномъ, вполнѣ тебѣ преданномъ сердцѣ, Мери, прервала ее сестра: -- не говори такъ даже и въ шутку. Такого вѣрнаго сердца не найти въ цѣломъ мірѣ!

-- Нѣтъ, нѣтъ, отвѣчала Мери, поднявши брови въ безпечно миломъ раздумьи:-- можетъ статься не найти. Только я не вижу въ этомъ большой заслуги. Я -- я вовсе не нуждаюсь въ его непоколебимой вѣрности. Я никогда ее у него не требовала. Если онъ ожидаетъ, что я.... Впрочемъ, милая Грація, что намъ за необходимость говорить объ немъ именно теперь?

Нельзя было безъ наслажденія смотрѣть на граціозныхъ, цвѣтущихъ сестеръ: онѣ ходили, обнявшись, по саду, и въ разговорѣ ихъ слышался странный контрастъ серьёзнаго размышленія съ легкомысленностью, и вмѣстѣ съ тѣмъ гармонія любви, отвѣчающей на любовь. Глаза меньшой сестры наполнились слезами; внутри ея происходила борьба: глубокое, горячее чувство прорывалось сквозь своенравный смыслъ ея рѣчей.

Разность ихъ лѣтъ была года четыре, не больше; но Грація, какъ часто случается въ подобныхъ обстоятельствахъ, когда обѣ лишены надзора матери (жены доктора не было уже на свѣтѣ), Грація такъ неусыпно заботилась о меньшой сестрѣ своей и была ей предана такъ безгранично, что казалась старше, нежели была въ самомъ дѣлѣ; она, естественно, не по лѣтамъ являлась чуждою всякаго съ нею соперничества и раздѣляла, какъ будто, прихоти ея фантазіи только изъ симпатіи и искренней любви. Великія черты матери, самая тѣнь и слабое отраженіе которыхъ очищаетъ сердце и возноситъ высокую натуру ближе къ ангеламъ!

Мысля доктора, когда онъ смотрѣлъ на дочерей и слушалъ ихъ разговоръ, не выходили сначала изъ круга веселыхъ размышленій о глупости всякой любви и страсти, и о заблужденіи молодежи, которая вѣритъ на минуту въ важность этихъ мыльныхъ пузырей, и потомъ разочаровывается -- всегда, всегда!

Но добрыя домашнія качества Граціи, ея самоотверженіе, кротость ея права, мягкаго и тихаго, но вмѣстѣ съ тѣмъ смѣлаго и твердаго, высказались ему ярче въ контрастѣ ея спокойной, хозяйской, такъ сказать, фигуры съ болѣе прекрасною наружностью меньшой сестры, -- и онъ пожалѣлъ за нее, пожалѣлъ и обѣихъ, что жизнь такая смѣшная вещь.

Доктору вовсе не приходило въ голову спросить себя, не задумали ли его дочери, или хоть одна изъ нихъ, сдѣлать изъ этой шутки что нибудь серьёзное. Впрочемъ, вѣдь онъ былъ философъ.

Добрый и великодушный отъ природы, онъ споткнулся нечаянно на обыкновенный философскій камень (открытый гораздо легче предмета изысканій алхимиковъ), который сбиваетъ иногда съ ногъ добрыхъ и великодушныхъ людей и одаренъ роковымъ свойствомъ превращать золото въ соръ и лишать цѣнности все дорогое.

-- Бритнъ! закричалъ докторъ. -- Бритнъ! эй!

Изъ дому появился маленькій человѣкъ съ необыкновенно кислою и недовольною физіономіей и отозвался на призывъ доктора безцеремоннымъ: "что тамъ"?

-- Гдѣ обѣденный столъ? спросилъ докторъ.

-- Въ комнатахъ, отвѣчалъ Бритвъ.

-- Не угодно ли накрыть его здѣсь, какъ сказано вчера свечера? продолжалъ докторъ. -- Развѣ вы не знаете, что будутъ гости, что намъ надо покончить дѣла еще утромъ, до пріѣзда почтовой коляски, и что это особенный, важный случай?

-- Я не могъ ничего сдѣлать, докторъ Джеддлеръ, пока не кончатъ собирать яблоки; сами разсудите, что я могъ сдѣлать? возразилъ Бритнъ, постепенно возвышая голосъ, такъ что договорилъ почти крикомъ.

-- Чтожь, кончили онѣ? спросилъ докторъ, взглянувши на часы и ударивши рука объ руку. -- скорѣй же! гдѣ Клеменси?

-- Здѣсь, мистеръ, отвѣчалъ голосъ съ лѣстницы, по которой проворно сбѣжала пара толстыхъ ногъ. -- Довольно, сходите, сказала она, обращаясь къ собиравшимъ яблоки. -- Все будетъ готово въ одну минуту, мистеръ.

И она начала страшно суетиться; зрѣлище было довольно оригинально, и заслуживаетъ нѣсколько предварительныхъ замѣчаній.

Клеменси было лѣтъ тридцать: лицо ея было довольно полно и мясисто, но свернуто въ какое-то странно комическое выраженіе. Впрочемъ, необыкновенная угловатость ея походки и пріемовъ заставляла забывать о всѣхъ возможныхъ лицахъ въ мірѣ. Сказать, что у нея были двѣ лѣвыя ноги и чья-то чужія руки, что всѣ четыре оконечности казались вывихнутыми и торчали какъ будто вовсе не изъ своихъ мѣстъ, когда она начинала ими двигать, -- значитъ набросать только самый слабый очеркъ дѣйствительности. Сказать, что она была совершенно довольна такимъ устройствомъ, какъ будто это вовсе до нея не касалось, и что она предоставляла своимъ рукамъ и ногамъ распоряжаться, какъ имъ угодно, -- значитъ отдать только слабую справедливость ея равнодушію. Костюмъ ея составляли: пара огромныхъ упрямыхъ башмаковъ, никогда не находившихъ нужнымъ итти, куда идетъ нога; синіе чулки; пестрое платье самаго нелѣпаго узора, какой только можно достать за деньги, -- и бѣлый передникъ. Она постоянно ходила въ короткихъ рукавахъ; съ локтей ея (ужь такъ устроивала сама судьба) никогда ни сходили царапины, интересовавшія ее такъ живо, что она неутомимо, хотя и тщетно, старалась оборотить локти и посмотрѣть на нихъ. На головѣ у нея обыкновенно торчала гдѣ нибудь шапочка; рѣдко, впрочемъ, на томъ мѣстѣ, гдѣ носятъ ее всѣ прочіе. Но за то Клеменси была съ ногъ до головы безукоризненно опрятна и умѣла хранить въ наружности какую-то кривую симметрію. Похвальное рвеніе быть и казаться опрятной и благоприличной часто было причиною одного изъ поразительнѣйшихъ ея маневровъ: она схватывалась одною рукою за деревянную ручку (часть костюма, въ просторѣчіи называемая планшеткою) и съ жаромъ принималась дергать другою рукою платье, пока оно не располагалось въ симметрическія складки.

Вотъ наружность и костюмъ Клеменси Ньюкомъ, безсознательно, какъ подозрѣвали, изковеркавшей полученное ею при крещеніи имя Клементивы, хотя никто не зналъ этого навѣрное, потому-что глухая старуха мать, истинный феномевъ долголѣтія, которую она кормила почти съ самого дѣтства, умерла, а другихъ родственниковъ у нея не было. Накрывая на столъ, Клеменси по временамъ останавливалась, сложивши свои голыя красныя руки, почесывала раненые локти, поглядывала на столъ съ совершеннымъ равнодушіемъ, и потомъ, вспомнивши вдругъ, что еще чего нибудь недостаетъ, бросалась за забытою вещами.

-- Адвокаты идутъ, мистеръ! произнесла Клеменси не очень привѣтливымъ голосомъ.

-- Ага! воскликнулъ докторъ, спѣша имъ на встрѣчу къ воротамъ сада. -- Здравствуйте, здравствуйте! Грація! Мери! господа Снитчей и Краггсъ пришли. А гдѣ же Альфредъ?

-- Онъ вѣрно сейчасъ будетъ назадъ, сказала Грація.-- Ему сегодня столько было хлопотъ со сборами къ отъѣзду, что онъ всталъ и вышелъ на разсвѣтѣ. Здравствуйте, господа.

-- Позвольте пожелать вамъ добраго утра, сказалъ Снитчей: это и за себя и за Краггса.-- (Краггсъ поклонился). -- Цалую вашу ручку, продолжалъ онъ, обращаясь къ Мери, и поцаловалъ ручку:-- и желаю вамъ, -- желалъ онъ или не желалъ въ самомъ дѣлѣ, неизвѣстно: съ перваго взгляда онъ не походилъ на человѣка, согрѣтаго теплымъ сочувствіемъ къ ближнему:-- желаю вамъ еще сто разъ встрѣтить этотъ счастливый день.

Докторъ, заложивши руки въ карманы, значительно засмѣялся. Ха! ха! ха! Фарсъ во сто актовъ!

-- Однако же я увѣренъ, замѣтилъ Снитчей, приставляя небольшую синюю сумку къ ножкѣ стола -- вы ни въ каковъ случаѣ не захотите укоротить его для этой актрисы, докторъ Джеддлеръ.

-- Нѣтъ, отвѣчалъ докторъ. -- Боже сохрани! Дай Богъ ей жить и смѣяться надъ фарсомъ, какъ можно дольше, а въ заключеніе сказать съ острякомъ французомъ: фарсъ разыгранъ, oпyскайте занавѣсъ.

-- Острякъ французъ былъ не правъ, докторъ Джеддлеръ, возразилъ Снитчей, пронзительно заглянувши въ сумку:-- и ваша философія ошибочна, будьте въ томъ увѣрены, какъ я уже не разъ валъ говорилъ. Ничего серьёзнаго въ жизни! Да что же по вашему права?

-- Шутка, отвѣчалъ докторъ.

-- Вамъ никогда не случалось имѣть дѣло въ судѣ? спросилъ Снитчей, обративши глаза отъ сумки на доктора.

-- Никогда, отвѣчалъ докторъ.

-- Если случится, замѣтилъ Снитчей: -- такъ, можетъ быть, вы перемѣните ваше мнѣніе.

Краггсъ, который, казалось, только очень смутно или вовсе не сознавалъ въ себѣ отдѣльнаго, индивидуальнаго существованія и былъ представляемъ Снитчеевъ, отважился сдѣлать свое замѣчаніе. Это замѣчаніе заключало въ себѣ единственную мысль, которая не принадлежала на половину и Снитчею; но за то ее раздѣляли съ Краггсомъ многіе изъ мудрыхъ міра сего.

-- Оно стало нынче ужь слишкомъ легко, замѣтилъ Краггсь,

-- Что, вести процессъ? спросилъ докторъ.

-- Да всѣ, отвѣчалъ Краггсъ. -- Теперь все стало какъ-то слишкомъ легко. Это порокъ нашего времени. Если свѣтъ шутка (я не приготовился утверждать противное), такъ слѣдовало бы постараться, чтобы эту шутку было очень трудно разыграть. Слѣдовало бы сдѣлать изъ нея борьбу, сэръ, и борьбу возможно тяжелую. Такъ слѣдовало бы; а ее дѣлаютъ все легче да легче. Мы смазываемъ масломъ врата жизни, а имъ слѣдовало бы заржавѣть. Скоро они начнутъ двигаться безъ шума, а имъ слѣдовало бы визжать на петляхъ, сэръ.

Краггсъ, казалось, самъ завизжалъ на своихъ петляхъ, высказывая это мнѣніе, которому наружность его сообщила неимовѣрный эффектъ. Краггсъ былъ человѣкъ холодной, сухой, крутой, одѣтый, какъ кремень, въ сѣрое съ бѣлымъ, съ глазами, метавшими мелкія искры, какъ будто ихъ высѣкаетъ огниво. Три царства природы имѣли каждое своего идеальнаго представителя въ этомъ тріо спорившихъ; Снитчей былъ похожъ на сороку или ворону (только безъ лоску), а сморщенное лицо доктора походило на зимнее яблоко; ямочки на немъ изображали слѣды птичьихъ клювовъ, а маленькая косичка сзади торчала въ видѣ стебелька.

Въ это время статный молодой человѣкъ, одѣтый по дорожному, быстро вошелъ въ садъ въ сопровожденіи слуги, нагруженнаго чемоданомъ и узелками; веселый и полный надежды видъ его гармонировалъ съ яснымъ утромъ. Трое бесѣдовавшихъ сдвинулись въ одну группу, какъ три брата Парокъ, или три Граціи, замаскированныя съ величавшимъ искусствомъ, или, наконецъ, какъ три вѣщія сестры въ степи, -- и привѣтствовали пришедшаго.

-- Счастливо встрѣчать этотъ день, Альфъ, сказалъ докторъ.

-- Встрѣтить его еще сто разъ, мистеръ Гитфильдъ, сказалъ, низко кланяясь, Снитчей.

-- Сто разъ! глухо и лаконически проговорилъ Краггсъ.

-- Что за гроза! воскликнулъ Альфредъ, вдругъ остановившись. -- Одинъ, два, три -- и все предвѣстники чего-то недобраго на ждущемъ меня океанѣ. Хорошо, что не васъ первыхъ встрѣтилъ я сегодня по утру, а то это дурная была бы примѣта. Первую встрѣтилъ я Грацію, милую, веселую Грацію, -- и вы мнѣ не страшны!

-- Съ вашего позволенія, мистеръ, вы первую встрѣтили меня, сказала Клеменси Ньюкомъ. -- Она, извольте припомнить, вышла сюда гулять еще да восхода солнца. Я оставалась въ комнатахъ.

-- Да, правда. Клеменси первая попалась мнѣ сегодня навстрѣчу, сказалъ Альфредъ: -- все равно, я не боюсь васъ и подъ щитомъ Клеменси!

-- Ха, ха, ха! -- это я за себя и за Краггса, сказалъ Снитчей: -- хорошъ щитъ!

-- Можетъ быть, не такъ дуренъ, какъ кажется, отвѣчалъ Альфредъ, дружески пожимая руки доктору, Снитчею и Краггсу.

Онъ оглянулся вокругъ.

-- Гдѣ же.... Боже мой!

И быстрое, неожиданное движеніе его сблизило вдругъ Джонатана Снитчея и Томаса Краггса еще больше, нежели статьи ихъ договора, при заключеніи товарищества. Онъ быстро подошелъ къ сестрамъ, и.... впрочемъ, я лучше не могу передать вамъ, какъ онъ поклонился сперва Мери, а потомъ Граціи, какъ замѣтивши, что мистеръ Краггсъ, глядя на его поклонъ, нашелъ бы вѣроятно, что и кланяться стало нынче слишкомъ легко.

Докторъ Джеддлеръ, желая, можетъ быть, отвлечь вниманіе, поспѣшилъ приступить къ завтраку, и всѣ сѣли за столъ. Грація завяла главное мѣсто, но такъ ловко, что отдѣлила сестру и Альфреда отъ остального общества. Снитчей и Краггсъ сѣли по угламъ, поставивши синюю сумку для безопасности между собою. Докторъ по обыкновенію сѣлъ противъ Граціи. Клеменси суетилась около стола съ какою-то гальваническою дѣятельностью, а меланхолическій Бритнъ за другимъ маленькимъ столикомъ торжественно разрѣзывалъ кусокъ говядины и окорокъ.

-- Говядины? спросилъ Бритнъ, подойдя къ Снитчею съ ножемъ и вилкою въ рукѣ и бросивши въ него лаконическій вопросъ, какъ метательное оружіе.

-- Конечно, отвѣчалъ адвокатъ.

-- А вамъ тоже?

Это относилось къ Краггсу.

-- Да, только безъ жиру, и получше сваренный кусочекъ, отвѣчалъ Краггсъ.

Исполнивши эти требованія и умѣренно надѣливши доктора (онъ какъ будто зналъ, что больше никто не хочетъ ѣсть), Бритнъ сталъ какъ только можно было ближе, не нарушая приличія, возлѣ Компаніи подъ фирмою "Снитчей и Краггсь", и суровымъ взглядомъ наблюдалъ, какъ управляются они съ говядиной. Разъ, впрочемъ, строгое выраженіе лица его смягчилось: это случилось по поводу того, что Краггсъ, зубы котораго были не изъ лучшихъ, чуть не подавился, при чемъ Бритнъ воскликнулъ съ большимъ одушевленіемъ: "я думалъ, что онъ ужъ и умеръ! "

-- Альфредъ, сказалъ докторъ: -- слова два, три объ дѣлѣ, пока мы еще за завтракомъ.

-- Да, за завтракомъ, повторили Снитчей и Краггсъ, которые, кажется, и не думали оставить его.

Альфредъ хоть и не завтракалъ, хоть и былъ, казалось, по уши занятъ разными дѣлами, однакоже, почтительно отвѣчалъ:

-- Если вамъ угодно, сэръ.

-- Если можетъ быть что нибудь серьёзное, началъ докторъ: -- въ такомъ....

-- Фарсѣ, какъ человѣческая жизнь, договорилъ Альфредъ.

-- Въ такомъ фарсѣ, какъ наша жизнь, продолжалъ докторъ: -- такъ это возвращеніе въ минуту разлуки двойного годового праздника, съ которымъ связано для насъ четырехъ много пріятныхъ мыслей и воспоминаніе о долгихъ, дружескихъ отношеніяхъ. Но не объ этомъ рѣчь и не въ томъ дѣло.

-- Нѣтъ, нѣтъ, докторъ Джеддлеръ, возразилъ молодой человѣкъ: -- именно въ томъ-то и дѣло; такъ говоритъ мое сердце, такъ скажетъ, я знаю, и ваше, -- дайте ему только волю. Сегодня я оставляю вашъ домъ, сегодня кончается ваша опека; мы прерываемъ близкія отношенія, скрѣпленныя давностью времени, -- имъ никогда уже не возобновиться вполнѣ; мы прощаемся и съ другими отношеніями, съ надеждами впереди, -- онъ взглянулъ на Мери, сидѣвшую возлѣ него, -- пробуждающій мысли, которыя я не смѣю теперь высказать. Согласитесь, прибавилъ онъ, стараясь ободрить шуткой и себя и доктора: -- согласитесь, докторъ, что въ этой глупой, шутовской кучѣ сора съ же хоть зернышко серьёзнаго. Сознаемся въ этомъ сегодня.

-- Сегодня! воскликнулъ докторъ.-- Слушайте его! ха, ха, ха! Сегодня, въ самый безсмысленный день во всемъ безсмысленномъ году! Въ этотъ день, здѣсь, на этомъ мѣстѣ, дано было кровопролитное сраженіе. Здѣсь, гдѣ мы теперь сидимъ, гдѣ сегодня утромъ танцовали мои дочери, гдѣ полчаса тому назадъ собирали намъ къ завтраку плоды съ этихъ деревъ, пустившихъ корни не въ землю, а въ людей, -- здѣсь угасли жизни столь многихъ, что нѣсколько поколѣній послѣ того, еще за мою память, здѣсь, подъ нашими ногами, разрыто было кладбище, полное костей, праха костей и осколковъ разбитыхъ череповъ. А изъ всѣхъ сражавшихся не было и ста человѣкъ, которые знали бы, за что они дерутся; въ числѣ праздновавшихъ побѣду не было и ста, которые знали бы, чему они радуются. Потеря или выигрышъ битвы не послужили въ пользу и полусотнѣ. Теперь нѣтъ и поддюжины, которые сходились бы въ мнѣніи о причинѣ и исходѣ сраженія; словомъ, никто никогда не зналъ объ немъ ничего положительнаго, исключая тѣхъ, которые оплакивали убитыхъ. Очень серьёзное дѣло! прибавилъ докторъ со смѣхомъ.

-- А мнѣ такъ все это кажется очень серьёзнымъ, сказалъ Альфредъ.

-- Серьёзнымъ! воскликнулъ докторъ. -- Если вы такія вещи признаете серьёзными, такъ вамъ остается только или сойти съ ума, или умереть, или вскарабкаться куда нибудь на вершину горы и сдѣлаться отшельникомъ.

-- Кромѣ того, это было такъ давно, сказалъ Альфредъ.

-- Давно! возразилъ докторъ. -- А чѣмъ занимался свѣтъ съ тѣхъ поръ? Ужь не провѣдали ли вы, что онъ занимался чѣмъ нибудь другимъ? Я, признаюсь, этого не замѣтилъ.

-- Занимался, отчасти, и судебными дѣлами, замѣтилъ Снитчей, мѣшая ложечкой чай.

-- Несмотря на то, что судопроизводство слишкомъ облегчено, прибавилъ его товарищъ.

-- Вы меня извините, докторъ, продолжалъ Снитчей: -- я уже тысячу разъ высказывалъ въ продолженіи вашихъ споровъ мое мнѣніе, а все таки повторю, что въ тяжбахъ и въ судопроизводствѣ я нахожу серьёзную сторону, нѣчто, такъ сказать, осязательное, въ чемъ видны цѣль и намѣреніе....

Тутъ Клеменси Ньюкомъ зацѣпила за уголъ стола, и зазвенѣли чашки съ блюдечками.

-- Что это? спросилъ докторъ.

-- Да все эта негодная синяя сумка, отвѣчала Клеменси: -- вѣчно кого нибудь съ ногъ собьетъ.

-- Въ чемъ видны цѣль и намѣреніе, внушающія уваженіе, продолжалъ Снитчей.-- Жизнь фарсъ, докторъ Джеддлеръ, когда есть на свѣтѣ судопроизводство?

Докторъ засмѣялся и посмотрѣлъ на Альфреда.

-- Соглашаюсь, если это вамъ пріятно, что война глупость, сказалъ Снитчей. -- Въ этомъ я съ вами соглашаюсь. Вотъ, напримѣръ, прекрасное мѣсто, -- онъ указалъ на окрестность вилкою, -- сюда вторглись нѣкогда солдаты, нарушители правъ владѣнія, опустошили его огнемъ и мечомъ. Хе, хе, хе! добровольно подвергаться опасности отъ меча и огня! Безразсудно, глупо, рѣшительно смѣшно! И вы смѣетесь надъ людьми, когда вамъ приходитъ въ голову эта мысль; но взглянемъ на эту же прекрасную мѣстность, при настоящихъ условіяхъ. Вспомните объ узаконеніяхъ относительно недвижимаго имущества; о правахъ завѣщанія и наслѣдованія недвижимости; о правилахъ залога и выкупа ея; о статьяхъ касательно аренднаго, свободнаго и податнаго ею владѣнія; вспомните, продолжалъ Снитчей съ такимъ одушевленіемъ, что щелкнулъ зубами:-- вспомните о путаницѣ узаконеній касательно правъ и доказательства правъ на владѣніе, со всѣми относящимися къ нимъ противорѣчащими прежними рѣшеніями и многочисленными парламентскими актами; вспомните о безконечномъ, замысловатомъ дѣлопроизводствѣ по канцеляріямъ, къ которому можетъ подать поводъ этотъ прекрасный участокъ, -- и признайтесь, что есть же и цвѣтущія мѣста въ этой степи, называемой жизнью! Надѣюсь, прибавилъ Снитчей, глядя на своего товарища, -- что я говорю за себя и за Краггса?

Краггсъ сдѣлалъ утвердительный знакъ, и Снитчей, нѣсколько ослабѣвшій отъ краснорѣчивой выходки, объявилъ, что желаетъ съѣсть еще кусокъ говядины и выпить еще чашку чаю.

-- Я не защищаю жизни вообще, прибавилъ онъ, потирая руки и усмѣхаясь:-- жизнь исполнена глупостей, и еще кое-чего хуже -- обѣтовъ въ вѣрности, безкорыстіи, преданности, и мало ли въ чемъ. Ба! мы очень хорошо знаемъ ихъ цѣну. Но все таки вы не должны смѣяться надъ жизнью; вы завязали игру, игру не на шутку! Всѣ играютъ противъ васъ, и вы играете противъ всѣхъ. Вещь презанимательная! Сколько глубоко соображенныхъ маневровъ на этой шашешницѣ! Не смѣйтесь, докторъ Джедддеръ, пока не выиграли игры; да и тогда не очень-то. Хе, хе, хе! Да, и тогда не очень, повторилъ Снитчей, покачивая головою и помаргивая глазами, какъ будто хотѣлъ прибавить: -- а лучше по моему, покачайте головою.

-- Ну, Альфредъ, спросилъ докторъ: -- что вы теперь скажете?

-- Скажу, сэръ отвѣчалъ Альфредъ: -- что вы оказали бы величайшее одолженіе и мнѣ и себѣ, я думаю, если бы старались иногда забыть объ этомъ полѣ битвы, и другихъ подобныхъ ему, ради болѣе обширнаго поля битвы жизни, надъ которымъ солнце восходитъ каждый день.

-- Боюсь, какъ бы это не измѣнило его взгляда, мистеръ Альфредъ, сказалъ Снитчей.-- Бойцы жестоки и озлоблены въ этой битвѣ жизни; то и дѣло, что рѣжутъ и стрѣляютъ, подкравшись сзади; свалятъ съ ногъ, да еще и придавятъ ногою; не веселая картина.

-- А я такъ думаю, мистеръ Снитчей, сказалъ Альфредъ: -- что въ ней совершаются и тихія побѣды, великіе подвиги героизма и самопожертвованія, -- даже во многомъ, что мы зовемъ въ жизни пустяками и противорѣчіемъ, -- и что подвиги эти не легче отъ-того, что никто объ нихъ не говоритъ и никто не слышитъ. А они каждый день совершаются гдѣ нибудь въ безвѣстномъ уголкѣ, въ скромномъ жилищѣ, въ сердцахъ мужчинъ и женщинъ, -- и каждый изъ такихъ подвиговъ способенъ примирить со свѣтомъ самаго угрюмаго человѣка и пробудить въ немъ надежду и вѣру въ людей, несмотря на то, что двѣ четверти ихъ ведутъ войну, а третья процессы. -- Это не бездѣлица.

Обѣ сестры слушали со вниманіемъ.

-- Хорошо, хорошо! сказалъ докторъ: -- я уже слишкомъ старъ, и мнѣній моихъ не измѣнитъ никто, ни другъ мой Снитчей, ни даже сестра моя, Марта Джеддлеръ, старая дѣва, которая то же въ былые годы испытала, какъ говоритъ, иного домашнихъ тревогъ и пережила съ тѣхъ поръ иного симпатичныхъ влеченіи къ людямъ всякаго сорта; она вполнѣ вашего мнѣнія (только что упрямѣе и безтолковѣе, потому-что женщина), и мы съ нею никакъ не можемъ согласиться, и даже рѣдко видимся. Я родился на этомъ полѣ битвы. Мысли мои уже съ дѣтства привыкли обращаться къ истинной исторіи поля битвы. Шестьдесятъ лѣтъ пролетѣло надъ моей головой, и я постоянно видѣлъ, что люди, -- въ томъ числѣ Богъ знаетъ сколько любящихъ матерей и добрыхъ дѣвушекъ, вотъ какъ и моя, -- чуть съ ума не сходятъ отъ поля битвы. Это противорѣчіе повторяется во всемъ. Такое невѣроятное безразсудство можетъ возбудить только смѣхъ или слезы; я предпочитаю смѣхъ.

Бритнъ, съ глубочайшимъ меланхолическимъ вниманіемъ слушавшій каждаго изъ говорившихъ поочередно, присталъ вдругъ, какъ должно полагать, къ мнѣнію доктора, если глухой, могильный звукъ, вырвавшійся изъ устъ его можно почесть на выраженіе веселаго расположенія духа. Лицо его, однако же, ни прежде, ни послѣ того не измѣнилось ни на волосъ, такъ что хотя двое изъ собесѣдниковъ, испуганные таинственнымъ звукомъ, и оглянулись во всѣ стороны, но никто и не подозрѣвалъ въ томъ Бритна, исключая только прислуживавшей съ нимъ Клеменси Ньюкомъ, которая, толкнувши его однимъ изъ любимыхъ своихъ составовъ, локтемъ, спросила его шопотомъ и тономъ упрека, чему онъ смѣется?

-- Не надъ вами! отвѣчалъ Бритнъ.

-- Надъ кѣмъ же?

-- Надъ человѣчествомъ, сказалъ Бритнъ.-- Вотъ штука-то!

-- Право, между докторомъ и этими адвокатами онъ съ каждымъ днемъ становится безтолковѣе! воскликнула Клеменми, толкнувши его другимъ локтемъ, какъ будто съ цѣлью образумитъ его этимъ толчковъ. -- Знаете ли вы, гдѣ вы? или вамъ надо напомнить?

-- Ничего не знаю, отвѣчалъ Бритнъ съ свинцовымъ взглядомъ и безстрастнымъ лицомъ:-- мнѣ всѣ равно. Ничего не разберу. Ничему не вѣрю. Ничего мнѣ не надо.

Хотя этотъ печальный очеркъ его душевнаго состоянія былъ, можетъ быть, и преувеличенъ въ припадкѣ унынія, однакоже, Бенджаминъ Бритнъ, называемый иногда маленькій Бритнъ, въ отличіе отъ Великобританіи {Непереводимая игра словъ. Имя Бритнъ (Britain) означаетъ тоже и Бритниію; и Бритна назвали маленькимъ Бритномъ (Little Britain) въ отличіе отъ Великобританіи (Great Brtain).}, какъ говорится: напр. юная Англія, въ отличіе отъ старой, опредѣлилъ свое настоящее состояніе точнѣе, нежели можно было предполагать. Слушая ежедневно безчисленныя разсужденія доктора, которыми онъ старался доказать всякому, что его существованіе, по крайней мѣрѣ, ошибка и глупость, бѣдняжка служитель погрузился мало по малу въ такую бездну смутныхъ и противорѣчащихъ мыслей, принятыхъ извнѣ и родившихся въ немъ самомъ, что истина на днѣ колодца, въ сравненіи съ Бритномъ въ пучинѣ недоумѣнія, была какъ на ладони. Только одно было для него ясно: что новые элементы, вносимые обыкновенно въ эти пренія Снитчеемъ и Краггсомъ, никогда не уясняли вопроса и всегда какъ будто доставляли только доктору случай брать верхъ и подкрѣплять свои мнѣнія новыми доводами. Бритнъ видѣлъ въ "Компаніи" одну изъ ближайшихъ причинъ настоящаго состоянія своего духа и ненавидѣлъ ее за это отъ души.

-- Не въ томъ дѣло, Альфредъ, сказалъ докторъ.-- Сегодня, какъ сами вы сказали, вы перестаете быть моимъ воспитанникомъ; вы уѣзжаете отъ насъ съ богатымъ запасомъ знаній, какія могли пріобрѣсть здѣсь въ шкодѣ и въ Лондонѣ, и съ практическими истинами, какими могъ скрѣпить ихъ простакъ деревенскій докторъ; вы вступаете въ свѣтъ. Первый періодъ ученія, опредѣленный вашимъ бѣднымъ отцомъ, кончился; теперь вы зависите сами отъ себя и собираетесь исполнить его второе желаніе: но за долго до истеченія трехъ лѣтъ, которыя назначены для посѣщенія медицинскихъ школъ за границею, вы насъ забудете. Боже мой, вы легко забудете насъ въ полгода!

-- Если забуду, -- да вы сами знаете, что этого не случится. Что мнѣ объ этомъ говорить вамъ! сказалъ Альфредъ, смѣясь.

-- Мнѣ ничего подобнаго неизвѣстно, возразилъ докторъ. -- Что ты на это скажешь, Мери?

Мери, играя ложечкой, хотѣла какъ будто сказать, -- но она этого не сказала, -- что онъ воленъ и забыть ихъ, если можетъ. Грація прижала ея цвѣтущее лицо къ своей щекѣ и улыбнулась.

-- Надѣюсь, я исполнялъ обязанность опекуна какъ слѣдуетъ, продолжалъ докторъ: -- во всякомъ случаѣ, сегодня утромъ я долженъ быть формально уволенъ и освобожденъ. Вотъ наши почтенные друзья, Снитчей и Краггсъ, принесли цѣлую кипу бумагъ, счетовъ и документовъ, для передачи вамъ ввѣреннаго мнѣ капитала (желалъ бы, чтобы онъ былъ больше, Альфредъ; но вы будете великимъ человѣкомъ и увеличите его) и множество всякихъ вздоровъ, которые надо подписать, скрѣпить печатью и передать по формѣ.

-- И утвердить подписью свидѣтелей, какъ того требуетъ законъ, сказалъ Снитчей, отодвигая тарелку и вынимая бумаги, которыя товарищъ его принялся раскладывать на столѣ.-- Такъ какъ я и Краггсъ, мы были членами опеки вмѣстѣ съ вами, докторъ, относительно ввѣреннаго намъ капитала, то мы должны попросить вашихъ двухъ слугъ засвидѣтельствовать подписи, -- умѣете вы писать, мистриссъ Ньюкомъ?

-- Я не замужемъ, мистеръ, отвѣчала Клеменси.

-- Ахъ, извините. Я самъ этого не предполагалъ, пробормоталъ съ улыбкою Снитчей, взглянувши на ея необыкновенную наружность. -- Умѣете ли вы читать?

-- Немножко, отвѣчала Клеменси.

-- Псалтырь? лукаво замѣтилъ адвокатъ.

-- Нѣтъ, сказала Клеменси. -- Это слишкомъ трудно. Я читаю только наперстокъ.

-- Наперстокъ! повторилъ Снитчей. -- Что вы говорите?

Клеменси покачала головой.

-- Да еще терку для мушкатныхъ орѣховъ, прибавила она.

-- Что за вздоръ! она должно быть сумасшедшая! сказалъ Снитчей, глядя на нее пристально.

Грація, однакоже, объяснила, что на упомянутыхъ вещахъ вырѣзаны надписи, и что онѣ-то составляютъ карманную библіотеку Клеменси Ньюкомъ, не очень знакомой съ книгами.

-- Такъ, такъ, миссъ Грація, сказалъ Снитчей. -- Да, да. Ха, ха, ха! а я думалъ, что она не совсѣмъ въ своемъ умѣ. Она смотритъ такой дурой, пробормоталъ онъ съ гордымъ взглядомъ. -- Что же говорить наперстокъ, мистрисъ Ньюкомъ?

-- Я не замужемъ, мистеръ, замѣтила опять Клеменси.

-- Такъ просто, Ньюкомъ; не такъ ли? сказалъ Снитчей.-- Ну, такъ что же гласитъ наперстокъ~то, Ньюкомъ?

Какъ Клеменси, собираясь отвѣтить на вопросъ, раздвинула карманъ и заглянула въ разверзтую глубину его, ища наперстокъ, котораго тутъ не оказалось, -- какъ потомъ раздвинула она другой и, увидѣвши его на днѣ, какъ жемчужину дорогой цѣны, начала добираться до него, выгружая изъ кармана все прочее, какъ-то: носовой платокъ, огарокъ восковой свѣчи, свѣжее яблоко, апельсинъ, завѣтный, хранимый на счастье пенни, висячій замокъ, ножницы въ футлярѣ, горсти двѣ зеренъ, нѣсколько клубковъ бумаги, игольникъ, коллекцію папильотокъ, и сухарь, -- и какъ все это было по одиначкѣ передано на сохраненіе Бритну, -- это не важно, также какъ и то, что, рѣшившись поймать и овладѣть самовольнымъ карманомъ, имѣвшимъ привычну цѣпляться за ближайшій уголъ, она приняла и спокойно сохраняла позу, по видимому, несовмѣстную съ устройствомъ человѣческаго тѣла и законами тяготѣнія. Дѣло въ томъ, что, наконецъ, она побѣдоносно достала наперстокъ и загремѣла теркой, литература которыхъ очевидно приходила въ упадокъ отъ непомѣрнаго тренія.

-- Такъ это наперстокъ, не правда ли? спросилъ Снитчей. -- Что же онъ говорить?

-- Онъ говоритъ, отвѣчала Клеменси, медленно читая вокругъ него, какъ вокругъ башни: -- За-бы-вай и про-щай.

Снитчей и Краггсъ засмѣялись отъ души.

-- Какъ это ново! замѣтилъ Снитчей.

-- И какъ легко на дѣлѣ! подхватилъ Краггсъ.

-- Какое знаніе человѣческой натуры! сказалъ Снитчей.

-- И какъ удобно примѣнить его къ практикѣ жизни! прибавилъ Краггсъ.

-- А терка? спросилъ глава Компаніи.

-- Терка говоритъ, отвѣчала Клемеиси:-- "Дѣлай для другихъ то, чего самъ отъ нихъ желаешь."

-- Обманывай, или тебя обманутъ, хотите вы сказать, замѣтилъ Снитчей.

-- Не понимаю, отвѣчала Клеменси, въ недоумѣніи качая головою. -- Я не адвокатъ.

-- А будь она адвокатомъ, сказалъ Снитчей, поспѣшно обращаясь къ доктору, какъ будто стараясь уничтожить слѣдствія этого отвѣта: -- она увидѣла бы, что это золотое правило половины ея кліентовъ. Въ этомъ отношеніи они не любятъ шутить, -- какъ ни забавенъ нашъ свѣтъ, -- и складываютъ потомъ вину на насъ. Мы, адвокаты, собственно ничто иное, какъ зеркала, мистеръ Альфредъ: къ намъ обращаются обыкновенно люди недовольные, несговорчивые и выказываютъ себя не съ лучшей стороны; поэтому не справедливо сердиться на насъ, если мы отражаемъ что нибудь непріятное. Надѣюсь, прибавилъ Снитчей: -- что я говорю за себя и Краггса?

-- Безъ сомнѣнія, отвѣчалъ Краггсъ.

-- Итакъ, если мистеръ Бритнъ будетъ такъ добръ, что принесетъ намъ чернила, сказалъ Снитчей, снова принимаясь за бумаги: -- мы подпишемъ, приложимъ печати и совершимъ передачу какъ можно скорѣе, а не то почтовая коляска проѣдетъ прежде, нежели мы успѣемъ осмотрѣться, при чемъ и гдѣ мы.

Судя по наружности Бритна, можно было предположить съ большою вѣроятностью, что коляска проѣдетъ, прежде нежели онъ узнаетъ, гдѣ онъ. Онъ стоялъ въ раздумьи, умственно взвѣшивая мнѣнія доктора и адвокатовъ, адвокатовъ и доктора. Онъ дѣлалъ слабыя попытки подвести наперстокъ и терку (совершенно новыя для него идеи) подъ чью бы то ни было философскую систему, словомъ, запутывался, какъ всегда запутывалась его великая тезка {Великобританія.} въ теоріяхъ и школахъ. Но Клеменси была его добрымъ геніемъ, несмотря на то, что онъ имѣлъ самое не высокое понятіе объ ея умѣ, -- ибо она не любила безпокоить себя отвлеченными умозрѣніями и постоянно дѣлала всѣ, что нужно, въ свое время. Она въ одну минуту принесда чернилицу и оказала ему еще дальнѣйшую услугу -- толкнула его локтемъ и заставила опомниться. Нѣжное прикосновеніе ея расшевелило его чувства, въ болѣе буквальномъ, нежели обыкновенно, значеніи слова, и Бритнъ встрепенулся.

Но теперь его возмутило сомнѣніе, не чуждое людямъ его сословія, для которыхъ употребленіе пера и чернила есть событіе въ жизни: онъ боялся, что, подписавши свое имя на документѣ, писанномъ чужою рукою, онъ пожалуй приметъ на себя какую нибудь отвѣтственность или какъ нибудь тамъ долженъ будетъ выплатить неопредѣленную, огромную сумму денегъ. Онъ подошелъ къ бумагамъ съ оговорками, и то по настоянію доктора, -- потребовалъ времени взглянуть на документы, прежде, нежели подпишетъ (узорчатый почеркъ, не говоря уже о фразеологіи, былъ для него китайскою грамотою), осмотрѣлъ ихъ со всѣхъ сторонъ, нѣтъ ли гдѣ нибудь подлога, потомъ подписалъ -- и впалъ въ уныніе, какъ человѣкъ, лишившійся всѣхъ правъ и состоянія. Синяя сумка -- хранилище его подписи, получила съ этой минуты какой-то таинственный интересъ въ его глазахъ, и онъ не могъ отъ нея оторваться. Но Клеменси Ньюкомъ, восторженно засмѣявшись при мысли, что и она не безъ достоинства и значенія, облокотилась на весь столъ, какъ орелъ, раздвинувшій крылья, и подперла голову лѣвою рукою; это были пріуготовительныя распоряженія, по окончаніи которыхъ она приступила къ самому дѣлу, -- начала, не щадя чернилъ, выводить какіе-то кабалистическіе знаки и въ то же время снимать съ нихъ воображаемую копію языкомъ. Вкусивши чернилъ, она разгорѣлась къ нимъ жаждою, какъ бываетъ, говорятъ, съ тигромъ, когда онъ отвѣдаетъ другого рода жидкость; она захотѣла подписывать все и выставлять свое имя на всемъ безъ разбора. Словомъ, опека и отвѣтственность были сняты съ доктора; и Альфредъ, вступивши въ личное распоряженіе капиталомъ, былъ хорошо снаряженъ въ жизненный путь.

-- Бритнъ! сказалъ докторъ: -- бѣгите къ воротамъ и сторожите тамъ коляску. Время летитъ, Альфредъ!

-- Да, сэръ, летитъ, поспѣшно отвѣчалъ молодой человѣкъ. Милая Грація, на минуту! Мери -- она такъ прекрасна, такъ молода, такъ привлекательна, она дороже всего въ мірѣ моему сердцу, -- не забудьте: я ввѣряю ее вамъ!

-- Она всегда была для меня священнымъ предметомъ попеченій, Альфредъ. Теперь будетъ вдвое. Будьте увѣрены, я вѣрно исполню мой долгъ.

-- Вѣрю, Грація; знаю навѣрное. Для кого это неясно, кто видитъ ваше лицо и слышитъ вашъ голосъ? О, добрая Грація! Будь у меня ваше твердое сердце, вашъ невозмутимый духъ, какъ бодро разстался бы я сего дня съ этими мѣстами!

-- Право? отвѣчала она съ спокойной улыбкой.

-- А все-таки, Грація.... сестрица, -- это слово какъ будто естественнѣе.

-- Употребляйте его! подхватила она поспѣшно. Мнѣ -- пріятно его слышать; не называете меня иначе.

-- А все-таки, сестрица, продолжалъ Альфредъ:-- для меня и Мери лучше, что ваше вѣрное и мужественное сердце остается здѣсь: это послужитъ намъ въ пользу и сдѣлаетъ васъ счастливѣе и лучше. Если бы я могъ, я не взялъ бы его отсюда для поддержанія собственной бодрости.

-- Коляска на горѣ! закричалъ Бритнъ.

-- Время летитъ, Альфредъ, сказалъ докторъ.

Мери стояла въ сторонѣ съ потупленными глазами; при вѣсти о появленіи коляски, молодой любовникъ нѣжно подвелъ ее къ сестрѣ и предалъ въ ея объятія.

-- Я только что сказалъ Граціи, милая Мери, что, отъѣзжая, поручаю васъ ей, какъ драгоцѣнный залогъ. И когда я возвращусь и потребую васъ назадъ, когда передъ нами раскроется свѣтлая перспектива брачной жизни, какъ пріятно будетъ для насъ позаботиться о счастьи Граціи, предупреждать ея желанія, благодарностью и любовью уплатить ей хоть частицу великаго долга.

Онъ держалъ Мери на руку; другая рука ея обвилась около шеи сестры. Мери смотрѣла въ спокойные, чистыя, веселые глава сестры, и во взорѣ ея выражались любовь, удивленіе, печаль и почти обожаніе. Она смотрѣла на лицо сестры, какъ на лицо свѣтлаго ангела. И сестра смотрѣла на Мери и жениха ея ясно, весело и спокойно.

-- И когда настанетъ время, продолжалъ Альфредъ: -- это неизбѣжно, и я дивлюсь, что оно еще не настало; впрочемъ, Грація знаетъ это лучше, и Грація всегда права, -- когда и она почувствуетъ потребность въ другѣ, которому могла бы раскрыть все свое сердце, которые былъ бы для нея тѣмъ, чѣмъ она была для насъ, тогда, Мери, какъ горячо докажемъ мы ей нашу привязанность, какъ будемъ радоваться, что и она, наша милая, добрая сестра, любитъ и любима взаимно, какъ мы всегда того желали!

Младшая сестра не сводила глазъ съ Граціи, не оглянулась даже на Альфреда. И Грація смотрѣла на нее и на жениха ея все тѣми же ясными, веселыми и спокойными глазами.

-- И когда все это пройдетъ, когда мы уже состарѣемся и будемъ жить вмѣстѣ, непремѣнно вмѣстѣ, и будемъ вспоминать давно прошедшее, сказалъ Альфредъ: -- да будетъ это время, особенно этотъ день, любимою эпохою вашихъ воспоминаніи; мы будемъ разсказывать другъ другу, что мы думали и чувствовали; чего надѣялись и боялись въ минуту разлуки, какъ тяжело какъ было сказать прости....

-- Коляска въ лѣсу! закричалъ Бритнъ.

-- Хорошо, сейчасъ.... и какъ встрѣтились мы опять, и были счастливы, несмотря ни на что; этотъ день будетъ для васъ счастливѣйшимъ въ цѣломъ году и мы будемъ праздновать его, какъ тройной праздникъ. Не такъ ли, моя милая?

-- Да! живо и съ веселою улыбкою подхватила старшая сестра.-- Но не мѣшкайте, Альфредъ. Времени мало. Проститесь съ Мери, -- и съ Богомъ!

Онъ прижалъ младшую сестру къ своему сердцу. Освободившись изъ его объятій, она опять приникла къ сестрѣ; и глаза ея, все съ тѣмъ выраженіемъ любви и удивленія, снова погрузились въ спокойный, свѣтлый и веселый взоръ Граціи.

-- Прощай, другъ мой! сказалъ докторъ.-- Говорить о сердечныхъ отношеніяхъ или чувствахъ, обѣщаніяхъ и тому подобномъ, въ такомъ -- ха, ха, ха! вы знаете, что я хочу сказать, -- было бы чистѣйшею глупостью. Скажу вамъ только, что если вы и Мери не отстанете отъ завиральныхъ идей, я противорѣчить не буду и согласенъ назвать васъ зятемъ.

-- На мосту! прокричалъ Бритнъ.

-- Пусть подъѣзжаетъ теперь, сказалъ Альфредъ, крѣпко сжимая руку доктора.-- Вспоминайте иногда обо мнѣ, мой старый другъ и наставникъ, сколько можете серьёзнѣе! Прощайте, мистеръ Снитчей! Прощайте, мистеръ Краггсъ!

-- На дорогѣ! закричалъ Бритнъ.

-- Позвольте поцаловать васъ, Клеменси Ньюкомъ, по старому знакомству -- дайте руку, Бритнъ, -- прощайте, Мери, мое сокровище! прощайте, Грація, сестрица! незабывайте!

Спокойное, ясно-прекрасное лицо Граціи обратилось къ нему; но Mери не измѣнила ни положенія, ни направленія своего взгляда.

Коляска подъѣхада къ воротамъ. Засуетились, уложили вещи. Коляска уѣхала. Мери не трогалась съ мѣста.

-- Онъ машетъ тебѣ шляпой, сказала Грація: -- твой названный супругъ. Смотри!

Мери подняла голову и оглянулась на мгновеніе, потомъ оборотилась опять назадъ и, встрѣтивши покойный взоръ сестры, зарыдала и упала ей на грудь.

-- О, Грація, да благословитъ тебя Богъ! Но я не въ силахъ на это смотрѣть! сердце разрывается!


## ЧАСТЬ ВТОРАЯ.


У Снитчея и Краггса была на старомъ полѣ битвы небольшая, но удобная контора, гдѣ они очень удобно обдѣлывали небольшія дѣлишки и часто давали мелкія сраженія, предводительствуя арміями истцовъ и отвѣтчиковъ. Этихъ стычекъ, конечно, нельзя было назвать рѣшительными битвами, потому-что дѣло подвигалось обыкновенно съ быстротою черепахи; но участіе въ нихъ "Компаніи" оправдываетъ общее названіе битвы: Снитчей и Краггсъ то подстрѣлятъ истца, то пустятъ картечью въ отвѣтчика, то бросятся въ аттаку на какое нибудь спорное имѣніе, то завяжутъ легкую перестрѣлку съ иррегулярнымъ отрядовъ мелкихъ должниковъ, -- какъ когда случится и на какого непріятеля натолкнетъ ихъ судьба. Газеты играли въ нѣкоторыхъ ихъ кампаніяхъ (также какъ и въ другихъ, болѣе славныхъ) важную и выгодную роль. Чаще всего, по окончаніи дѣла подъ командою Снитчея и Краггса, обѣ сражавшіяся стороны замѣчали, что онѣ только съ величайшимъ трудомъ могли выпутаться изъ дѣла, и что имъ не легко разглядѣть свое положеніе съ нѣкоторою ясностью сквозь окружающія ихъ густыя облака дыма.

Контора Снитчея и Краггса находилась, какъ слѣдуетъ, на торговой площади; въ постоянно открытую дверь вели только двѣ отлогія ступеньки, -- такъ что всякій вспыльчивый фермеръ могъ попасть туда, разсердившись, въ туже минуту. Кабинетъ ихъ, онъ же и пріемная для совѣщаніи, выходилъ окнами въ поле; это была старая, низенькая комната, съ мрачнымъ потолкомъ, который, казалось, хмурятся, разрѣшая запутанные юридическіе вопросы. Тутъ было нѣсколько кожаныхъ стульевъ съ высокими спинками, обитые крупными мѣдными гвоздями, въ рядахъ которыхъ кое гдѣ недоставало то двухъ, то трехъ; можетъ быть, ихъ выдернули разсѣянные пальцы сбитыхъ съ толку кліентовъ. На стѣнѣ висѣлъ въ рамкѣ портретъ судьи, въ такомъ ужасномъ парикѣ, что, при видѣ только одного его локона, волоса вставали дыбомъ отъ ужаса. Въ шкафахъ, на полкахъ, на столахъ лежали кипы бумагъ, покрытыя пылью; вдоль стѣнъ тянулись ряды несгараемыхъ ящиковъ, съ висячими замками и съ надписями именъ истцовъ или отвѣтчиковъ; запуганные посѣтители, точно какъ околдованные, невольно перечитывали эти имена то просто, то на оборотъ, и составляли изъ нихъ анаграммы, слушая, по видимому, Снитчея и Краггса, но не понимая ни слова изъ ихъ рѣчей.

У Снитчея, равно какъ и у Краггса, была подруга его частной и должностной жизни. Снитчей и Краггъ были задушевные друзья и довѣряли другъ другу вполнѣ; но за то мистриссъ Снитчей, -- такъ ужь устроено, для равновѣсія, въ жизни, -- подозрительно смотрѣла на Краггса, а мистриссь Краггсъ на Снитчея. "Право, ваши Снитчеи", говорила иногда мистриссъ Краггсъ своему мужу, выражаясь въ знакъ своего презрѣнія во множественномъ числѣ, какъ будто рѣчь идетъ объ изношенныхъ панталонахъ или другой вещи, не имѣющей единственнаго числа: -- не понимаю, на что вамъ ваши Снитчеи! Вы довѣряете вашимъ Снитчеямъ слишкомъ много; смотрите, какъ бы не пришлось вамъ согласиться со мною по неволѣ." А мистриссъ Снитчей замѣчала своему мужу на счетъ Краггса, что если его когда нибудь обманутъ, такъ обманетъ Краггсъ, и что она отъ роду не видывала такого фальшиваго взгляда, какъ у Краггса. Несмотря, однако же, на все это, они жили вообще очень дружно, и мистриссъ Снитчей была съ мистриссъ Краггсъ въ тѣсномъ союзѣ противъ "конторы", въ которой они видѣли своего общаго врага и гнѣздо опасныхъ (потому-что неизвѣстныхъ) козней.

А между тѣмъ, въ этой конторѣ Снитчей и Краггсъ собирали медъ для своихъ ульевъ. Здѣсь засиживались они иногда, въ хорошій вечеръ, у окна въ пріемной, смотрѣли на поле битвы и дивились (что, впрочемъ, случалось обыкновенно во время съѣзда судей, когда накопленіе дѣлъ располагало ихъ къ чувствительности), дивились глупости людей, которые никакъ не могутъ ужиться въ мирѣ и судиться съ комфортомъ. Здѣсь пролетали надъ ними дни, недѣли, мѣсяцы и годы; календаремъ служило имъ постепенное уменьшеніе мѣдныхъ гвоздей на стульяхъ и накопленіе бумажныхъ кипъ на столахъ. Однажды вечеромъ, года три спустя послѣ завтрака въ саду, сидѣли они здѣсь, одинъ похудѣвшій, а другой потолстѣвшій, -- и совѣщались о дѣлѣ.

Они были не одни: съ ними былъ человѣкъ лѣтъ тридцати или около того, одѣтый хорошо, но небрежно, съ разстроеннымъ лицомъ, но статный и не дурной собою; онъ сидѣлъ, печальный и задумчивый, въ креслахъ, заложивши одну руку за пазуху, а другою взбивая свои густые волосы. Свитчей и Краггсъ сидѣли одинъ противъ другого за ближайшею конторкою, на которой стоялъ одинъ изъ незгараемыхъ ящиковъ, отомкнутый и раскрытый. Часть заключавшихся въ немъ бумагъ была разбросана по столу, и Снитчей перебиралъ остальныя, поднося къ свѣчкѣ каждый документъ по одиначкѣ; пробѣжавшій бумагу, онъ покачивалъ годовою, передавалъ ее Краггсу, который тоже пробѣгалъ ее глазами, покачивалъ головою я клалъ ее на столъ. Иногда они останавливались и посматривали на задумчиваго кліента, покачивая головами вмѣстѣ; на ящикѣ было выставлено имя Мейкля Уардена, изъ чего мы можемъ заключить, что это имя и ящикъ принадлежали посѣтителю, и что дѣла Мейкля Уардена были очень плохи.

-- Вотъ я все, сказалъ Снитчей, оборачивая послѣднюю бумагу.-- Рѣшительно нѣтъ никакихъ больше средствъ, никакихъ средствъ.

-- Итакъ, все потеряно, растрачено, заложено и продано, а? спросилъ кліентъ, поднявши глаза.

-- Все, отвѣчалъ Снитчей.

-- И ничего нельзя сдѣлать, говорите вы?

-- Рѣшительно ничего.

Кліентъ началъ кусать ногти и опятъ погрузился въ раздумье.

-- И вы думаете, что мнѣ даже не безопасно оставаться въ Англіи?

-- Нигдѣ во всемъ соединенномъ королевствѣ Великобританіи и Ирландіи, отвѣчалъ Снитчей.

-- То есть, я истинно блудный сынъ, у котораго нѣтъ ни отцовскаго крова, куда онъ могъ бы возвратится, ни стада свиней, ни даже жолудей, чтобы подѣлиться имя съ животными? А? продолжалъ кліентъ, качая ногою и устремивши глаза въ полъ.

Снитчей отвѣчалъ кашлемъ, какъ будто стараясь отстранить отъ себя этимъ подозрѣніе, что онъ готовъ говорить о судебномъ дѣлѣ аллегорически. Краггсъ закашлялъ тоже, въ знакъ своего согласія съ товарищемъ.

-- Раззориться въ тридцать лѣтъ! сказалъ кліентъ.

-- Вы не раззорились, мистеръ Уарденъ, замѣтилъ Сеитчей. -- Нѣтъ, до этого еще не дошло. Правда, оно и не далеко, но все таки вы еще не раззорены. Опека....

-- Чертовщина! прервалъ его кліентъ.

-- Мистеръ Краггсъ, продолжалъ Снитчей: -- позвольте у васъ табачку. Благодарю васъ, сэръ.

Непоколебимый адвокатъ, нюхая табакъ съ большимъ наслажденіемъ, былъ, казалось, погруженъ въ глубочайшее размышленіе о дѣлѣ. Лицо кліента по немногу прояснялось; онъ улыбнулся и, поднявши глаза, сказалъ:

-- Вы говорите объ опекѣ. На долго эта опека?

-- На долго ли? повторялъ Снитчей, отряхая табакъ съ пальцевъ и расчитывая въ умѣ время.-- Для поправленія вашего разстроеннаго имѣнія, сэръ? Если опека будетъ въ хорошихъ рукахъ? у насъ съ Краггсомъ? лѣтъ шесть или семь.

-- Лѣтъ шесть или семь умирать съ голоду! воскликнулъ кліентъ съ горькимъ смѣхомъ, въ нетерпѣніи перемѣнивши позу.

-- Умирать шесть или семь лѣтъ съ голоду, мистеръ Уарденъ, сказалъ Снитчей: -- это такое необыкновенное явленіе, что вы можете пріобрѣсти другое имѣніе, показывая себя это время за деньги. Но мы думаемъ, что это невозможно, -- я говорю за себя и Краггса, -- и потому не совѣтуемъ вамъ этого.

-- Что же вы мнѣ совѣтуете?

-- Я уже сказалъ вамъ: отдать имѣніе въ опеку. Нѣсколько лѣтъ управленія Снитчея и Краггса приведутъ его въ порядокъ. Но чтобы мы могли взять на себя эту обязанность и отвѣтственность, вы должны уѣхать и жить за границей. А что касается до голодной смерти, мы можемъ обезпечить вамъ нѣсколько сотъ фунтовъ въ годъ, даже при началѣ опеки, мистеръ Уарденъ.

-- Нѣсколько сотъ! возразилъ кліентъ. -- Тогда какъ я проживалъ тысячи!

-- Это, замѣтилъ Снитчей, медленно складывая бумаги въ выложенный желѣзомъ ящикъ: -- это, конечно, не подлежитъ сомнѣнію. Ни малѣйшему сомнѣнію, повторилъ онъ про себя, въ раздумьи продолжая свое занятіе.

Адвокатъ, должно быть, зналъ, съ кѣмъ имѣетъ дѣло; во всякомъ случаѣ, его сухое, довольно безцеремонное обращеніе оказало благопріятное вліяніе на разстроеннаго кліента и расположило его къ откровенности. А можетъ быть, то, что кліентъ зналъ, съ кѣмъ имѣетъ дѣло, и самъ нарочно вызвалъ адвоката на подобныя предложенія, чтобы, въ свою очередь, смѣлѣе открыть ему кое какія намѣренія. Онъ по немногу подвидъ голову, посмотрѣлъ на неподвижнаго совѣтника съ улыбкою и, наконецъ, разразился смѣхомъ.

-- Все это прекрасно, сказалъ онъ:-- упрямый другъ мой...

Снитчей указалъ на своего товарища: "извините, -- Снитчей и Компанія".

-- Виноватъ, мистеръ Краггсъ, продолжалъ кліентъ. -- Итакъ, все это прекрасно, упрямые друзья мои, -- онъ наклонился впередъ и понизилъ голосъ: -- только вы не знаете и половины моихъ несчастій.

Снитчей уставилъ на него глаза, Краггсъ тоже.

-- Я не только въ долгахъ по уши, сказалъ кліентъ, но...

-- Не влюблены же! воскликнулъ Снитчей.

-- Да, влюбленъ! отвѣчалъ кліентъ, упавши назадъ въ кресла и глядя на Компанію, съ заложенными въ карманы руками: -- влюбленъ по уши!

-- Не въ наслѣдницу какую нибудь, сэръ? спросилъ Снитчей.

-- Нѣтъ.

-- И не въ богачку?

-- Нѣтъ, сколько мнѣ извѣстно; она богата только красотой и душевными качествами.

-- Не въ замужнюю, надѣюсь? спросилъ Снитчей съ особеннымъ выраженіемъ.

-- Разумѣется нѣтъ.

-- Ужь не въ одну ли изъ дочерей доктора Джеддлера? воскликнулъ Снитчей, вдругъ облокотившись на колѣни и выдвинувши лицо по крайней мѣрѣ на аршинъ впередъ.

-- Да, отвѣчалъ кліентъ.

-- Но, -- вѣдь не въ меньшую? продолжалъ Снитчей.

-- Въ меньшую, отвѣчалъ кліентъ.

-- Мистеръ Краггсъ, сказалъ Снитчей, успокоившись: -- позвольте мнѣ еще щепотку; благодарю васъ. Очень радъ объявить вамъ, мистеръ Уарденъ, что изъ этого ничего не выйдетъ: она дала уже слово, она сговорена. Вотъ товарищъ мой можетъ вамъ это подтвердить. Это дѣло вамъ извѣстно.

-- Извѣстно, повторилъ Краггсъ.

-- Можетъ быть, и мнѣ оно извѣстно, спокойно возразилъ кліентъ: -- да чтожь изъ этого? Вы живете въ свѣтѣ: неужели не случалось вамъ слышать, что женщина перемѣнила свои мысли?

-- Не спорю, сказалъ Снитчей:-- случались жалобы на вдовъ и старыхъ дѣвъ за нарушеніе даннаго слова; но въ большей части такихъ судебныхъ случаевъ....

-- Судебныхъ случаевъ! нетерпѣливо прервалъ его кліентъ. -- Не говорите мнѣ о судебныхъ случаяхъ. Примѣровъ такъ много, что они составятъ книгу гораздо попространнѣе всѣхъ вашихъ сводовъ. И кромѣ того, неужели вы думаете, что я прожилъ у доктора цѣлыхъ шесть недѣль по пустому?

-- Я думаю, сэръ, замѣтилъ Снитчей, важно обращаясь къ своему товарищу, -- что изъ всѣхъ несчастныхъ случаевъ, которыми мистеръ Уарденъ обязанъ своимъ лошадямъ, -- а этихъ случаевъ, какъ всѣмъ намъ извѣстно, было не мало, и стоили они ему не дешево, -- самымъ несчастнымъ, если онъ поетъ на этотъ ладъ, окажется тотъ, что онъ упалъ съ сѣдла у докторскаго сада, гдѣ сломалъ себѣ три ребра и ключицу и получилъ Богъ знаетъ сколько контузій. Намъ ничего такого и въ голову не приходило, когда мы услышали, что онъ выздоравливаетъ, при помощи доктора, у него въ домѣ. А теперь дѣло принимаетъ дурной оборотъ, сэръ, дурной, очень дурной. Докторъ Джеддлеръ нашъ кліентъ, мистеръ Краггсъ.

-- И Альфредъ Гитфильдъ тоже въ родѣ кліента, мистеръ Снитчей, сказалъ Краггсъ.

-- И Мейкдь Уарденъ нѣчто въ родѣ кліента, замѣтилъ ихъ безпечный собѣседникъ:-- даже не дурной кліентъ: онъ дѣлалъ глупости лѣтъ десять или двѣнадцать сряду. Теперь, конечно, крылья подрѣзаны, перья съ нихъ общипаны и сложены вотъ въ этомъ ящикѣ, -- и онъ рѣшился остепениться и образумиться. Въ доказательство чего Мейкль Уарденъ намѣренъ, если можно, жениться на Мери, дочери доктора, и увезти ее съ собою.

-- Дѣйствительно, мистеръ Краггсъ, началъ Снитчей....

-- Дѣйствительно, почтенная Компанія, мистеръ Снитчей и Краггсъ, прервалъ его кліентъ: -- вы знаете ваши обязанности относительно кліентовъ, то есть, очень хорошо знаете, что вовсе не обязаны вмѣшиваться въ дѣло любви, которое я принужденъ вамъ довѣрить. Я не намѣренъ похитить ее безъ ея согласія. Тутъ нѣтъ ничего противозаконнаго. Я никогда не былъ близкимъ другомъ мистера Гитфильда, и слѣдовательно, не измѣняю ему. Мы любимъ одну и туже дѣвушку, и я ищу, сколько могу, взаимности, также какъ и онъ ее искалъ.

-- Это ему не удастся, мистеръ Краггсъ, сказалъ Снитчей, очевидно встревоженный: -- никакъ не удастся, сэръ. Она любитъ мистера Альфреда.

-- Любить? спросилъ кліентъ.

-- Она любитъ его, мистеръ Краггсъ, повторилъ Снитчей. -- Я не даромъ прожилъ въ домѣ у доктора шесть недѣль,

Нѣсколько мѣсяцовъ тому назадъ, и сначала самъ это подозрѣвалъ, замѣтилъ кліентъ. -- Да, она дѣйствительно любила бы его, если бы это зависѣло отъ ея сестры; но я наблюдалъ за ними: Мери избѣгала всякаго случая произнести его имя и говорить объ этомъ предметѣ; малѣйшій намекъ очевидно огорчалъ ее.

-- Отъ-чего это, мистеръ Краггсъ, знаете вы? отъ-чего это, сэръ? спросилъ Снитчей.

-- Навѣрное не знаю отъ-чего, хотя и можно бы отыскать правдоподобныя причины, сказалъ кліентъ, улыбаясь вниманію и замѣшательству въ блестящихъ глазахъ Снитчея и осторожности, съ какою онъ велъ разговоръ, стараясь развѣдать всѣ обстоятельства дѣла: однако же, это такъ. Она была очень молода, когда дала слово (не увѣренъ даже, можно ли это принять за обязательство); можетъ статься, она раскаялась послѣ, можетъ статься, -- это похоже на хвастовство, но клянусь вамъ, я говорю вовсе не изъ желанія похвастать, -- можетъ статься, она влюбилась въ меня, какъ я влюбился въ нее.

-- Хе, хе! мистеръ Альфредъ, -- вы помните мистеръ Краггсъ, -- онъ товарищъ ея дѣства, сказалъ Снитчей съ принужденнымъ смѣхомъ. -- Они почти вмѣсти выросли.

-- Тѣмъ вѣроятнѣе, что все это ей, можетъ быть, наскучило, спокойно продолжалъ кліентъ: -- и что она не прочь отъ новой любви новаго любовника; явился же онъ при романическихъ обстоятельствахъ; про него идетъ молва, что жилъ онъ весело и безпечно, не обижая другихъ, а въ глазахъ деревенской дѣвушки это имѣетъ свою прелесть; къ тому же онъ молодъ, не дуренъ собою, -- это опять можетъ показаться вамъ хвастовствомъ, но клянусь вамъ опять, я говорю вовсе не изъ желанія похвастать, -- да, молодъ и не дуренъ собою, такъ-что перещеголяетъ, можетъ быть, самого Альфреда.

Этого нельзя было отрицать; Снитчей увѣрялся въ томъ, взглянувши на Уардена. Въ безпечной наружности его было что-то неподдѣльно граціозное и пріятное. Красивое лицо его и стройная фигура невольно пробуждали мысль, что все въ немъ могло быть гораздо лучше, если бы онъ захотѣлъ, и что взявшись за дѣло, за что нибудь серьёзное (чего съ нимъ до сихъ поръ не случалось), онъ выказалъ бы очень много энергія я ума.

-- Опасный повѣса, подумалъ проницательный адвокатъ.

-- Теперь, замѣтьте, Снитчей, и вы, Краггсъ, продолжалъ Уарденъ, поднявшись съ мѣста я взявши ихъ за пуговицы, такъ чтобы никто изъ нихъ не могъ ускользнуть: -- я не спрашиваю у васъ никакого совѣта. Вы въ этомъ дѣлѣ рѣшительно не должны брать ничью сторону; тутъ нечего вмѣшиваться такимъ степеннымъ людямъ, какъ вы. Я въ немногихъ словахъ изображу вамъ мое положеніе и мои намѣренія, а потомъ предоставлю вамъ позаботиться о моихъ денежныхъ обстоятельствахъ какъ можете получше, потому-что если я убѣгу съ прекрасною дочерью доктора (надѣюсь, что это мнѣ удастся, и что подъ ея вліяніемъ я сдѣлаюсь другимъ человѣкомъ), такъ разумѣется мнѣ понадобится больше денегъ, нежели одному. Впрочемъ, перемѣнивши образъ жизни, я скоро поправлю мои дѣла.

-- Я думаю, лучше не слушать всего этого, мистеръ Краггсъ? сказалъ Снитчей, взглянувши на него черезъ кліента.

-- Я тоже думаю, отвѣчалъ Краггсъ, -- но оба слушали внимательно.

-- Можете я не слушать, возразилъ Уарденъ:-- но я все таки буду продолжать. Я не намѣренъ просятъ согласія у доктора: онъ не дастъ его, -- я не думаю, чтобы я былъ передъ нимъ виноватъ: не говоря уже о томъ, что онъ самъ называетъ все это вздоромъ, я надѣюсь избавить дочь его, мою Мери, отъ событія, которое, я знаю это, ужасаетъ и огорчаетъ ее, то есть, отъ новой встрѣчи съ старымъ любовникомъ. Нѣтъ ничего вѣрнѣе, какъ то, что она боится его возвращенія. Все это ни для кого не обидно. Меня преслѣдуютъ такъ жарко, что я веду жизнь летучей рыбы, -- выгнавъ изъ собственнаго своего дома, изъ собственныхъ владѣній, принужденъ проживать тайкомъ; впрочемъ, и домъ и земли, да еще и съ значительною прибавкою, опять поступятъ въ мое владѣніе, какъ сами вы знаете и говорите; а Мери, по вашимъ же осторожнымъ и основательнымъ расчетамъ, будетъ, черезъ десять лѣтъ, называясь мистриссъ Уарденъ, богаче, нежели называясь мистриссъ Гитфильдъ. Не забудьте, въ заключеніе, что она ужасается его возвращенія, и что ни онъ, ни кто либо другой не можетъ любить ее сильнѣе моего. Кто жь тутъ потерпитъ несправедливость? Дѣло чистое. Мои права ничѣмъ не хуже его, если она рѣшитъ въ мою пользу; а я только ее признаю въ этомъ дѣлѣ судьею. Вы не хотите звать ничего больше, и я ничего больше не скажу вамъ. Теперь вамъ извѣстны мои намѣренія и потребности. Когда долженъ я уѣхать?

-- Черезъ недѣлю, сказалъ Снитчей. Мистеръ Краггсъ?...

-- Нѣсколько раньше, я думаю, отвѣчалъ Краггсъ.

-- Черезъ мѣсяцъ, сказалъ кліентъ, внимательно наблюдая за выраженіемъ ихъ лицъ:-- ровно черезъ мѣсяцъ. Сегодня четвергъ. Удастся мнѣ или не удастся, а ровно черезъ мѣсяцъ въ этотъ день я ѣду.

-- Отсрочка слишкомъ велика, сказалъ Снитчей: -- слишкомъ. Но пусть ужь будетъ такъ. Я думалъ, онъ скажетъ: черезъ три мѣсяца, пробормоталъ онъ тихонько. Вы идете? Доброй ночи, сэръ!

-- Прощайте, отвѣчалъ кліентъ, пожимая Компаніи руки. Когда нибудь вы увидите, что я употреблю мое богатство съ толкомъ. Отнынѣ Мери -- путеводная звѣзда моя!

-- Осторожнѣе съ лѣстницы, сэръ; здѣсь она не свѣтитъ, замѣтилъ Снитчей. -- Прощайте!

-- Прощайте.

Снитчей и Краггсъ стояли на порогѣ, каждый со свѣчою въ рукѣ, свѣтя ему съ лѣстницы; когда онъ ушелъ, они взглянули другъ на друга.

-- Что вы объ этомъ думаете, мистеръ Краггсъ? спросилъ Снитчей.

Краггсъ покачалъ годовою.

-- Помнится, что въ день снятія опеки мы замѣтили какъ будто что-то странное въ ихъ разставаньи, сказалъ Снитчей.

-- Да.

-- Впрочемъ, можетъ быть мистеръ Уарденъ ошибается, продолжаль Снитчей, замыкая ящикъ и ставя его на мѣсто.-- А если и нѣтъ, такъ маленькая измѣна не диво, мистеръ Краггсъ. Впрочемъ, я думалъ, что эта красоточка ему вѣрна. Мнѣ даже, казалось, сказалъ Снитчей, надѣвая теплый сюртукъ и перчатки (на дворѣ было очень холодно) и задувая свѣчу:-- мнѣ даже казалось, что въ послѣднне время она сдѣлалась тверже характеромъ и рѣшительнѣе, вообще похожѣе на сестру.

-- Мистриссъ Краггсъ тоже это замѣтила, сказалъ Краггсъ. -- Если бы Уарденъ обчелся! сказалъ добродушный Снитчей:-- но какъ онъ ни вѣтренъ, какъ ни пустъ, а знаетъ немножко свѣтъ и людей, -- да какъ и не знать: онъ заплатилъ за науку довольно дорого. Я ничего не могу рѣшить навѣрное, и лучше намъ не мѣшаться, мистеръ Краггсъ: мы тутъ ничего не можемъ сдѣлать.

-- Ничего, повторилъ Краггсъ.

-- Пріятель нашъ докторъ видятъ въ этихъ вещахъ вздоръ, сказалъ Снитчей, качая годовою: -- надѣюсь, что ему не понадобится его философія. Другъ нашъ Альфредъ говоритъ о битвѣ жизни, -- онъ опять покачалъ годовою, -- надѣюсь, что онъ не падетъ въ первой схваткѣ. Взяли вы вашу шляпу, мистеръ Краггсъ, я погашу другую свѣчу.

Краггсъ отвѣчалъ утвердительно, и Снитчей погасилъ свѣчу. Они ощупью вышли изъ комнаты совѣщаній, темной, какъ настоящее дѣло, или юриспруденція вообще.


-----


Сцена моего разсказа переносится теперь въ уютную комнату, гдѣ въ этотъ же самый вечеръ сидѣли передъ добрымъ огонькомъ свѣжій еще старикъ докторъ и его дочери. Грація шила, Мери читала вслухъ. Докторъ, въ шлафрокѣ и туфляхъ, лежалъ, протянувши ноги на теплый коверъ, въ покойныхъ креслахъ, слушалъ чтеніе и смотрѣлъ на дочерей.

Нельзя было не любоваться ими. Никогда и нигдѣ подобныя головки не украшали и не освящали домашняго огонька. Три года сгладили прежнюю между ними разницу; на свѣтломъ челѣ меньшой сестры, въ выраженіи ея глазъ и въ звукѣ голоса высказывалась та-же серьёзная натура, которая гораздо раньше опредѣлилась, вслѣдствіе потери матери и въ старшей. Но Мери все еще казалась слабѣе и красивѣе сестры; она все еще какъ будто приникала къ груди Граціи, полагая на все всю свою надежду и ища въ ея глазахъ совѣта и заступничества, въ этихъ глазахъ, по прежнему свѣтлыхъ, спокойныхъ и веселыхъ.

Мери читала: "И здѣсь, подъ родимымъ кровомъ, гдѣ все было ей такъ дорого по воспоминаніямъ, она почувствовала теперь, что близокъ часъ испытанія для ея сердца, и что отсрочка невозможна. О, родной кровъ нашъ! нашъ другъ и утѣшитель, когда всѣ насъ покинутъ! разстаться съ тобою въ какую бы то ни было минуту жизни между колыбелью и гробомъ...."

-- Мери, моя милая! сказала Грація. -- Ну, что тамъ? спросилъ ее отецъ.

Она взяла протянутую ей руку сестры и продолжала читать; голосъ ея дрожалъ, хотя она и старалась произносить слова твердо.

"Разстаться съ тобою въ какую бы то ни было минуту жизни между колыбелью и гробомъ, -- всегда горько. О, родной кровъ, вѣрный другъ вашъ, такъ часто забываемый неблагодарными! будь добръ къ покидающимъ тебя и не преслѣдуй блуждающіе стопы ихъ упреками воспоминанія! Если когда нибудь образъ твой возникнетъ передъ ихъ очами, не смотри на нихъ ласково, не улыбаяся имъ давно знакомою улыбкою! Да не увидятъ они сѣдую главу твою въ лучахъ любви, дружбы, примиренія, симпатіи. Да не поразитъ бѣжавшую отъ тебя знакомое слово любви! но, если можешь, смотри строго и сурово, изъ состраданія къ кающейся! "

-- Милая Мери, не читай сегодня больше, сказала Грація, замѣтивши на глазахъ у нея слезы.

-- И не могу, отвѣчала Мери, закрывая книгу.-- Всѣ буквы какъ въ огнѣ!

Это позабавило доктора; онъ засмѣялся, потрепавши дочь по головѣ.

-- Какъ! въ слезахъ отъ сказки! сказалъ докторъ. -- Отъ чернилъ и бумаги! Оно, конечно, впрочемъ, все выходитъ на одно: принимать за серьёзное эти каракульки или что нибудь другое, равно раціонально. -- Отри слезы, душа моя, отри слезы. Ручаюсь тебѣ, что героиня давнымъ давно возвратилась въ свой родимый домъ, и все кончилось благополучно. А если и нѣтъ, такъ что такое въ самомъ дѣлѣ родимый кровь? четыре стѣны -- и только; а въ романѣ и того меньше, -- тряпье и чернила. -- Что тамъ еще?

-- Это я, мистеръ, сказала Клеменси, выставивши голову въ двери.

-- Что съ вами? спросилъ докторъ.

-- Слава Богу ничего, отвѣчала Клеменси; и дѣйствительно, чтобы увѣриться въ этомъ, стоило только взглянуть на ея полное лицо, всегда добродушное, даже до привлекательности, несмотря на отсутствіе красоты. Царапины на локтяхъ, конечно, не считаются обыкновенно въ числѣ красотъ, но, пробираясь въ свѣтѣ, лучше повредить въ тѣснотѣ локти, нежели нравъ, -- а нравъ Клеменси былъ цѣлъ и невредимъ, какъ ни у какой красавицы въ государствѣ.

-- Со мною-то ничего не случилось, сказала Клеменси, входя въ комнату: -- но -- пожалуйте сюда поближе, мистеръ.

Докторъ, нѣсколько удивившись, всталъ и подошелъ.

-- Вы приказывали, что бы я ни давала вамъ, -- знаете, -- при нихъ, сказала Клеменси.

Незнакомый съ домашнею жизнью доктора заключилъ бы изъ необыкновенныхъ ея взглядовъ и восторженнаго движенія локтей, -- какъ будто она хотѣла сама себя обнять, -- что дѣло идетъ по крайней мѣрѣ о цѣломудренномъ поцалуѣ. Самъ докторъ было встревожился, но успокоился въ туже минуту: Клеменси бросилась къ своимъ карманамъ, сунула руку въ одинъ, потомъ въ другой, потомъ опять въ первый -- и достала письмо.

-- Бритнъ ѣздилъ по порученію, шепнула она, вручая его доктору: -- увидѣлъ, что пришла почта, и дождался письма.-- Тутъ въ углу стоитъ А. Г. Бьюсь объ закладъ, что мистеръ Альфредъ ѣдетъ назадъ. Быть у насъ въ домѣ свадьбѣ: сегодня поутру у меня въ чашкѣ очутились двѣ ложечки. Что это онъ такъ медленно его открываетъ.

Все это было сказано въ видѣ монолога, въ продолженіи котораго она все выше и выше подымалась на ципочки, нетерпѣливо желая узнать новости, и, между прочимъ, занималась свертываніемъ передника въ пробочникъ и превращеніемъ губъ въ бутылочное горлышко. Наконецъ, достигши апогея ожиданій и видя, что докторъ все еще продолжаетъ читать, она обратно опустилась на пятки и въ нѣмомъ отчаяніи закрыла голову передникомъ, какъ будто не въ силахъ выносить дольше неизвѣстности.

-- Эй! дѣти! закричалъ докторъ.-- Не выдержу: я отъ роду ничего не могъ удержать въ секретѣ. Да и многое ли, въ самомъ дѣлѣ, стоитъ тайны въ такомъ.... ну, да что объ этомъ!-- Альфредъ будетъ скоро назадъ.

-- Скоро! воскликнула Мери.

-- Какъ! а сказка? уже забыта? сказалъ докторъ, ущипнувши ее за щоку. -- Я зналъ, что эта новость осушить слезы. Да. "Пусть пріѣздъ мой будетъ для нихъ сюрпризомъ", пишетъ онъ. Да нѣтъ, нельзя; надо приготовить ему встрѣчу.

-- Скоро пріѣдетъ! повторила Мери.

-- Ну, можетъ быть, и не такъ скоро, какъ вамъ хочется, возразилъ докторъ: -- но все таки срокъ не далекъ. Вотъ посмотримъ. Сегодня четвергъ, не такъ ли? Да, такъ онъ обѣщаетъ быть здѣсь ровно черезъ мѣсяцъ, день въ день.

-- Въ четвергъ черезъ мѣсяцъ, грустно повторила Мери.

-- Какой веселый будетъ это для насъ день! что за праздникъ! сказала Грація и поцаловала сестру. -- Долго ждали мы его, и наконецъ онъ близко.

Мери отвѣчала улыбкой, улыбкой грустной, но полной сестринской любви; она смотрѣла въ лицо Граціи, внимала спокойной гармоніи ея голоса, рисовавшаго счастіе свиданія, -- и радость и надежда блеснули и на ея лицѣ.

На немъ выразилось и еще что-то, свѣтло разлившееся по всѣмъ чертамъ, -- но назвать его я не умѣю. То не былъ ни восторгъ, ни чувство торжества, ни гордый энтузіазмъ: они не высказываются такъ безмятежно. То были не просто любовь и признательность, хотя была и ихъ частичка. Это что-то проистекло не изъ низкой мысли: отъ низкой мысли не просвѣтлѣетъ лицо и не заиграетъ на губахъ улыбка и духъ не затрепещетъ, какъ пламя, сообщая волненіе всему тѣлу.

Докторъ Джеддлеръ, на зло своей философской системѣ -- (онъ постоянно противорѣчилъ ей и отрицалъ на практикѣ; впрочемъ, такъ поступали и славнѣйшіе философы) -- докторъ Джеддлеръ невольно интересовался возвращеніемъ своего стариннаго воспитанника, какъ серьезнымъ событіемъ. Онъ опять сѣлъ въ свои покойныя кресла, опять протянулъ ноги на коверъ, читалъ и перечитывалъ письмо и не сводилъ рѣчи съ этого предмета.

-- Да, было время, сказалъ докторъ, глядя на огонь: -- когда вы рѣзвились съ нимъ, Грація, рука объ руку, въ свободный часы, точно вара живыхъ куколъ. Помнишь?

-- Помню, отвѣчала она съ кроткимъ смѣхомъ, усердно работая иголкой.

-- И черезъ мѣсяцъ!... продолжалъ докторъ въ раздумьи. -- А съ тѣхъ поръ какъ будто не прошло и года. И гдѣ была тогда ноя маленькая Мери?

-- Всегда близь сестры, хоть и малютка, весело отвѣчала Мери. -- Грація была для меня все, даже когда сама была ребенкомъ.

-- Правда, правда, сказалъ докторъ. -- Грація была маленькою взрослою женщиной, доброй хозяйкой, распорядительной, спокойной, кроткой; она переносила наши капризы, предупреждала наши желанія и всегда готова была забыть о своихъ, даже и въ то время. Я не помню, чтобы ты когда нибудь, Грація, даже въ дѣтствѣ, выказала настойчивость или упорство, исключая только, когда касались одного предмета.

-- Боюсь, не измѣнилась ли я съ тѣхъ воръ къ худшему, сказала Грація, смѣясь и дѣятельно продолжая работу. -- Въ чемъ же это я была такъ настойчива?

-- А разумѣется на счетъ Альфреда, отвѣчалъ докторъ.-- Тебя непремѣнно должны были называть его женою; такъ мы тебя и звали, и это было тебѣ пріятнѣе (какъ оно ни смѣшно кажется теперь), нежели называться герцогиней, -- если бы это зависѣло отъ васъ.

-- Право! спросила Грація спокойно.

-- Неужели ты не помнишь? возразилъ докторъ.

-- Помнится что-то, отвѣчала она: -- только немного. Этому прошло уже столько времени! -- и она запѣла старинную, любимую пѣсню доктора.

-- У Альфреда будетъ скоро настоящая жена, сказала она. -- Счастливое будетъ это время для всѣхъ васъ. Моя трехлѣтняя опека приходитъ къ концу, Мери. Мнѣ легко было исполнить данное слово; возвращая тебя Альфреду, я скажу ему, что ты нѣжно любила его все это время, и что ему ни разу не понадобились мои услуги. Сказать ему это, Мери?

-- Скажи ему, милая Грація, отвѣчала Мери, -- что никто не хранилъ врученнаго ему залога великодушнѣе, благороднѣе, неусыпнѣе тебя, и что я любила тебя съ каждымъ днемъ все больше и больше. О, какъ люблю я тебя теперь!

-- Нѣтъ, отвѣчала Грація, возвращая ей поцалуи:-- этого я не могу ему сказать. Предоставимъ оцѣнить мою заслугу воображенію Альфреда. Оно не поскупится, милая Mери, также какъ и твое.

Она опять принялась за работу, которую оставила было, слушая горячія похвалы сестры, и опять запѣла любимую старинную пѣсню доктора. А докторъ, сидя въ спокойныхъ креслахъ и протянувши ноги на коверъ, слушалъ этотъ напѣвъ, билъ о колѣно тактъ письмомъ Альфреда, посматривалъ на дочерей и думалъ, что изъ множества пустяковъ на этомъ пустомъ свѣтѣ, эти пустяки -- вещь довольно пріятная.

Между тѣмъ, Клеменси Ньюкомъ, исполнивши свое дѣло и узнавши, наконецъ, новости, сошла въ кухню, гдѣ помощникъ ея, мистеръ Бритнъ, покоился послѣ ужина, окруженный такой полной коллекціей блестящихъ горшковъ, ярко вычищенныхъ кострюль, полированныхъ колпаковъ съ блюдъ, сверкающихъ котловъ и другихъ доказательствъ ея дѣятельности, размѣщенныхъ на водкахъ и на стѣнахъ, что, казалось, онъ сидитъ въ срединѣ зеркальной залы. Большая часть этихъ вещей отражали его образъ, конечно, безъ малѣйшей лести; и притомъ въ нихъ вовсе незамѣтно было согласія: въ однихъ лицо его вытягивалось въ длину, въ другихъ въ ширину, въ однѣхъ онъ былъ довольно благообразенъ, въ другихъ невыносимо гадокъ, смотря по натурѣ отражающей вещи, -- точно какъ одинъ и тотъ же фактъ во мнѣніи разныхъ людей. Но всѣ онѣ были согласны въ томъ, что среди нихъ сидитъ, въ совершенномъ покоѣ, человѣкъ съ трубкою въ зубахъ, возлѣ кружки вина, и благосклонно киваетъ головой Клеменси, подошедшей къ его столу.

-- Каково поживаете, Клемми? спросилъ Бритнъ: -- что новаго?

Клеменси сообщила ему новость, и онъ выслушалъ ее очень милостиво. Благая перемѣна была видна во всей особѣ Бенджамина. Онъ сталъ гораздо толще, гораздо красивѣе, веселѣе и любезнѣе во всѣхъ отношеніяхъ. Точно какъ будто лицо его было прежде завязано узломъ, а теперь развязалось и развернулось.

-- Должно быть, Снитчею и Краггсу опять будетъ работа, замѣтилъ онъ, медленно покуривая. -- А намъ, Клемми, опять придется быть свидѣтелями.

-- Да, отвѣчала его прекрасная собесѣдница, дѣлая свой любимый жестъ любимыми членами -- локтями. -- Я сама желала бы, Бритнъ.

-- Что желала бы?

-- Выйти за мужъ, сказала Клеменси.

Бенджаминъ вынулъ изо рта трубку и захохоталъ отъ души.

-- Что и говорить! годитесь вы въ невѣсты! сказалъ онъ.-- Бѣдняжка Клемми!

Эта мысль показалась Клеменси столько же забавною, какъ и ему, и она тоже засмѣялась отъ всей души.

-- Да, сказала она, гожусь: -- или нѣтъ?

-- Вы никогда не выйдете замужъ, вы сами это знаете, сказалъ Бритнъ, опять принимаясь за трубку.

-- Право? вы такъ думаете? спросила Клеменси съ полною довѣрчивостію.

Бритнъ покачалъ головою.

-- Нѣтъ никакой надежды! произнесъ онъ.

-- Отъ-чего же? отвѣчала Клеменси. -- А можетъ быть, не сегодня -- завтра вы сами задумаете жениться, Бритнъ, а?

Такой внезапный вопросъ о такомъ важномъ дѣлѣ требовалъ размышленія. Выпустивши густое облако дыму и посмотрѣвши на него сперва съ одной, потомъ съ другой стороны, какъ будто оно составляло самый вопросъ, который онъ обсуживаетъ со всѣхъ сторонъ, мистеръ Бритнъ отвѣчалъ, что на счетъ этого онъ еще ничего не рѣшилъ, но что дѣйствительно думаетъ, чти оно можетъ этимъ кончиться.

-- Желаю ей счастья, кто бы она ни была! воскликнула Клеменси.

-- О, что она будетъ счастлива, въ этомъ нѣтъ сомнѣнія, сказалъ Бенджаминъ.

-- А все таки она не была бы такъ счастлива, и мужъ у нея былъ бы не такой любезный, не будь меня, замѣтила Клеменси, облокотясь на столъ и глядя назадъ на свѣчу:-- впрочемъ, я увѣрена, что это случилось само собою, а я тутъ ничего. Не такъ ли, Бритнъ?

-- Конечно, не будь васъ, такъ оно было бы не то, отвѣчалъ Бритнъ, дошедши до того момента наслажденія трубкою, когда курящій только чуть чуть рѣшается раскрывать ротъ для рѣчи и, покоясь въ сладкой нѣгѣ на креслахъ, обращаетъ на собесѣдника только одни глаза, и то очень неохотно и неопредѣленно. -- О, я вамъ обязавъ очень многимъ, Клемъ, вы это знаете.

-- Это очень любезно съ вашей стороны, возразила Клеменси.

И въ тоже время, обративши мысли и взоръ на сальную свѣчу и внезапно вспомнивши о цѣлительныхъ свойствахъ сала, она щедро принялась намазывать имъ свой лѣвый локоть.

-- Вотъ видите ли, продолжалъ Бритнъ глубокомысленнымъ тономъ мудреца: -- я въ свое время изучилъ многое; у меня всегда было стремленіе къ изученію; я прочелъ много книгъ о хорошей и о худой сторонѣ вещей, потому-что въ молодости я шелъ по литературной части.

-- Въ самомъ дѣлѣ! воскликнула Клеменси въ удивленіи.

-- Да, продолжалъ Бритнъ: -- я года два прятался за книжными полками, всегда готовый выскочить, если кто нибудь подтибритъ книгу; а потомъ я служилъ разсыльнымъ у корсетницы швеи и разносилъ въ Клеевчатыхъ коробкахъ обманъ и обольщеніе, -- это ожесточило мое сердце и разрушило во мнѣ вѣру въ людей; потомъ я наслушался разныхъ разностей здѣсь у доктора, -- это очерствило мое сердце еще больше; и на конецъ концовъ, я разсудилъ, что вѣрнѣйшее средство оживить его и лучшій спутникъ въ жизни -- терка.

Клеменси хотѣла было прибавить и свою мысль, но онъ предупредилъ ее.

-- Въ союзѣ съ наперсткомъ, прибавилъ онъ глубокомысленно.

-- Дѣлай для другихъ то, что.... и пр.... вы знаете, прибавила Клеменси и въ восторгѣ отъ признанія сложивши руки и натирая слегка локти. -- Какое короткое правило, не правда ли?

-- Не знаю, сказалъ Бритнъ, можно ли это считать за хорошую философію. -- У меня есть на счетъ этого кое какія сомнѣнія, но за то опять это правило очень удобно и избавляетъ отъ многихъ непріятностей, чего не дѣлаетъ иногда настоящая философія.

-- А вспомните, какой вы были прежде! сказала Клеменси.

-- Да, замѣтилъ Бритнъ: -- и всего необыкновеннѣе, Клемми, то, что я перемѣнился черезъ васъ. Вотъ что странно: черезъ васъ! А я думаю, что у васъ въ головѣ нѣтъ и половины идеи.

Клеменси нисколько не обижаясь, покачала головою, засмѣялась, почесала локти и объявила, что и сама такъ думаетъ.

-- Я почти въ этомъ увѣренъ, сказалъ Бритнъ.

-- Вы правы, правы, отвѣчала Клеменси. -- Я не имѣю претензій на идеи. На что мнѣ онѣ?

Бенджаминъ вынулъ изо рта трубку и началъ смѣяться, пока слезы не потекли у него во лицу.

-- Что вы за простота, Клемми! сказалъ онъ, покачивая головою и отирая слезы въ полномъ удовольствіи отъ своей шутки. Клеменси и нe думала противорѣчить: глядя на него, она тоже захохотала отъ всей души.

-- Нельзя не любить васъ, Клемъ, сказалъ Бритнъ: -- вы въ своемъ родѣ прекрасное созданіе: дайте вашу руку. Что бы ни случилось, я никогда васъ не забуду, никогда не перестану быть вашимъ другомъ.

-- Въ самомъ дѣлѣ? воскликнула Клеменси.-- Это отъ васъ очень мило.

-- Да, да, я вашъ заступникъ, сказалъ Бритнъ, отдавая ей трубку, чтобы она выбила табакъ. -- Постойте! что это за странный шумъ?

-- Шумъ? повторила Клеменси.

-- Чьи-то шаги снаружи. Точно какъ будто кто-то спрыгнулъ съ ограды на землю, замѣтилъ Бритнъ. Что, тамъ на верху всѣ уже легли?

-- Теперь уже легли, отвѣчала она.

-- Вы ничего не слышали?

-- Ничего.

Оба стали прислушиваться: все было тихо.

-- Знаете ли что, сказалъ Бритнъ, снимая фонарь: -- обойду-ка я домъ, -- оно вѣрнѣе. Отомкните дверь, покамѣстъ я засвѣчу фонарь, Клемми.

Клеменси поспѣшила отворить дверь, но замѣтила ему, что онъ проходятся попусту, что все это ему почудилось, и такъ далѣе. Бритнъ отвѣчалъ, что очень можетъ статься, во все таки вышелъ, вооруженный кочергой, и началъ свѣтить фонаремъ во всѣ стороны, вблизь и вдаль.

-- Все тихо, какъ на кладбищѣ, сказала Клеменси, глядя ему вслѣдъ, -- и почти также страшно.

Оглянувшись назадъ въ кухню, она вскрикнула отъ ужаса: передъ ней мелькнула какая-то тѣнь. -- Что это? закричала она.

-- Тс! тихо произнесла Мери дрожащимъ голосомъ. -- Ты всегда меня любила, не правда ли?

-- Любила ли я васъ! какое тутъ сомнѣніе!

-- Знаю. И я могу тебѣ довѣриться, не правда ли? теперь мнѣ некому довѣриться, кромѣ тебя.

-- Конечно, добродушно отвѣчала Клеменси.

-- Тамъ ждетъ меня кто-то, сказала Мери, указывая на дверь. Я должна съ нимъ видѣться и переговорить сегодня же. -- Мейкль Уарденъ! ради Бога, удалитесь! Не теперь еще!

Клеменси изумилась и смутилась, взглянувши по направленію глазъ говорившей: въ дверяхъ виднѣлась чья-то темная фигура.

-- Васъ каждую минуту могутъ открыть, сказала Мери. -- Теперь еще не время! Спрячьтесь гдѣ нибудь и обождите, если можете. Я сейчасъ приду.

Онъ поклонился ей рукою и удалился.

-- Не ложись спать, Клеменси. Дождись меня здѣсь! сказала Мери поспѣшно. Я почти цѣлый часъ искала поговорить съ тобой. О, не измѣни мнѣ!

Крѣпко схвативши дрожащую руку Клеменси и прижавши ее къ груди, -- выразительный жестъ страстной мольбы, краснорѣчивѣе всякихъ словъ, -- Мери вышла, увидѣвши свѣтъ отъ возвращающагося фонаря.

-- Все благополучно: никого нѣтъ. Почудилось, должно быть, сказалъ Бритнъ, задвигая и замыкая дверь. -- Вотъ что значитъ, у кого пылкое воображеніе! Ну! это что?

Клеменси не могла скрыть слѣдовъ своего удивленія и участія: она сидѣла на стулѣ, блѣдная, дрожа всѣмъ тѣломъ.

-- Что такое! повторила она, судорожно дергая руками и локтями и посматривая на все, кромѣ Бритна. -- Какъ это отъ васъ хорошо, Бритнъ! Напугали досмерти шумомъ, да фонаремъ, да Богъ знаетъ чѣмъ, ушли, да еще спрашиваете: что такое?

-- Если фонарь пугаетъ васъ досмерти, Клемми, сказалъ Бритнъ, спокойно задувая и вѣшая его на мѣсто: -- такъ отъ этого видѣнія избавиться легко. Но вѣдь вы, кажется, не трусливаго десятка, сказалъ онъ, наблюдая ее пристально: -- и не испугались, когда что-то зашумѣло и я засвѣтилъ фонарь. Чтоже вамъ забрело въ голову? Ужь не идея ли какая нибудь, а?

Но Клеменси пожелала ему покойной ночи и начала суетиться, давая тѣмъ знать, что намѣрена немедленно лечь спать; Бритнъ, сдѣлавши оригинальное замѣчаніе, что никто не пойметъ женскихъ причудъ, пожелалъ и ей спокойной ночи, взялъ свѣчу и лѣниво побрелъ спать.

Когда все утихло, Мери возвратилась.

-- Отвори двери, сказала она: -- и не отходи отъ меня, покамѣстъ я буду говорить съ нимъ.

Какъ ни робки были ея манеры, въ нихъ все таки было что-то рѣшительное, и Клеменси не въ силахъ была противиться. Она тихонько отодвинула задвижку; но, не поворачивая еще ключа, оглянулась на дѣвушку, готовую выйти, когда она отворитъ дверь.

Мери не отвернулась и не потупила глазъ; она смотрѣла на нее съ лицомъ, сіяющимъ молодостію и красотою. Простое чувство говорило Клеменси, какъ ничтожна преграда между счастливымъ отеческимъ кровомъ, честною любовью дѣвушки -- и отчаяньемъ семейства, потерею драгоцѣннаго перла его; эта мысль пронзила ея любящее сердце и переполнила его печалью и состраданіемъ, такъ что она зарыдала и бросилась на шею Мери.

-- Я знаю не много, сказала она: -- очень не много; но я знаю, что этого не должно быть. Подумайте, что вы дѣлаете!

-- Я думала уже объ этомъ не разъ, ласково отвѣчала Мери.

-- Обдумайте еще разъ. Отложите до завтра.

Мери покачала головою.

-- Ради Альфреда, сказала Клеменси съ неподдѣльною торжественностью: -- ради того, кого вы любили когда-то такъ сильно!

Мери закрыла лицо руками и повторила:-- "когда-то!" какъ будто сердце у нея разорвалось на двое.

-- Пошлите меня, продолжала Клеменси, уговаривая ее.-- Я скажу ему все, что прикажете. Не переходите сегодня за порогъ. Я увѣрена, что изъ этого не выйдетъ ничего хорошаго. О! въ недобрый часъ принесло сюда мистера Уардена! Вспомните вашего добраго отца, вашу сестрицу!

-- Я все обдумала, сказала Мери, быстро подымая голову.-- Ты не знаешь, въ чемъ дѣло, ты не знаешь. Я должна съ нимъ переговорятъ. Слова твои доказываютъ, что ты лучшій, вѣрнѣйшій въ мірѣ другъ, -- но я должна сдѣлать этотъ шагъ. Хочешь ты итти со мною, Клеменси, спросила она, цалуя ее:-- или итти мнѣ одной?

Опечаленная и изумленная Клеменси повернула ключъ и отворила дверь. Мери быстро шагнула въ мрачную, таинственную ночь за порогомъ, держа Клеменси за руку.

Тамъ, въ темнотѣ, онъ подошелъ къ Мери, и они разговаривали долго и съ жаромъ; рука, крѣпко державшая руку Клеменси, то дрожала, то холодѣла, какъ ледъ, то судорожно сжималась, безсознательно передавая чувства, волновавшія Meри въ продолженіи разговора. Онѣ воротились; онъ проводилъ ихъ до дверей; остановившись здѣсь на минуту, онъ схватилъ другую ея руку, прижалъ къ губамъ и потомъ тихо удалился.

Дверь снова была задвинута и замкнута, и Мери снова очутилась подъ родимымъ кровомъ. Какъ ни была она молода, она не склонилась подъ тяжестью внесенной сюда тайны; напротивъ того, на лицѣ ея сіяло сквозь слезы то же выраженіе, которому я не могъ вами названія.

Она жарко благодарила своего скромнаго друга -- Клеменси, и увѣряла ее въ безусловной къ ней довѣренности. Благополучно добравшись до своей комнаты, она упала на колѣни, и -- могла молиться, съ бременемъ такой тайны на сердцѣ! могла встать отъ молитвы, спокойная и ясная, наклониться надъ спящею сестрою, посмотрѣть ей въ лицо и улыбнуться, хоть и грустною улыбкой! могла поцаловать ее въ лобъ и прошептать, что Грація всегда была для нея матерью и всегда любила ее, какъ дочь! Она могла, легши въ постель, взять спящую руку сестры и положить ее себѣ около шеи, -- эту руку, которая и во снѣ, казалось, готова защищать и ласкать ее! -- могла проговорить надъ полуоткрытыми губами Граціи: -- господь съ тобой! могла, наконецъ, заснуть! Но во снѣ она вскрикнула своимъ невиннымъ и трогательнымъ голосомъ, что она совершенно одна, что всѣ ее забыли.

Мѣсяцъ проходитъ скоро, какъ бы онъ ни тянулся. Мѣсяцъ съ этой ночи до пріѣзда Альфреда пролетѣлъ быстро и исчезъ, какъ дымъ.

Насталъ день, назначенный для пріѣзда, бурный, зимній день, отъ котораго старый домъ пошатывался, какъ будто вздрагивая отъ холода; такой день, когда дома вдвое живѣе чувствуешь, что дома, когда сидишь у камина съ особеннымъ наслажденіемъ, и на лицахъ вокругъ огонька ярче играетъ румянецъ, и собесѣдники тѣснѣе сдвигаются въ кружокъ, какъ будто заключая союзъ противъ разъяренныхъ, ревущихъ на дворѣ стихій, -- бурный, зимній день, который такъ располагаетъ къ веселью за запертыми ставнями и опущенными сторами, къ музыкѣ, смѣху, танцамъ и веселому пиру!

И все это докторъ припасъ къ встрѣчѣ Альфреда. Извѣстно было, что онъ пріѣдетъ не раньше ночи; и докторъ говорилъ: у насъ, чтобы и ночь засвѣтила ему навстрѣчу! Онъ долженъ найти здѣсь всѣхъ старыхъ друзей -- чтобы всѣ были на лицо!

Итакъ, пригласили гостей, наняли музыкантовъ, раскрыли столы, приготовили полы для дѣятельныхъ вотъ, заготовили кучу провизіи разнаго сорта. Это случилось о святкахъ, и такъ какъ Альфредъ давно не видѣлъ англійскаго терну съ густою зеленью, танцовальную залу убрали его гирландами, и красныя ягоды, горя въ зелени листовъ, готовы были, казалось, встрѣтить его родимымъ привѣтомъ.

Всѣ были жъ хлопотахъ цѣлый день во больше всѣхъ Грація, душа всѣхъ приготовленій, распоряжавшаяся всюду безъ шума. Въ этотъ день, также какъ и въ продолженіи всего мѣсяца, Клеменси часто поглядывала на Мери съ безпокойствомъ, почти со страховъ. Она замѣтила, что Мери блѣднѣе обыкновеннаго, но спокойное выраженіе лица придавало ей еще болѣе красоты.

Ввечеру, когда она одѣлась, Грація съ гордостію надѣла на все вѣнокъ изъ искуственныхъ любимыхъ цвѣтовъ Альфреда; прежнее задумчивое, почти печальное выраженіе съ новою силою проглянуло на лицѣ Мери, но въ немъ все-таки виднѣлось высокое одушевленіе.

-- Слѣдующій разъ я надѣну на тебя свадебный вѣнокъ, сказала Грація: -- или я плохая отгадчица будущаго.

Мери разсмѣялась и обняла сестру.

-- Одну минуту, Грація. Не уходи еще. Ты увѣрена, что мнѣ ничего больше не нужно?

Но она заботилась не о туалетѣ. Ее занимало лицо сестры, и она съ нѣжностью устремила на все свой взоръ.

-- Mое искусство не можетъ итти дальше, сказала Грація: -- и не возвыситъ твоей красоты.-- Ты никогда еще не была такъ хороша.

-- Я никогда не была такъ счастлива, отвѣчала Мери.

-- И впереди ждетъ тебя счастье еще больше, сказала Грація.-- Въ друговъ домѣ, гдѣ будетъ весело и свѣтло, какъ здѣсь теперь, скоро заживетъ Альфредъ съ молодою женою.

Мери опять улыбнулась.

-- Какъ счастливъ этотъ день въ твоемъ воображеніи, Грація! это видно по твоимъ глазамъ. Я знаю, что въ немъ будетъ обитать счастье, и какъ рада я, что знаю это навѣрное.

-- Ну, что? все ли готово? спросилъ докторъ, суетливо вбѣгая въ комнату.-- Альфредъ не можетъ пріѣхать рано: часовъ въ одиннадцать или около того, и намъ есть когда развеселиться. Онъ долженъ застать праздникъ въ полномъ разгарѣ. Разложи въ каминѣ огонь, Бритнъ. Свѣтъ безсмыслица, Мери; вѣрность въ любви и все остальное, -- все вздоръ; но такъ и быть! подурачимся вмѣстѣ со всѣми и встрѣтимъ вашего вѣрнаго любовника, какъ сумасшедшіе! Право, у меня у самого закружилась, кажется, голова, сказалъ докторъ, съ гордостью глядя на своихъ дочерей: -- мнѣ все кажется, что я отецъ двухъ хорошенькихъ дѣвушекъ.

-- И если одна изъ нихъ огорчила или огорчитъ, огорчитъ васъ когда нибудь, милый папенька, простите ее, сказала Мери: -- простите ее теперь, когда сердце у нея такъ полно. Скажите, что вы прощаете ее, что вы простите ее, что она никогда не лишится любви вашей, и.... и остального она не договорила, припавши лицомъ къ плечу старика.

-- Полно, полно! ласково сказалъ докторъ.-- Простить! Что мнѣ прощать? Эхъ, если эти вѣрные любовники возвращаются только тревожить насъ, такъ лучше держать ихъ въ отдаленіи, выслать нарочнаго задержать ихъ на дорогѣ, не давать имъ въ сутки дѣлать больше двухъ миль, -- покамѣстъ мы не приготовимся, какъ слѣдуетъ, къ встрѣчѣ. Поцалуй меня, Мери! Простить! что ты за глупенькое дитя! Если бы ты разсердила меня разъ пятьдесятъ на день, такъ я простилъ бы тебѣ все, кромѣ подобной просьбы. Поцалуй же меня! Вотъ такъ! Въ прошедшемъ и будущемъ -- счетъ между вами чистъ. Подложить сюда дровъ! Иди вы хотите заморозить гостей въ этакую декабрьскую ночку! Лѣтъ, у насъ чтобъ было свѣтло, тепло и весело, или я не прощу кое-кому изъ васъ!

Такъ весело распоряжался докторъ. Затопили каминъ, зажгли свѣчи, пріѣхали гости, раздался живой говоръ и по всему дому разлилось что-то веселое и праздничное.

Гости наѣзжали все больше и больше. Свѣтлые взоры обращались къ Мери; улыбающіяся уста поздравляли ее съ возвращеніемъ жениха; мудрыя матушки, съ вѣерами въ рукахъ, изъявляли надежду, что она окажется не слишкомъ молода и непостоянна для тихой семейной жизни; пылкіе отцы впали въ опалу за неумѣренныя похвалы ея красотѣ; дочери завидовали ей; сыновья завидовали ему; безчисленныя четы любовниковъ наловили въ мутной водѣ рыбы; всѣ были заинтересованы, одушевлены, всѣ чего-то ждали.

Мистеръ и мистриссъ Краггсъ вошли подъ ручку; но мистриссъ Снитчей явилась одна.

-- А онъ что же? спросилъ ее докторъ.

Перо райской птицы на тюрбанѣ мистриссъ Снитчей задрожало, какъ будто птица ожила, когда она отвѣтила, что это, конечно, извѣстно мистеру Краггсу, потому что ей вѣдь никогда ничего не говорятъ.

-- Эта несносная контора! сказала мистриссъ Краггсъ.

-- Хоть бы когда нибудь сгорѣла! подхватила мистриссъ Снитчей.

-- Онъ... онъ.... его задержало небольшое дѣльцо, отвѣчалъ Краггсъ, безпокойно поглядывая вокругъ.

-- Да, дѣльцо. Пожалуйста, ужь лучше не говорите! сказала мистриссъ Снитчей.

-- Знаемъ мы, что это за дѣльцо, прибавила мистриссъ Краггсъ.

Но онѣ этого не знали, и отъ этого-то, можетъ быть, такъ неистово задрожало перо райской птицы, и привѣски у серегъ мистриссъ Краггсъ зазвенѣли, какъ колокольчики.

-- Я удивляюсь, что вы могли отлучиться, мистеръ Краггсъ, сказала его жена.

-- Мистеръ Краггсъ счастливъ, я въ этомъ увѣрена, замѣтила мистриссъ Снитчей.

-- Эта контора поглощаетъ у нихъ все время, продолжала мистриссъ Краггсъ.

-- Дѣловому человѣку вовсе не слѣдовало бы жениться, сказала мистриссъ Снитчей.

И мистриссъ Снитчей подумала: я вижу насквозь этого Краггса, -- онъ это самъ знаетъ. А мистриссъ Краггсъ замѣтила мужу, что "Снитчеи" надуваютъ его за глазами, и что онъ это самъ увидитъ, да поздно.

Впрочемъ, мистеръ Краггсъ немного обращалъ вниманія на эти замѣчанія. Онъ все съ безпокойствомъ посматривалъ вокругъ, пока не увидѣлъ Грацію, къ которой тотчасъ же и подошелъ.

-- Здраствуйте, миссъ, сказалъ онъ. Вы сегодня чудо какъ хороши. А ваша... миссъ... ваша сестрица, миссъ Мери? она....

-- Слава Богу здорова, мистеръ Краггсъ.

-- Да-съ.... я.... она здѣсь? спросилъ Краггсъ.

-- Здѣсь ли! Вотъ она; развѣ вы не видите? собирается танцовать, отвѣчала Грація.

Краггсъ надѣлъ очки, чтобы лучше разсмотрѣть: посмотрѣлъ на все нѣсколько минутъ, потомъ кашлянулъ, вложилъ очки съ довольнымъ видомъ въ футляръ и спряталъ ихъ въ карманъ.

Музыка заиграла и танцы начались. Огонь затрещалъ и засверкалъ, вспыхивая и припадая, какъ будто и онъ не хочетъ отстать отъ танцующихъ. Иногда онъ начиналъ ворчать, какъ будто подтягиваетъ музыкѣ. Иногда сверкалъ и сіялъ, какъ будто онъ глазъ этой старой комнаты, и помаргивалъ, какъ опытный дѣдушка, который самъ былъ молодъ, на молодыя четы, шопотомъ бесѣдующія по уголкамъ. Иногда онъ играхъ съ вѣтвями терну, пробѣгахъ по листьямъ дрожащимъ лучомъ, -- и листья, казалось, колеблются, какъ будто они опять на вольномъ пирѣ среди холодной ночи. Иногда веселость его переходила всѣ границы, и онъ съ громкимъ залпомъ бросалъ въ комнату среди мелькающихъ ногъ горсть маленькихъ искръ и завивался и прыгалъ отъ радости въ своемъ просторномъ каминѣ, какъ сумасшедшій.

Кончался второй танецъ, когда мистеръ Снитчей тронулъ за руку своего товарища, смотрѣвшаго на танцы.

Краггсъ вздрогнулъ, какъ будто передъ нимъ явилось привидѣніе.

-- Уѣхалъ? спросилъ онъ.

-- Тише! отвѣчалъ Снитчей. Онъ пробылъ со мною часа три, больше. Онъ входилъ во всѣ мелочи, разсмотрѣлъ всѣ наши распоряженія по его имѣнію. Онъ -- гм!

Танецъ кончился. Мери проходила въ это время какъ разъ мимо него. Она не замтѣтила ни его, ни его товарища; она смотрѣла вдаль, на сестру и, медленно пробираясь сквозь толпу, скрылась изъ виду.

-- Вы видите, все благополучно, сказалъ Краггсъ. Онъ вѣроятно не упоминалъ объ этомъ больше?

-- Ни полусловомъ.

-- И онъ точно уѣхалъ? на вѣрно?

-- Онъ сдержитъ свое слово. Онъ спустится по рѣкѣ съ отливомъ въ этой орѣховой скорлупѣ, своей шлюпкѣ, и еще ночью будетъ въ открытомъ морѣ; вѣтеръ попутный, -- отчаянная голова! Нигдѣ нѣтъ такой пустынной дороги. Это дѣло рѣшено. Теперь отливъ начинается часовъ въ одиннадцать, говоритъ онъ. Слава Богу, что это дѣло кончено.

Снитчей отеръ лобъ, вспотѣвшій и озабоченный.

-- А что вы думаете, сказалъ Краггсъ: -- на счетъ....

-- Тс! прервалъ его осторожный товарищъ, глядя прямо впередъ.-- Я понимаю. Не называйте никого по имени и не показывайте виду, что мы говоримъ о секретахъ. Не знаю, право, что тутъ думать, и сказать вамъ правду, такъ по мнѣ теперь все равно. Слава Богу, что такъ. Я думаю, самолюбіе обмануло его. Можетъ быть, миссъ пококетничала немножко, -- обстоятельства наводятъ на эту мысль. Альфредъ ещё не пріѣхалъ?

-- Нѣтъ еще, отвѣчалъ Краггсъ.-- Его ждутъ каждую минуту.

-- Хорошо. -- Снитчей опять отеръ лобъ. -- Слава Богу, что все это такъ кончилось. Я еще никогда не былъ такъ растревоженъ, съ тѣхъ поръ, какъ мы съ вами занимаемся вмѣстѣ. Зато теперь, мистеръ Краггсъ, я намѣренъ провести вечерокъ въ свое удовольствіе.

Мистриссъ Краггсъ и мистриссъ Снитчей подошли въ то самое время, какъ онъ высказалъ это намѣреніе. Райская птица была въ страшномъ волненіи, и колокольчики звонили очень громко.

-- Всѣ только объ этомъ и толкуютъ, мистеръ Снитчей, сказала жена его. -- Надѣюсь, контора очень довольна?

-- Чѣмъ, душа моя? спросилъ Снитчей.

-- Тѣмъ, что выставили беззащитную женщину на общее посмѣяніе, возразила жена. -- Это совершенно въ духѣ конторы, да.

-- Право, прибавила мистриссъ Краггсъ: -- я такъ давно привыкла соединять въ умѣ контору со всѣмъ, что противно домашней жизни, что рада узнать въ немъ открытаго врага моего покоя. По крайней мѣрѣ, въ этомъ призваніи есть что-то благородное.

-- Душа моя, возразилъ Краггсъ: -- твои доброе мнѣніе неоцѣненно, только я никогда не признавался, что контора врагъ вашего покоя.

-- Нѣтъ, отвѣчала жена, затрезвонившій въ колокольчики: -- конечно, нѣтъ. Вы были бы недостойны конторы, если бы у васъ достало на это прямодушія.

-- А что касается до отлучки моей сегодня ввечеру, сказалъ Снитчей, подавая женѣ руку:-- такъ я увѣренъ, что потеря съ моей стороны; мистеръ Краггсъ знаетъ....

Мистриссъ Снитчей прервала объясненіе, утащивши мужа въ другой конецъ; тамъ она просила его "посмотрѣть на этого человѣка, оказать ей милость, посмотрѣть на него".

-- На какого человѣка, душа моя? спросилъ Снитчей.

-- На вашего избраннаго, на товарища вашей жизни; я вамъ не товарищъ, мистеръ Снитчей.

-- Ты ошибаешься, душа моя, сказалъ Снитчей. -- Нѣтъ, нѣтъ, я вамъ не товарищъ, возразила мистриссъ Снитчей съ торжественною улыбкою. -- Я знаю свое мѣсто. Взгляните на вашего товарища, мистеръ Снитчей, на вашего оракула, на хранителя вашихъ тайнъ, на вашу довѣренную особу, -- словомъ, на другого себя.

Привычка соединять въ понятіи себя съ Краггсомъ заставила Снитчея взглянуть въ ту сторону, гдѣ стоялъ его товарищъ. -- Если вы можете смотрѣть ему сегодня въ глаза, сказала мистриссъ Снитчей -- и не видите, что вы обмануты, что вы жертва его козней, что вы пресмыкаетесь предъ его волею, по какому-то неизъяснимому обаянію, отъ котораго не могутъ остеречь васъ мои слова, -- такъ я могу сказать только одно: вы мнѣ жалки!

Мистриссъ Краггсъ, между тѣмъ, ораторствовала противъ Снитчея.

-- Возможно ли, говорила она Краггсу:-- чтобы вы были до такой степени ослѣплены на счотъ вашихъ Снитчеевъ и не понимали своего положенія? Не вздумаете ли вы утверждать, что видѣли, какъ ваши Снитчеи вошли въ комнату и не замѣтили въ нихъ, въ туже минуту, ясно, какъ день, скрытность, злоумышленіе и измѣну? Не вздумаете ли вы отрицать, что когда онъ отиралъ лобъ и изкоса поглядывалъ во всѣ стороны, на совѣсти вашего безцѣннаго Снитчея (если у него есть совѣсть) было что-то такое, что боится свѣта? Кто, кромѣ вашего Снитчея, прокрался бы на праздникъ, какъ ночной воръ. (Замѣтимъ мимоходомъ, что это замѣчаніе не совсѣмъ ладило съ фактомъ: Снитчей вошелъ очень просто и явно, въ открытую дверь.) Не станете ли вы завтра въ полдень (тогда было около полуночи) утверждать, что ваши Снитчеи могутъ быть оправданы во всѣхъ отношеніяхъ, наперекоръ всѣмъ фактамъ, разсудку и опыту?

Ни Снитчей, ни Краггсъ не покусились попробовать остановитъ этотъ потокъ краснорѣчія, но удовольствовались мирно плыть на теченіемъ, пока волны не улягутся сами собою, что и случилось почти во одно время съ общимъ движеніемъ передъ началомъ контраданса. Мистеръ Снитчей ангажировалъ мистриссъ Краггсъ, а Краггсъ ловко подошелъ попросить мистриссъ Снитчей. Послѣ нѣсколькихъ фразъ, какъ напр. "отъ-чего вы не попросите кого нибудь другого?" или: "вы вѣрно будете рады, если я откажусь," или: "удивляюсь, какъ вы можете танцовать внѣ конторы" (на этотъ разъ это было сказано въ шутку), -- обѣ леди согласились и стали на свои мѣста.

У нихъ уже давно было такъ заведено; за обѣдомъ и за ужиномъ они дѣлились попарно: они были задушевные друзья и жили совершенно на пріятельской ногѣ. Обѣ леди сознавались, можетъ быть, втайнѣ, что лукавство Краггса и двуличность Снитчея существуютъ только въ ихъ воображеніи; и можетъ быть, онѣ нарочно изобрѣли для себя это средство хотъ какъ нибудь вмѣшиваться въ дѣла мужей. Вѣрно то, что каждая изъ нихъ исполнила свое призваніе ревностно и неусыпно, не хуже своего мужа, и была увѣрена въ тонъ, что "Компанія" не можетъ пріобрѣсти успѣха и уваженія безъ ея похвальныхъ усилій.

Но вотъ райская птица запорхала по залѣ; колокольчики загремѣли и зазвенѣли; румяное лицо доктора завертѣлось въ толпѣ, какъ лакированный волчокъ; тощій Краггсъ началъ сомнѣваться, "легче ли", какъ все прочее, стало нынче протанцовать контрадансъ; а мистеръ Снитчей вытанцовывалъ, съ прыжками и антраша, за "Себя и Краггса" и еще за полдюжину другахъ.

Огонь оживился отъ свѣжаго вѣтра, поднятаго танцомъ, и запылалъ ярче и выше. Онъ былъ геніемъ залы и присутствовалъ повсюду. Онъ свѣтлѣлъ въ глазахъ гостей, сверкалъ въ брильянтахъ на снѣжныхъ шеяхъ дѣвицъ, игралъ около ихъ ушей, какъ будто что-то имъ нашептывая, обливалъ ихъ станъ, разсыпался розами у нихъ подъ ногами, горѣлъ на потолкѣ и возвышалъ отраженіемъ ихъ красоту, зажегъ цѣлую иллюминацію въ колокольчикахъ мистрисъ Краггсъ.

Музыка играла все громче и громче, танецъ становился все живѣе и живѣе, и вѣтеръ въ комнатѣ зашевелилъ и зашумѣлъ листьями и ягодами на стѣнахъ, какъ часто случалось съ ними на деревѣ; онъ несся по комнатѣ, какъ будто невидимый рой духовъ вьется и мчится по слѣдамъ живыхъ людей. Докторъ завертѣлся такъ, что нельзя было разобрать ни одной черты лица его; по залѣ запорхала, казалось, цѣлая дюжина райскихъ птицъ, и трезвонятъ тысяча колокольчиковъ; платья заволновались, какъ парусы цѣлаго флота во время бури.... вдругъ музыка умолкла и танецъ кончился.

Разгорѣвшись и запыхавшись. докторъ еще нетерпѣливѣе ждалъ Альфреда.

-- Что, не видно ли чего нибудь, Бритнъ? Не слышно ли?

-- На дворѣ такъ темно, что ничего вдали не видно, сэръ. И шумъ въ домѣ такой, что ничего не слышно.

-- Тѣмъ лучше, -- встрѣча веселѣе! Который часъ?

-- Ровно полночь, сэръ. Онъ скоро долженъ быть здѣсь.

-- Подложи дровъ въ каминъ, сказалъ докторъ. -- Пусть еще издали увидитъ привѣтвый огонекъ сквозь темноту ночи.

Онъ увидѣлъ его, -- да! онъ замѣтилъ огонь изъ экипажа, при поворотѣ у старой церкви. Онъ узналъ, откуда онъ свѣтитъ. Онъ увидѣлъ зимнія вѣтви старыхъ деревъ между собою и свѣтомъ. Онъ вспомнилъ, что одно изъ этихъ деревъ мелодически шумитъ лѣтомъ подъ окномъ Мери.

Слезы показались у него на глазахъ. Сердце его билось такъ сильно, что онъ едва могъ выносить свое счастіе. Сколько разъ думалъ онъ объ этой минутѣ, рисовалъ ее въ воображеніи со всѣми возможными подробностями, боялся, что она никогда не настанетъ, ждалъ и томился, -- вдали отъ Мери.

Опять свѣтъ! Какъ ярко онъ сверкнулъ! его засвѣтили въ ожиданія гостя, чтобы заставить его спѣшить домой! Альфредъ сдѣлалъ привѣтствіе рукой, махнулъ шляпой и громко крикнулъ, какъ будто этотъ свѣтъ -- они, какъ будто они могутъ видѣть и слышать его, торжественно ѣдущаго къ нимъ по слякоти.

-- Стой! -- Онъ зналъ доктора и догадался, что онъ затѣялъ. Докторъ не хотѣлъ, чтобы пріѣздъ его былъ для нихъ сюрпризомъ, но Альфредъ все таки могъ явиться невзначай, прошедши до дому пѣшкомъ. Если садовыя ворота отворены, такъ можно пройти; а если и заперты, такъ онъ по старинному опыту звалъ, какъ легко перелѣзть черезъ ограду. Онъ въ минуту очутился между ними.

Онъ вышелъ изъ экипажа и сказалъ кучеру (не безъ усилія: такъ онъ былъ взволнованъ), чтобы онъ остановился на нѣсколько минутъ, а потомъ тронулся бы шажкомъ; самъ же онъ побѣжалъ во всю прыть, не могъ открыть ворота, влѣзъ на ограду, спрыгнулъ въ садъ и остановился перевести духъ.

Деревья были покрыты инеемъ, которыя на вѣтвяхъ сверкалъ блеклыми гирляндами, озаренный слабымъ свѣтомъ мѣсяца въ облакахъ. Мертвые листья хрустѣли у него подъ ногами, когда онъ тихонько шелъ къ дому. Унылая зимняя ночь разстилалась по землѣ и небу; но изъ оконъ привѣтливо свѣтилъ ему на встрѣчу алый огонекъ, мелькали фигуры, и людской говоръ привѣтствовалъ его слухъ.

Онъ старался, подходя все ближе, разслушать въ общемъ говорѣ ея голосъ и почти вѣрилъ, что различаетъ его. Онъ дошелъ уже почти до дверей, какъ вдругъ двери распахнулись и кто-то выбѣжалъ прямо ему на встрѣчу, -- но въ ту же минуту отскочилъ назадъ и вскрикнулъ, сдерживая голосъ.

-- Клеменси, сказалъ онъ: -- развѣ вы меня не знаете?

-- Не входите, отвѣчала она, оттѣсняя его назадъ. -- воротитесь. Не спрашивайте: зачѣмъ? Не входите.

-- Да что такое? спросилъ онъ.

-- Не знаю. Боюсь и подумать. Уйдите. Слушайте!

Въ домѣ внезапно поднялся шумъ. Она закрыла уши руками. Раздался дикій вопль, отъ котораго не могли защитить никакія руки, и Грація, съ разстроеннымъ видомъ, выбѣжала изъ дверей.

-- Грація! воскликнулъ Aльфредъ, обнимая ее.-- Что такое? Умерла она?

Она освободилась изъ его рукъ, взглянула ему въ лицо -- и упала у ногъ его.

Вслѣдъ за тѣмъ изъ дома потянулась толпа разныхъ лицъ, между ними и докторъ, съ бумагою въ рукѣ.

-- Что такое? кричалъ Альфредъ, стоя на колѣняхъ возлѣ безчувственной дѣвушки. Онъ рвалъ на себѣ волосы и перебѣгалъ дикими глазами съ лица на лицо. -- Неужли никто не хочетъ взглянуть на меня? никто не хочетъ заговорить со мной? Неужли никто меня не узнаетъ? никто не скажетъ, что такое случилось?

Въ толпѣ послышался говоръ.

-- Она бѣжала.

-- Бѣжала! повторилъ онъ.

-- Бѣжала, мой милый Альфредъ! произнесъ докторъ убитымъ голосомъ, закрывши лицо руками: -- бѣжала изъ отцовскаго дома. Она пишетъ, что сдѣлала свои невинный и безукоризненный выборъ, проситъ простить ее, не забывать ее, -- она бѣжала!

-- Съ кѣмъ? куда?

Онъ вскочилъ, готовый, казалось, броситься въ погоню; но когда всѣ посторонились, чтобы дать ему дорогу, онъ дико посмотрѣлъ на окружавшихъ, зашатался и палъ опять на колѣни, сжавши холодную руку Граціи.

Въ общемъ смятеніи всѣ бѣгали взадъ и впередъ, суетились, кричали безъ цѣли и намѣренія. Одни бросились по разнымъ дорогамъ, другіе вскочили на лошадей, третьи засвѣтили огонь, четвертые толковали между собою, что нѣтъ никакого слѣда и искать напрасно. Нѣкоторые съ любовью подошли къ Альфреду, стараясь его утѣшить; другіе замѣтили ему, что Грацію надо внести въ домъ, и что онъ мѣшаетъ. Онъ ничего не слышалъ и не двигался съ мѣста.

Снѣгъ падалъ густыми хлопьями. Альфредъ поднялъ на минуту голову и подумалъ: какъ кстати этотъ бѣлый пепелъ! онъ застилаетъ мои надежды и несчастіе. Онъ посмотрѣлъ вокругъ на бѣлую равнину и подумалъ: какъ быстро исчезнутъ слѣды отъ ногъ Мери, и снѣгъ засыплетъ и это воспоминаніе! Но онъ не чувствовалъ холода и не трогался съ мѣста.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.


Міръ постарѣлъ шестью гадами послѣ этой ночи пріѣзда. Былъ теплый осенній день. Шелъ проливной дождь. Вдругъ солнце глянуло изъ за тучь, и старое поле битвы весело и ярко засверкало зеленою равниною, блеснуло радостнымъ привѣтомъ, какъ будто зажгли веселый маякъ.

Какъ прекрасенъ былъ ландшафтъ, облитый этимъ свѣтомъ! Какъ весело играли на всѣхъ предметахъ живительные лучи солнца! Мрачная за минуту масса лѣса запестрѣла отливами жолтаго, зеленаго, бураго и краснаго вина и разрѣшилась различными формами деревъ, съ каплями дождя, скользящими по листьямъ и, сверкая, падающими на землю. Ярко-зеленый лугъ какъ будто вспыхнулъ; казалось, минуту тому назадъ онъ былъ слѣпъ и вдругъ прозрѣлъ и любуется свѣтлымъ небомъ. Поля хлѣба, кустарникъ, сады, жилища, купы крышъ, колокольня церкви, рѣка, водяная мѣльница, -- все, улыбаясь, выступило изъ мрака и тѣни. Весело запѣли птицы, цвѣты подняли свои головки, свѣжій запахъ поднялся изъ оживленной почвы; синева неба разливалась все шире и шире; косвенные лучи солнца прорѣзали мрачную полосу тучь, медленно удалявшихся за горизонтъ, и радуга въ торжественномъ величіи раскинулась по небу изящнѣйшими цвѣтами.

Близь дороги, пріютившись подъ огромнымъ вязомъ съ узкою скамьею вокругъ толстаго ствола, маленькая гостинница поглядывала на путника весело и привѣтливо, какъ слѣдуетъ подобному заведенію, и соблазнила его нѣмымъ, но краснорѣчивымъ увѣреніемъ въ ждущихъ его здѣсь удобствахъ. Красная вывѣска на деревѣ, сверкая на солнцѣ золотыми буквами, поглядывала на проходящихъ изъ за листьевъ, какъ веселое лицо, и обѣщала хорошее угощеніе. Каждая лошадь, пробная мимо, поднимала уши, почуявши свѣжую воду въ жолобѣ и разсыпанное подъ нимъ пахучее сѣно. Алыя сторы въ нижнемъ этажѣ, и чистые бѣлые занавѣсы въ маленькихъ спальняхъ на верху, манили къ себѣ проѣзжаго, качаясь по вѣтру. На свѣтлозеленыхъ ставняхъ золотыя надписи говорили о пивѣ, о лучшихъ винахъ и покойныхъ постеляхъ, и тутъ же было трогательное изображеніе кружки портера, вспѣнившагося черезъ край. На окнахъ въ ярко красныхъ горшкахъ стояли цвѣтущія растенія, живо рисовавшіяся на бѣломъ фасадѣ дома; а въ темномъ промежуткѣ дверей сверкали полосы свѣта, отражавшагося на рядахъ бутылокъ и стакановъ.

На порогѣ красовалась почтенная фигура хозяина гостинницы: созданіе коротенькое, но плотное и круглое; онъ стоялъ, заложивши руки въ карманы и разставивши ноги, -- именно въ той позѣ, которая ясно говорила, что онъ спокоенъ на счетъ погреба и вообще положительно убѣжденъ въ достоинствѣ своего заведенія, -- убѣжденіе тихое и добродѣтельное, неизмѣримо далекое отъ наглаго хвастовства. Чрезмѣрная сырость, сбѣгавшая послѣ дождя каплями со всѣхъ предметовъ, выказывала его съ выгодной стороны. Ничто близь него не терпѣло жажды. Нѣсколько отяжелѣвшихъ далій, выглядывая изъ за частокола его опрятнаго сада, упились, казалось, сколько могли (можетъ быть, даже и немного больше), между-тѣмъ, какъ розы, шиповникъ, левкой, растенія на окнахъ, и листья на старомъ деревѣ, были, такъ сказать, только навеселѣ, какъ собесѣдники, незабывшіе умѣренности и только оживившіе свою любезность. Капли, ниспадающія около нихъ на землю, сверкали, какъ веселыя шутки, и, ничего не задѣвая, орошали забытые уголки земли, куда рѣдко проникаетъ дождь.

Этой деревенской гостинницѣ дано, при ея основаніи, необыкновенное имя: "Терка". Подъ этимъ хозяйственнымъ названіемъ, на той же яркой вывѣскѣ на деревѣ и такими же золотыми буквами было написано: "гостинница Бенджамина Бритна".

Взглянувши еще разъ, повнимательнѣе, въ лицо хозяину, вы увѣрились бы, что на порогѣ стоитъ никто другой, какъ самъ Бенджаминъ Бритнъ, измѣнившійся соотвѣтственно протекшему времени, но къ лучшему: особа очень почтенная.

-- Мистриссъ Бритнъ, сказалъ онъ, поглядывая на дорогу, -- что-то запоздала. Пора уже чай пить.

Такъ какъ мистриссъ Бритнъ не являлась, такъ онъ отъ нечего дѣлать вышедъ на дорогу, посмотрѣлъ на домъ и остался, кажется, очень доволенъ. "Заведеніе именно такое, сказалъ онъ: -- въ какомъ бы я самъ остановился, если бы не я его содержалъ".

Оттуда онъ побрелъ къ частоколу сада и заглянулъ на даліи. Онѣ смотрѣли на него уныло, повѣсивши сонныя головки, -- и вдругъ подымали ихъ, покачивая, когда сбѣгала съ нихъ тяжелая капля дождя.

-- За вами надо присмотрѣть, сказалъ Бритнъ. -- Не забыть бы сказать ей объ этомъ. Что это она такъ долго не идетъ!

Благовѣрная половина мистера Бритна была до такой степени лучшею его половиной, что онъ безъ нея былъ рѣшительно существо несчастное и безпомощное.

-- А кажется, и дѣла то немного, продолжалъ онъ: -- закупить кое-что на рывкѣ... А! вотъ она, наконецъ.

На дорогѣ задребезжала повозка, управляемая мальчиковъ; въ ней сидѣла полновѣсная женская фигура; за ней сушился распущенный насквозь промокшій зонтикъ, а впереди голыя руки обинмали корзину, стоявшую у нея на колѣняхъ; нѣсколько другихъ корзинъ и узелковъ лежали кучами вокругъ нея; на лицѣ ея изображалось что-то свѣтло-добродушное, и въ движеніяхъ была видна какая-то самодовольная неловкость, когда она покачивалась отъ движенія экипажа, уже издали пахнувшаго древностью. Это впечатлѣніе не уменьшилось при приближеніи экипажа, и когда онъ остановился у дверей "Терки", изъ него выскочила пара башмаковъ, проворно скользнула между распростертыхъ рукъ мистера Бритна и ощутительно тяжело ступила на дорожку; эти башмаки едва ли могли принадлежать кому нибудь, кромѣ Клеменси Ньюкомъ.

И дѣйствительно, они принадлежали ей: это она въ нихъ стояла, свѣжее, краснощокое созданіе, съ такою же жирнолоснящеюся физіономіей, какъ и прежде, но уже съ здоровыми локтями, на которыхъ образовались даже мягкія ямочки.

-- Долго вы ѣздили, Клемми! сказалъ Бритнъ.

-- Боже мои, посмотрите, сколько было дѣла, Бенъ! отвѣчала она, заботливо присматривая, чтобы корзины и узелки были перенесены въ домъ въ цѣлости. -- Восемь, девять, десять, -- а гдѣ жъ одиннадцатый? Ихъ было одиннадцать; а, вотъ онъ! -- ну, хорошо. Отложи лошадь, Гарри, да если она опять закашляетъ, такъ подмѣшай ей на ночь въ кормъ подогрѣтыхъ отрубей. Восемь, девять, десять. А гдѣ жъ одиннадцатый? Да, бишь, я и позабыла, всѣ тутъ. Что дѣти, Бенъ?

-- Слава Богу, Клемми, здоровы.

-- Господь съ ними! сказала мистриссъ Бритнъ, снимая шляпку, потому-что они вошли уже въ комнату, и приглаживая волосы ладонями. -- Поцалуй же меня.

Мистеръ Бритнъ поспѣшилъ исполнить ея желаніе.

-- Кажется, сказала мистриссъ Бритнъ, опустошая свои карманы, т. е. выгружая изъ нихъ огромную кучу тетрадочекъ съ загнутыми углами и скомканныхъ бумажекъ:-- кажется, все сдѣлано. Счеты сведены, -- рѣка продана, -- пивоваровъ счетъ тоже повѣренъ и заплаченъ, -- трубки заказаны, -- семнадцать Фунтовъ внесены въ банкъ, -- это какъ разъ, сколько мы были должны доктору Гитфильду за маленькую Клемъ, -- вы догадываетесь, докторъ Гитфильдъ опять не хотѣлъ ничего взять, Безъ.

-- Я такъ и думалъ, отвѣчалъ Бритнь.

-- Да, не хотѣлъ. Говоритъ, какое бы у васъ ни было семейство, я не хочу вводить васъ въ издержки ни на полпенни. Хоть будь у васъ два десятка дѣтей.

Лицо Бритна приняло серьёзное выраженіе, и онъ пристально устремилъ глаза въ стѣну.

-- Вѣдь это отъ него очень любезно? сказала Клеменси.

-- Да, отвѣчалъ Бритнъ. -- Только я ни въ какомъ случаѣ не употреблю во зло его доброты.

-- Конечно, нѣтъ, сказала Клеменси. -- Да вотъ еще за клепера 8 фунтовъ 2 шиллинга. Вѣдь это недурно, а?

-- Цѣна хороша, отвѣчалъ Бенъ.

-- Очень рада, что угодила вамъ! Я знала это напередъ. Кажется, все? ваша, et cetera, Клеменси Бритнъ, во всемъ отдала отчеть. Ха, ха, ха! Вотъ, возьмите спрячьте всѣ эти бумаги. Ахъ, постойте на минуту! Вотъ какое-то печатное объявленіе; можно его повѣсить на стѣну, прямо изъ типографіи, еще совсѣмъ сырое; что за чудесный запахъ!

-- Что это такое? спросилъ Безъ, разсматривая листъ.

-- Не знаю, отвѣчала жена. -- Я не прочла ни слова.

-- "Будетъ продано съ аукціона", прочелъ хозяинъ Терки, "если предварительно не заключатъ какой нибудь частной сдѣлки".

-- Они всегда такъ пишутъ, замѣтила Клеменси.

-- Да не всегда пишутъ вотъ это, продолжалъ онъ: -- посмотрите: "господскій домъ, и прочее -- службы, и прочее -- усадьбы, и прочее -- мистеры Снитчей и Краггсъ, и прочее -- все убранство и мебель свободнаго отъ долговъ незаложеннаго имѣнія Мейкля Уардена, намѣревающагося остаться еще на жительствѣ за границей.

-- Еще жить за границей! повторила Клеменси.

-- Вотъ, посмотрите! сказалъ Бритнъ.

-- А я еще сегодня слышала, какъ въ старомъ домѣ поговаривали, что скоро ждутъ лучшихъ и вѣрнѣйшихъ объ ней извѣстій! сказала Клеменси, печально качая годовою и почесывая локти, какъ будто воспоминаніе о прошломъ времени пробудило и старыя ея привычки. -- Боже мой! Какъ это огорчитъ ихъ, Бенъ!

Мистеръ Бритнъ вздохнулъ, покачалъ головой и сказалъ, что онъ тутъ ничего не понимаетъ, и уже давно отказался отъ надежды понять что нибудь. Съ этими словами онъ завился прикрѣпленіемъ афиши къ оконницѣ, а Клеменси, постоявши нѣсколько минутъ въ молчаливомъ раздумьи, вдругъ встрепенулась, прояснила озабоченное чело и пошла посмотрѣть дѣтей.

Хозяинъ Терки очень любилъ и уважалъ свою хозяйку, но все таки по старому, съ примѣсью чувства своего превосходства и покровительства. Она очень его забавляла. Ничто въ мірѣ не удивило бы его такъ сильно, какъ если бы онъ узналъ навѣрно, отъ третьяго лица, что это она управляетъ всѣмъ домомъ, и что онъ человѣкъ съ достаткомъ только по милости ея неусыпной распорядительности, честности и умѣнья хозяйничать. Такъ легко намъ, во всякой періодъ жизни, -- это подтверждаютъ факты, -- цѣнить ясныя, не щеголяющія своими достоинствами натуры не дороже того, во что цѣнятъ они сами себя; и какъ понятно, что люди воображаютъ иногда, что ихъ привлекаетъ оригинальность или странность человѣка, тогда какъ истинныя его достоинства, если бы хотѣли въ нихъ всмотрѣться, заставили бы васъ покрасить отъ сравненія.

Бритнъ наслаждался, считая женидьбу съ своей стороны снисхожденіемъ. Клеменси была для него постояннымъ свидѣтельствомъ доброты его сердца и нѣжности души; она была прекрасная жена, и онъ считалъ это подтвержденіемъ стараго правила, что добродѣтель сама себѣ награда.

Бритнъ окончательно прилѣпилъ объявленіе и подошелъ къ шкафу спрятать записки о дневныхъ распоряженіяхъ жены, -- все это время посмѣиваясь надъ ея способностію къ дѣламъ, -- когда вошла Клеменси съ извѣстіемъ, что оба маленькіе Бритна играютъ въ сараѣ подъ надзоромъ Бэтси, а маленькая Клемъ спитъ "какъ картинка". За тѣмъ мистриссъ Бритнъ сѣла за маленькій столикъ разливать чай. Комната была небольшая, чистая, съ обычною коллекціей бутылокъ и стакановъ; на стѣнѣ вѣрные часы, не ошибавшіеся и на минуту, показывали половину шестого; все было на своемъ мѣстѣ, вычищено и отполировано до нельзя.

-- За весь день сажусь въ первый разъ, сказала мистриссъ Бритнъ съ глубокимъ вздохомъ, какъ будто сѣла ночевать; во тотчасъ же опять встала подать мужу чай и приготовить тартинку. -- Какъ это объявленіе напоминаетъ мнѣ старое время!

-- А! произнесъ Бритнь, распоряжаясь съ блюдечкомъ и налитымъ въ него чаемъ, какъ съ устрицой въ раковинѣ.

-- Изъ за этого самого мистера Мейкля Уардена лишилась я своего мѣста, сказала Клеменси, покачивая головою на объявленіе о продажѣ.

-- И нашли мужа, прибавилъ Бритнъ.

-- Да! за это спасибо ему, отвѣчала Клсмейси.

-- Человѣкъ -- рабъ привычки, сказалъ Бритнь, глядя на жену черезъ чашку. Я какъ-то привыкъ къ вамъ, Клемъ, и замѣтилъ, что безъ васъ какъ-то неловко. Вотъ мы и женились. Ха, ха! Мы! кто бы это могъ подумать!

-- Да, ужь въ самомъ дѣлѣ! воскликнула Клеменси. -- Это было съ вашей стороны очень великодушно, Бенъ.

-- Нѣтъ, нѣтъ, возразилъ Бритнъ съ видомъ самоотверженія. -- Не стоитъ и говорить объ этомъ.

-- Какъ не стоитъ, простодушно продолжала жена: -- я вамъ очень этимъ обязана. О!-- она опять взглянула на объявленіе, -- когда узнали, что она убѣжала, что ужь и догнать ее нельзя, я не выдержала, разсказала все, что знаю, -- ради нихъ же и ради ихъ Мери; ну, скажите, можно ли было удержаться не говорить?

-- Можно или не можно, все равно, вы разсказали, замѣтилъ мужъ.

-- И докторъ Джеддлеръ, продолжала Клеменси, ставя на столъ чашку и задумчиво глядя на объявленіе: -- въ сердцахъ и съ горя, выгналъ меня изъ дома! Никогда ничему въ жизни не была я такъ рада, какъ тому, что не сказала ему тогда ни одного сердитаго слова; да я и не сердилась на него. Послѣ онъ самъ въ этомъ раскаялся. Какъ часто сиживалъ онъ послѣ того здѣсь, въ этой комнатѣ, и не переставалъ увѣрять меня, что это ему очень прискорбно! -- еще недавно, -- да, вчера, когда васъ не было дома. Какъ часто разговаривалъ онъ здѣсь со мною по цѣлымъ часамъ то о томъ, то о другомъ, притворяясь, что это его интересуетъ, -- а все только за тѣмъ, чтобы поговорить о прошедшемъ, да потому, что знаетъ, какъ она меня любила!

-- Ого! да какъ это вы замѣтили? спросилъ мужъ, удивленный, что она ясно увидѣла истину, когда эта истина не выказывалась ей ясно.

-- Сама, право, не знаю, отвѣчала Клеменси, подувши на чай. -- Дайте мнѣ хоть сто фунтовъ, такъ не съумѣю разсказать.

Бритнъ вѣроятно продолжалъ бы изслѣдованіе этого метафизическаго вопроса, если бы она не замѣтила на этотъ разъ очевиднаго факта: за мужемъ ея, на порогѣ, стоялъ джентльменъ, въ траурѣ, одѣтый и обутый, какъ верховой. Онъ слушалъ, казалось, ихъ разговоръ и не намѣренъ былъ прерывать его.

Клеменси поспѣшно встала. Бритнъ тоже всталъ и поклонился гостю.

-- Не угодно ли вамъ взойти на верхъ, сэръ? Тамъ есть очень хорошая комната, сэръ.

-- Благодарю васъ, сказалъ незнакомецъ, внимательно вглядываясь въ жену Бритна. -- Можно сюда войти?

-- Милости просимъ, если вамъ угодно, сэръ, отвѣчала Клеменси. -- Что прикажете?

Объявленіе бросилось въ глаза незнакомцу; онъ принялся читать его.

-- Прекрасное имѣніе, сэръ, замѣтилъ Бритнъ.

Онъ не отвѣчалъ, но кончивши чтеніе, обернулся и устремилъ взоръ на Клеменси съ тѣмъ же любопытствомъ и вниманіемъ.

-- Вы спрашивали меня, сказалъ онъ, все продолжая глядѣть на все....

-- Не прикажете ли чего нибудь, сэръ? договорила Клеменси, тоже взглянувши на него украдкою.

-- Позвольте вопросить кружку пива, сказалъ онъ, подходя къ столу у окна: -- и позвольте мнѣ выпить ее здѣсь; только, пожалуйста, продолжайте пить вашъ чай.

Онъ сѣлъ, не распространяясь больше, и началъ глядѣть въ окно. Это былъ статный человѣкъ въ цвѣтѣ лѣтъ. Загорѣлое лицо его осѣняли густые черные волосы, и усы. Когда подали ему пиво, онъ палилъ себѣ стаканъ и выпилъ за благоденствіе дома; ставя стаканъ на столъ, онъ спросилъ:

-- А что, это новый домъ?

-- Не совсѣмъ-то и новый, отвѣчалъ Бритнъ.

-- Ему лѣтъ пять или шесть, прибавила Клеменси, ясно выговаривая каждое слово.

-- Кажется, вы говорили о докторѣ Джеддлерѣ, когда я вошелъ? спросилъ незнакомецъ. -- Кто объявленіе напоминаетъ мнѣ объ немъ; я кое что слышалъ объ этой исторіи отъ знакомыхъ. Что, старикъ живъ еще?

-- Живъ, отвѣчала Клеменси.

-- И много измѣнился?

-- Съ какихъ поръ, сэръ? спросила Клеменси замѣчательно выразительнымъ тономъ.

-- Съ тѣхъ поръ, какъ -- ушла дочь его.

-- Да! съ тѣхъ поръ онъ очень измѣнился, отвѣчала Клеменси: -- посѣдѣлъ и постарѣлъ, -- совсѣмъ ужь не тотъ, что прежде; впрочемъ, теперь, я думаю, онъ счастливъ. Съ тѣхъ поръ онъ сошелся съ сестрой и ходитъ къ ней каждый день. Это очевидно ему въ пользу. Сначала онъ былъ, какъ убитый; сердце обливается, бывало, кровью, какъ посмотришь, какъ онъ бродить и подсмѣивается надъ свѣтомъ; но годъ или два спустя онъ какъ-то оправился, началъ съ удовольствіемъ поговаривать о потерянной дочери, хвалить ее, -- и даже хвалить свѣтъ! Со слезами на глазахъ, бывало, все говоритъ, какъ хороша и добра она была. Онъ простилъ ее. Это было около того времени, какъ миссъ Грація вышла замужъ. Помните, Бритнъ?

Бритнъ помнилъ все это очень хорошо.

-- Такъ сестра ея вышла за мужъ? спросилъ незнакомецъ и, помолчавши немного, прибавилъ: за кого?

Клеменси чуть не опрокинула столика, при этомъ вопросѣ.

-- Развѣ вы не знаете? сказала она.

-- Хотѣлось бы узнать, отвѣчалъ онъ, наполняя стаканъ и поднося его къ губамъ.

-- Да вѣдь если разсказывать обстоятельно, -- длинная исторія, сказала Клеменси, подперши подбородокъ лѣвою рукою, а локоть лѣвой руки правою; она покачала годовою и смотрѣла, казалось, сквозь рядъ минувшихъ годовъ. -- Да, длинная исторія.

-- Можно разсказать ее вкратцѣ, замѣтилъ незнакомецъ.

-- Вкратцѣ, повторила Клеменси все тѣмъ же задумчивымъ тономъ, по видимому вовсе не относясь къ гостю и не сознавая присутствія слушателей.-- Что тутъ разсказывать? Что они грустили и вспоминали объ ней вмѣстѣ, какъ объ умершей, -- что они любили ее такъ нѣжно, не упрекали ее, находили даже для нея оправданія? это знаютъ всѣ. Больше меня никто въ этомъ не увѣренъ, прибавила она, отирая глаза рукою.

-- Потомъ, -- сказалъ незнакомецъ.

-- Потомъ, сказала Клеменси, механически продолжая фразу и не измѣняя своего положенія: -- они женились. Свадьбу сыграли въ день ея рожденія, -- завтра какъ ранъ опять этотъ день, -- тихо, безъ шуму, но за то они счастливы. Какъ-то вечеромъ они гуляли въ саду; мистеръ Альфредъ и говоритъ: "Грація! пусть ваша свадьба будетъ въ день рожденія Мери." Такъ и сдѣлали.

-- И они живутъ счастливо? спросилъ незнакомецъ.

-- О, какъ никто въ мірѣ, сказала Клеменси. -- Только эта одна и есть у нихъ печаль.

Клеменси подняла голову, какъ будто вдругъ вспомнила, при какихъ обстоятельствахъ она вспоминаетъ прошедшее. Она быстро взглянула на гостя; видя, что онъ оборотился лицомъ къ окну и внимательно смотритъ на дорогу, она начала дѣлать мужу выразительные знаки, указывая на объявленіе и шевеля губами, какъ будто съ жаромъ повторяетъ ему одно и тоже слово или фразу. Но такъ какъ она не производила ни одного звука, и нѣмые жесты ея, какъ всѣ вообще ея движенія, были очень необыкновенны, -- такое непонятное поведеніе довело Бритна почти до отчаянія. Онъ поглядывалъ то на столъ, то на гостя, то на ложки, то на жену, слѣдилъ за ея пантомимою съ выраженіемъ глубочайшаго недоумѣнія, спрашивалъ ее на томъ же языкѣ, не въ опасности ли имущество ихъ, или онъ, или она, отвѣчалъ на ея знаки другими знаками, выражавшими крайнее замѣшательство, вглядывался въ движеніе ея губъ, изъяснялъ его вполголоса на разныя манеры: "молоко и карты," "мелко и жарко," -- и никакъ не могъ приблизиться къ истинѣ.

Клеменси перестала, наконецъ, дѣлать знаки, убѣдившись, что это безполезно; она понемножку подвигала стулъ свои къ гостю, смотрѣла какъ будто въ полъ, а между тѣмъ, поглядывала на него по временамъ очень зорко и ждала, что онъ спроситъ еще о чемъ нибудь. Онъ не долго заставилъ ее ждать.

-- А что же потомъ было съ той, которая бѣжала? Вѣроятно вы это знаете?

Клеменси покачала головою.

-- Слышала я, сказала она, -- что доктору Джеддлеру извѣстно объ этанъ больше, нежели онъ говоритъ. -- Миссъ Грація получала отъ нея письма: пишетъ, что она здорова и счастлива и что стала еще счастливѣе, узнавши, что сестра вышла за мистера Альфреда. Но жизнь и судьба ея покрыты какой-то тайною, которая до сихъ поръ не объяснилась, и которую....

Она остановилась.

-- И которую, -- повторилъ незнакомецъ.

-- Которую можетъ, я думаю, объяснить только одинъ человѣкъ, сказала Клеменси.

-- Ктожь бы это могъ быть? спросилъ гость.

-- Мистеръ Мейкль Уарденъ! отвѣчала Клеменси, почтя вскрикнувши и въ одно и тоже время объясняя мужу, что хотѣла она ему сказать знаками, и давая знать Уардену, что онъ узнанъ.

-- Вы помните меня, сэръ, сказала Клеменси, дрожа отъ внутренняго волненія: -- да, я это вижу; помните, ночью, въ саду, -- я была съ нею!

-- Да, вы были съ нею, сказалъ онъ.

-- Да, сэръ, продолжала Клеменси: -- да, безъ всякаго сомнѣнія. Это мужъ мой, съ вашего позволенія. Бенъ, душа моя Бенъ, бѣги къ миссъ Грація, бѣги къ мистеру Альфреду, бѣги куда нибудь, Бенъ! приведи сюда кого нибудь, скорѣй!

-- Постойте! сказалъ Уарденъ, спокойно становясь между дверью и Бритномъ. -- Что вы хотите сдѣлать?

-- Дать знать, что вы здѣсь, сэръ, отвѣчала, Клеменси, всплеснувши руками: -- сказать имъ, что они могутъ узнать объ ней лично отъ васъ, что она не совсѣмъ для нихъ потеряна, что она возвратится домой благословить отца и любящую дочь, -- и даже старую служанку свою (она ударила себѣ въ грудь обѣими руками), -- даже и меня, и дать мнѣ взглянуть на ея милое личико. Бѣги, Бенъ, бѣги! -- И она все тѣснила его къ дверямъ и мистеръ Уарденъ все заслонялъ ему дорогу, протянувши руку, не съ сердитымъ, но съ печальнымъ видомъ.

-- Или, можетъ быть, сказала Клеменси, бросаясь мимо мужа и задѣвши за Уардена: -- можетъ быть, она здѣсь, съ вами. Я это вижу по васъ. Дайте на все взглянуть, сэръ. Я ходила за ней, когда она была еще ребенкомъ, на моихъ глазахъ она выросла и сдѣлалась первою красавицей во всемъ околодкѣ. Я знала ее, когда она была невѣстой мистера Альфреда. Я старалась предостеречь ее, когда вы манили ее съ собою. Я знаю, что былъ старый домъ ея, когда она была его душою, и какъ измѣнился онъ, когда она бѣжала. Дайте мнѣ поговорить съ ней!

Онъ смотрѣлъ на нее съ состраданіемъ и не безъ удивленія, но ни однимъ жестомъ не изъявлялъ своего согласія.

-- Я думаю, продолжала Клеменси:-- она не можетъ знать, какъ чистосердечно они ее простили, какъ они ее любятъ, что за радость была бы для нихъ увидѣть ее еще разъ! Она, можетъ быть, боится притти къ нимъ въ домъ. Можетъ быть, увидѣвши меня, она будетъ смѣлѣе. Скажите только правду, мистеръ Уарденъ: съ вами она?

-- Нѣтъ, отвѣчалъ онъ, качая головою. Этотъ отвѣтъ, всѣ его пріемы, чорное платье, это быстрое возвращеніе, при объявленномъ намѣреніи продолжить пребываніе на границей, -- объяснили все: Мери не было въ живыхъ.

Онъ не отрицалъ этого; да, ее уже не было! Клеменси упала на стулъ, прилегла лицомъ къ столу и зарыдала.

Въ эту минуту вбѣжалъ въ комнату, едва переводя духъ, сѣдой, пожилой джентльменъ; онъ такъ запыхался, что по голосу едва можно было узнать въ немъ мистера Снитчея.

-- Господи Боже мои, мистеръ Уарденъ! сказалъ адвокатъ, отводя его въ сторону: -- какой вѣтеръ.... (онъ поневолѣ остановился и перевелъ духъ....) занесъ васъ сюда?

-- Неблагопріятный, я думаю, отвѣчалъ онъ. -- если бы вы слышали, что тутъ сейчасъ было! -- какъ отъ меня требовали невозможнаго! -- что за тревоги и печаль являются всюду со мною!

-- Могу себѣ вообразить. Только на чѣмъ вы пришли сюда, сэръ? спросилъ Снитчей.

-- Какъ! Почемъ я зналъ, кто содержитъ гоcтинницу? Пославши къ вамъ моего слугу, я вошелъ сюда, потому-что эта гостинница была для меня незнакома; меня естественно все, и старое и новое, занимаетъ на этой старой сценѣ моей жизни; и мнѣ хотѣлось переговоритъ съ вами внѣ города, прежде, нежели явиться туда. Мнѣ хотѣлось узнать, какъ тамъ меня примутъ. Я вижу по вашимъ пріемамъ, что вы можете мнѣ сказать это. Если бы не ваша проклятая осторожность, такъ я уже давно былъ бы обо всемъ извѣщенъ.

-- Осторожность! повторилъ адвокатъ. -- Я говорю за себя и Краггса, -- покойнаго (мистеръ Снитчей посмотрѣлъ на ленту на своей шляпѣ и покачалъ годовою) -- можете ли вы охуждать насъ, мистеръ Уарденъ? Мы съ вами условились никогда не касаться болѣе этого предмета, -- и при томъ, такимъ степеннымъ людямъ, какъ мы (я тогда же записалъ ваши слова), нечего вмѣшиваться въ это дѣло. Осторожность! Когда мистеръ Краггсъ сошелъ въ могилу, твердо увѣренный....

-- Я далъ торжественное обѣщаніе молчать, пока не возвращусь, когда бы это ни случилось, прервалъ его Уарденъ:-- и я сдержалъ слово.

-- Да, сэръ, и я повторяю, что и мы были обязаны молчать, возразилъ Снитчей.-- Этого требовалъ долгъ нашъ въ отношеніи къ себѣ самимъ и къ нашимъ кліентамъ, въ числѣ ихъ и къ вамъ, молчаливому, какъ могила. Не намъ было распрашивать объ такомъ щекотливомъ предметѣ. Я кое-что подозрѣвалъ, сэръ, но нѣтъ еще и полугода, какъ я узналъ истину, и увѣрялся, что вы ее потеряли.

-- А отъ кого вы это узнали? спросилъ кліентъ.

-- Отъ самого доктора Джеддлера, сэръ, который, наконецъ, добровольно сообщилъ мнѣ это извѣстіе. Онъ, -- и только онъ одинъ, -- зналъ всю истину, уже нѣсколько лѣтъ.

-- И вы ее знаете? сказалъ Уарденъ.

-- Да, сэръ! Знаю даже, что завтра ввечеру разскажутъ все " сестрѣ ея. Они обѣщали ей это. А между тѣмъ, не угодно ли вамъ почтить мои домъ вашимъ пребываніемъ Т Вѣдь дома васъ не ждутъ. Только, во избѣжаніе разныхъ затрудненій, въ случаѣ васъ узнаютъ, -- хоть вы и очень перемѣнились, -- я самъ, кажется, не узналъ бы васъ, мистеръ Уарденъ, -- отобѣдаемъ лучше здѣсь, и пойдемъ ввечеру. Здѣсь очень хорошо можно пообѣдать, и на вашей землѣ, мимоходомъ замѣтить. Я и покойный Краггсъ обѣдывали тутъ иногда, и всегда оставались довольны. Мистеръ Краггсъ, сэръ, сказалъ Снитчей, зажмуривши глаза на минуту и опять ихъ открывши: -- исключенъ изъ списка живыхъ слишкомъ рано.

-- Боже сохрани, чтобы я не раздѣлялъ вашего прискорбія, сказалъ Уарденъ, поведши рукою по лбу: -- но я теперь точно во снѣ. Не могу ничего разсудить ясно. Мистеръ Краггсъ, -- да, -- мнѣ очень жаль, что мы потеряли мистера Краггса.

Но говоря это, онъ смотрѣлъ на Клеменси и симпатизировалъ, казалось, съ утѣшавшимъ ея Бритномъ.

-- Мистеръ Краггсъ, сэръ, замѣтилъ Снитчей: -- вѣроятно нашелъ, что жить и сохранить жизнь не такъ легко, какъ выходило по его теоріи; иначе онъ былъ бы теперь среди насъ. Для меня это большая потеря. Онъ былъ моя правая рука, правая нога, правое ухо, правый глазъ. Безъ него я калѣка. Онъ завѣщалъ свою часть въ нашей Компаніи мистриссъ Краггсъ, подъ вѣдѣніемъ ея кураторовъ, опекуновъ и душеприкащиковъ. Фирма хранитъ его имя и до сихъ поръ. Я, какъ дитя, стараюсь иногда увѣрить себя, что онъ еще живъ. Замѣтьте, я говорю за себя и Краггса, -- покойнаго, сэръ, -- покойнаго, сказалъ чувствительный адвокатъ, развертывая носовой платокъ.

Мейкль Уарденъ, наблюдавшій все это время Клеменси, обратился къ Снитчею, когда тотъ замолчалъ, и шепнулъ ему что-то на ухо.

-- А, бѣдняжка! сказалъ Снитчей, качая головою. -- Да, она была очень предана Мери. Она была отъ нея просто безъ ума. Милая Мери! бѣдная Мери!-- Утѣшьтесь, мистриссъ, -- теперь вы замужемъ, какъ вамъ извѣстно, Клеменси.

Клеменси только вздохнула и покачала головой.

-- Подождите до завтра, ласково сказалъ ей адвокатъ.

-- Завтрашній день, не воскреситъ мертвыхъ, мистеръ, отвѣчала Клеменси, всхлипывая.

-- Конечно, нѣтъ; иначе онъ воскресилъ бы мистера Краггса, продолжалъ адвокатъ. -- Но онъ можетъ принести съ собою кое-что отрадное, можетъ принести утѣшеніе. Подождите до завтра!

И Клеменси согласилась съ книгъ, пожавши его руку. Бритнъ, котораго отчаяніе жены (это обстоятельство было для всего не легче петли) едва не уничтожило, одобрилъ это мнѣніе. Снитчей и Уарденъ вошли на верхъ и скоро завязали тамъ разговоръ, но такъ осторожно, что говора ихъ рѣшительно не было слышно въ кухнѣ за стукомъ блюдъ и тарелокъ, шипѣніемъ сковороды, ворчаніемъ кострюль, монотоннымъ вальсомъ вертѣла -- къ ужаснымъ взвизгиваніемъ при каждомъ оборотѣ, -- и за другими приготовленіями къ ихъ обѣду.

Слѣдующій день былъ ясенъ и тихъ; нигдѣ осень не пестрѣла такими очаровательными красками, какъ въ саду доктора. Снѣгъ многихъ зимъ стаялъ съ этой почвы и прошумѣли листья многихъ лѣтъ, съ тѣхъ поръ, какъ бѣжала Мери. Опять зазеленѣли надъ дверьми каприфоліи, деревья бросали на траву мягкую дрожащую тѣнь, ландшафтъ былъ спокоенъ и свѣтелъ по прежнему. Но гдѣ же была она?

Не здѣсь, не здѣсь. Странно было бы видѣть ее теперь въ этомъ старомъ домѣ, какъ странно было, въ первое время, видѣть этотъ домъ безъ нея. Но въ домашнемъ уголку сидѣла женщина, сердце которой не разставалось съ Мери; Мери жида въ ея вѣрной памяти неизмѣнная, юная, полная надеждъ; ее никто не замѣнилъ въ этомъ сердцѣ; а оно принадлежало теперь матери: возлѣ вся играла малютка дочь, -- и имя Мери дрожало на нѣжныхъ губахъ матери.

Отсутствующая Мери какъ будто жила во взорѣ Граціи, сидѣвшей съ мужемъ въ саду, въ день своей свадьбы, въ день рожденія его и Мери.

Онъ не сдѣлался великимъ человѣкомъ, не разбогатѣлъ, не забылъ друзей и лѣта юности, -- онъ не оправдалъ ни одного изъ предсказаній доктора. Но терпѣливо посѣщая хижины бѣдныхъ, проводя ночи у изголовья больного, ежедневно творя добро и разсыпая ласки, эти цвѣты на глухой тропинкѣ жизни, которые не вянутъ подъ тяжелою ногою бѣдности, но встаютъ съ эластическою силою и украшаютъ путь ея, -- онъ съ каждымъ годомъ все больше и больше убѣждался въ своемъ старомъ вѣрованіи. Образъ его жизни, тихій и уединенный, показалъ ему, что люди и теперь еще, какъ и старое время, бесѣдуютъ съ ангелами и, сами того не зная, -- и что самые невзрачные, даже самые безобразные и покрытые рубищемъ, просвѣтляются, такъ сказать, горемъ и несчастіемъ и вѣнчаются ореоломъ бѣдствія.

Жизнь его была полезнѣе на измѣнившемся полѣ битвы, чѣмъ если бы онъ неутомимо бросился на болѣе блестящее поприще; и здѣсь онъ былъ счастливъ съ своею женою, Граціею.

А Мери? Неужели онъ забылъ ней?

Они разговаривали о ночи бѣгства.

-- Время съ тѣхъ поръ летѣло, милая Грація, сказалъ онъ:-- а кажется, какъ давно это было! Мы считаемъ время не годами, а событіями и перемѣнами внутри васъ.

-- А цѣлые года прошли съ тѣхъ поръ, какъ Мери нѣтъ съ нами, возразила Грація.-- Сегодня въ шестой разъ сидимъ мы здѣсь въ день ея рожденія и бесѣдуемъ о счастливой минутѣ ея возвращенія, такъ долго ожидаемой и такъ долго откладываемой. О, когда-то она наступитъ!

Глаза ея наполнились слезами; мужъ наблюдалъ ее внимательно и, придвинувшись къ ней ближе, сказалъ:

-- Но вѣдь Мери написала тебѣ въ прощальномъ письмѣ, которое оставила у тебя на столѣ, душа моя, нѣкоторое ты такъ часто перечитываешь, что она не можетъ возвратиться раньше, какъ черезъ нѣсколько лѣтъ. Не такъ ли?

Грація достала съ груди письмо, поцаловала его и сказала: да.

-- И что, какъ бы счастлива ни была она въ продолженіи этихъ лѣтъ, она все будетъ думать о минутѣ, въ которую снова увидится съ тобою, и когда все объяснятся, -- и что она проситъ я тебя не терять этой надежды. Вѣдь такъ она писала, не правда ли?

-- Да.

-- О тоже повторяла она во всякомъ письмѣ?

-- Исключая послѣдняго, что получено нѣсколько мѣсяцовъ тому назадъ: въ немъ она говоритъ о тебѣ, о томъ, что тебѣ уже извѣстно, и что я должна узнать сегодня ввечеру.

Онъ посмотрѣлъ на солнце, которое уже склонилось на западъ, и сказалъ, что назначенное для того время -- захожденіе солнца.

-- Альфредъ! сказала Грація, положивши руку на плечо мужа.-- Въ этомъ первомъ письмѣ, которое я такъ часто перечитываю, есть что-то, о чемъ я никогда тебѣ не говорила. Но теперь, въ минуту, когда вся ваша жизнь какъ будто успокоивается вмѣстѣ съ находящимъ солнцемъ, я не могу молчать дальше.

-- Что же это такое, душа моя?

-- Оставляя насъ, Мери написала мнѣ, между прочимъ, что нѣкогда ты поручилъ ее мнѣ какъ священный залогъ для храненія, и что теперь она точно также ввѣряетъ тебя мнѣ; она просила и умоляла меня, если я люблю ей, если люблю тебя, не отвергнуть любви твоей, которая, какъ она полагала (или знала, по ея выраженію) обратится ко мнѣ, когда заживетъ рана сердца. Она просила, меня отвѣтить тебѣ любовью на любовь.

-- И сдѣлать меня опять гордымъ своимъ счастьемъ человѣкомъ? Не такъ ли она сказала?

-- Нѣтъ: осчастливить меня твоею любовью, отвѣчала она, припавши на грудь мужа.

-- Послушай, душа моя! сказалъ онъ. -- Нѣтъ, оставайся такъ, -- прибавилъ онъ, прижавши къ своему плечу голову, которую она было подняла.-- Я знаю, почему ты до сихъ поръ не говорила мнѣ объ этомъ мѣстѣ въ ея письмѣ. Знаю, почему и слѣда его не было замѣтно ни въ словахъ твоихъ, ни во взорахъ. Знаю, почему Грація, мой вѣрный другъ, съ такимъ трудомъ согласилась быть моей женой. И именно по этому-то знаю я, какъ неоцѣненно сердце, которое прижимаю я теперь къ груди моей, и благодарю Бога за такое сокровище!

Онъ прижалъ ее къ своему сердцу, и она заплакала, но слезами упоенія. Черезъ минуту онъ взглянулъ на дитя, игравшее у ногъ ихъ съ корзиною цвѣтовъ, и попросилъ его посмотрѣть на пурауръ и золото заходящаго солнца.

-- Альфредъ, сказала Грація, быстро поднявши голову, при этихъ словахъ: -- солнце заходитъ. Ты не забылъ, что должна я узнать до его захожденія.

-- Ты должна узнать истинную исторію Мери, душа моя, отвѣчалъ онъ.

-- Всю истину, сказала она умоляющимъ голосомъ.-- Чтобы ничего больше не было отъ меня скрыто. Такъ было мнѣ обѣщано. Не правда ли?

-- Да.

-- До захожденія солнца въ день рожденія Мери. Видишь, Альфредъ, оно почти уже заходитъ.

Онъ обнялъ ее и, пристально глядя ей въ глаза, сказалъ:

-- Не я долженъ раскрыть тебѣ эту истину, милая Грація. Ты услышишь ее изъ другихъ устъ.

-- Изъ другихъ! повторила она слабымъ голосомъ.

-- Да. Я знаю твердость твоего сердца, знаю твое мужество; слова два пріуготовительныхъ для тебя довольно. Ты сказала правду: часъ насталъ. Скажи мнѣ, что ты теперь въ силахъ вынести испытаніе, сюрпризъ, душевное потрясеніе, -- и вѣстникъ ждетъ у входа.

-- Какой вѣстникъ? и какую вѣсть принесъ онъ?

-- Я обязался не говорить ничего больше, сказалъ онъ, все еще не сводя съ вся глазъ. -- Ты не догадываешься?

-- Боюсь и подумать, отвѣчала она.

Ее пугало волненіе на его лицѣ. Она опять припала къ его плечу, дрожа, и оросила его подождать минуту.

-- Ободрись, душа моя. Если ты въ силахъ принять вѣстника, -- онъ ждетъ. Солнце заходитъ, -- сегодня день рожденія Мери. Смѣлѣе, Грація!

Она подняла голову, взглянула на него и сказала, что она готова. Когда она смотрѣла вслѣдъ уходящему Альфреду, она была удивительно похожа на Мери въ послѣднее время передъ ея бѣгствомъ. Альфредъ взялъ дочь съ собою. Она позвала ее назадъ, -- малютку звали Мери, -- и прижала ее къ груди. Освободившись изъ объятій, малютка побѣжала опять за отцомъ, и Грація осталась одна.

Она сама не знала, чего боится, чего ждетъ, и стояла неподвижно, устремивши глаза на дверь, въ которую они скрылись.

Боже мой! кто это появился и сталъ на ворогѣ, въ бѣлой одеждѣ, колеблемой вѣтромъ? голова склонилась на грудь отца ея, и онъ прижимаетъ ее съ любовью! Что за видѣніе, вырвавшись изъ рукъ его, съ крикомъ и съ распростертыми объятіями любви бросается ей на шею?

-- О, Мери, Мери! О, сестра моя! О, душа души моей! О, невыразимое счастье! Тебя ли вижу я опять?

То былъ не сонъ, не видѣніе -- дитя надежды или страха, но сама Мери, милая Мери! до того прекрасная, до того счастливая, несмотря на битву ея жизни, что когда заходящее солнце озарило лицо ее, она походила на ангела, ниспосланнаго на землю для чьего нибудь утѣшенія.

Она приникла къ сестрѣ, опустившейся на скамью и обнявшей ее; она улыбалась сквозь слезы, стоя передъ ней на колѣняхъ, обвивши ее руками и не сводя съ нея глазъ. Солнце обливало голову ея торжественнымъ свѣтомъ и ясною тишиною вечера. Наконецъ, Мери прервала молчаніе, и спокойный, тихій, ясный, какъ этотъ часъ дня, голосъ ея произнесъ:

-- Когда я жила въ этомъ домѣ, Грація, какъ буду жить въ немъ опять....

-- Постой, душа моя! Одну минуту! О, Мери! Опять слышать твой голосъ....

Грація не могла сначала вынести звуковъ этого дорогого ея сердцу голоса.

-- Когда я жила въ этомъ домѣ, Грація, какъ буду жить въ немъ опять, я любила Альфреда всего душой, любила его безгранично. Я готова была умереть за него, какъ ни была я молода. Любовь ее была выше всего въ мірѣ. Теперь все это уже давно прошло и миновалось, все измѣнилось; но мнѣ не хочется, чтобы ты, которая любишь его такъ искренно, думала, что я не любила его также чистосердечно. Я никогда не любила его такъ сильно, Грація, какъ въ ту минуту, когда онъ простился съ нами на томъ самомъ мѣстѣ и въ этотъ самый день. Никогда не любила я его татъ сильно, какъ въ ту ночь, когда бѣжала изъ отцовскаго дома.

Сестра могла только смотрѣть на нее, крѣпко сжавши ее руками.

-- Но онъ, самъ того не зная, плѣнилъ уже другое сердце, прежде нежели я поняла, что могу подаритъ ему свое, продолжала Мери съ кроткою улыбкою. -- Это сердце, -- твое сердце, сестрица, -- было такъ полво привязанности ко мнѣ, такъ благородна и безкорыстно, что старалось подавить свою любовь и умѣло скрыть ее отъ всѣхъ, кромѣ меня: мои глаза изощряла признательность.-- Это сердце хотѣло принести себя мнѣ въ жертву, но я заглянула въ глубину его и увидѣла его борьбу. Я знала, какъ оно высоко, какъ неоцѣненно оно для него, какъ дорожитъ онъ имъ, несмотря на всю свою любовь ко мнѣ. Я знала, сколько задолжала я тебѣ, -- я ежедневно видѣла въ тебѣ великій примѣръ. Что ты сдѣлала для меня, Грація, -- я знала, что и я могу, если захочу, сдѣлать для тебя. Я никогда не ложилась безъ молитвы о совершеніи этого подвига. Никогда не засыпала я, не вспомнивши слова самого Альфреда, сказанныя имъ въ день отъѣзда: зная тебя, я поняла, какую истину сказалъ онъ, что каждый день на свѣтѣ одерживаются великія побѣды внутри сердецъ, побѣды, передъ которыми это поле битвы -- ничто. Когда я все больше и больше вдумывалась, что каждый день и часъ совершается такая тяжелая битва и чело остается ясно, и никто объ немъ не знаетъ, задуманный подвигъ казался мнѣ все легче и легче. И Тотъ, Кто видитъ въ эту минуту сердца наши и знаетъ, что въ моемъ сердцѣ нѣтъ и капли жолчи или сожалѣнія, что въ немъ одно чистое чувство счастья, Тотъ помогъ мнѣ дать себѣ слово никогда не бытъ женою Альфреда. Я сказала: пусть будетъ онъ моимъ братомъ, твоимъ мужемъ, если рѣшимость моя доведетъ до этого счастливаго конца, но я никогда не буду его женою. А я любила его тогда пламенно, Грація!

-- Мери, Мери!

-- Я старалась показать, что я къ нему равнодушна; но это было тяжело, и ты постянно говорила въ его пользу. Я хотѣла открыть тебѣ мое намѣреніе, но ты никогда не захотѣла бы выслушать меня и одобрить. Приближалось время его возвращенія. Я чувствовала, что надо на что нибудь рѣшиться, не дожидаясь возобновленія ежедневныхъ сношеній. Я видѣла, что одно великое горе, поразивши насъ разомъ, спасетъ всѣхъ отъ долгой агоніи. Я знала, что если я уйду, все кончится тѣмъ, чѣмъ кончилось, то есть, что обѣ мы будемъ счастливы, Грація! Я написала къ тетушкѣ Мартѣ и просила пріюта у нея въ домѣ: я не разсказала ей тогда всего, но кое что; и она охотно согласилась принять меня. Когда я обдумывала еще все это, въ борьбѣ съ привязанностью къ отцовскому крову, Уарденъ нечаянно сдѣлался на нѣкоторое время нашимъ гостемъ.

-- Этого-то я и боялась въ послѣдніе годы! воскликнула Грація, и лицо ея помертвѣло. Ты никогда не любила его -- и вышла за него, принося себя въ жертву мнѣ!

-- Тогда, продолжала Мери, крѣпче прижавши къ себѣ сестру:-- онъ собирался уѣхать на долгое время. Оставивши нашъ домъ, онъ прислалъ мнѣ письмо, въ которомъ описалъ свое состояніе, свои виды въ будущемъ, и предложилъ мнѣ свою руку. По его словамъ, онъ видѣлъ, что ожиданіе пріѣзда Альфредова меня не радуетъ. Онъ думалъ, что сердце мое не участвуетъ въ данномъ мною словѣ, думалъ, можетъ быть, что я любила его когда-то, и потомъ разлюбила, и считалъ, можетъ быть, мое равнодушіе непритворнымъ -- не знаю навѣрное; но я желала, чтобы въ вашихъ глазахъ я была совершенно потеряна для Альфреда, потеряна безвозвратно, мертва. Понимаешь ли ты меня, милая Грація?

Грація пристально смотрѣла ей въ глаза и была какъ будто въ недоумѣніи.

-- Я видѣлась съ Уарденомъ и ввѣрилась его благородству; я сообщила ему мою тайну наканунѣ нашего отъѣзда, и онъ не измѣнилъ ей. Понимаешь ли ты, моя милая?

Грація смотрѣла на нее какъ-то неопредѣленно и, казалось, едва ее слышала.

-- Сестрица, душа моя! сказала Мери:-- соберись на минуту съ мыслями и выслушай меня. Не смотри на меня такъ странно! Въ другихъ земляхъ женщины, которыя хотятъ отречься отъ неумѣстной страсти или побороть въ сердцѣ своемъ какое нибудь глубокое чувство, удаляются въ безнадежную пустыню и навсегда затворяются отъ свѣта, отъ свѣтской любви и надеждъ. Поступая такимъ образомъ, онѣ принимаютъ дорогое для насъ съ тобою названіе сестеръ. Но и не отрекаясь отъ міра, Грація, живя подъ открытымъ небомъ, среди многолюдства и дѣятельности жизни, можно быть такими же сестрами, подавать помощь и утѣшеніе, дѣлать добро и съ сердцемъ, вѣчно свѣжимъ и юнымъ, открытымъ для счастья, сказать, когда нибудь: битва давно уже кончилась, побѣда давно уже одержана. Такая-то сестра твоя Мери. Понимаешь ли ты меня теперь, Грація?

Грація все еще смотрѣла на нее пристально и не отвѣчала ни слова.

-- О, Грація, милая Грація! сказала Мери, еще тѣснѣе приникая къ груди, съ которою такъ долго была разлучена. -- Если бы ты не была счастливою женою и матерью, если бъ у меня здѣсь не было малютки тёзки, если бы Альфредъ, добрый братъ мой, не былъ твоимъ возлюбленнымъ супругомъ, откуда проистекалъ бы мой сладостный восторгъ, которымъ проникнута я въ эту минуту. Я возвращаюсь къ вамъ такою же, какою васъ оставила. Сердце мое не звало другой любви, и рука моя никому не была отдана безъ него. Я не замужемъ и даже не невѣста: все та-же Мери, сердце которой привязано нераздѣльною любовью къ тебѣ, Грація.

Теперь она поняла ее; лицо ея прояснилось, слезы облегчили сердце; она упала на шею сестрѣ, плакала долго и ласкала ее, какъ ребенка.

Немного успокоившись, онѣ увидѣли возлѣ себя доктора съ сестрою его Мартою и Альфредомъ.

-- Сегодня тяжкій для меня день, сказала Марта, улыбаясь сквозь слезы и обнимая племянницъ: -- я разстаюсь съ милою Мери, ради вашего счастья. Что можете вы мнѣ дать въ замѣнъ ея.

-- Обратившагося брата, сказалъ докторъ.

-- Конечно, возразила Марта:-- и это что нибудь да значитъ въ такомъ фарсѣ, какъ....

-- Нѣтъ, пожалуйста! прервалъ ее докторъ голосомъ кающагося.

-- Хорошо, я молчу, отвѣчала Марта: -- однако, какъ же я буду теперь безъ Мери, проживши съ нею полдюжины лѣтъ?

-- Вамъ слѣдуетъ, я думаю, переселиться къ намъ, сказалъ докторъ. -- Теперь мы не будемъ сердиться.

-- Или выйдите замужъ, тетушка, сказалъ Альфредъ.

-- Да, спекуляція не дурна, отвѣчала старушка:-- особенно если выбрать Мейкля Уардена, который, какъ я слышу, очень поисправился во всѣхъ отношеніяхъ. Только вотъ бѣда: я знала его еще ребенкомъ, когда сама была уже не въ первой молодости, -- такъ, можетъ быть, онъ и не захочетъ. Рѣшусь уже лучше жить съ Мери, когда она выйдетъ замужъ; этого, конечно, не долго ждать; а до тѣхъ поръ проживу и одна. Что вы на это скажете, братецъ?

-- Мнѣ ужасно хочется сказать вамъ на это, что свѣтъ смѣшонъ, и нѣтъ въ немъ ничего серьёзнаго, отвѣчалъ докторъ.

-- Говорите, сколько угодно! никто вамъ не повѣритъ, взглянувши на ваши глаза.

-- Да, это свѣтъ, полный великодушныхъ сердецъ, сказалъ докторъ, прижимая къ груди своей Мери и неразлучную съ ней Грацію: -- свѣтъ, полный вещей серьёзныхъ, несмотря на все дурачества, даже несмотря на мое, которое стоитъ всѣхъ остальныхъ, -- свѣтъ, на которомъ солнце каждый день озаряетъ тысячу битвъ безъ кровопролитія, искупающихъ жалкіе ужасы полей битвъ, свѣтъ, надъ которымъ да проститъ намъ небо наши насмѣшки, -- свѣтъ священныхъ тайнъ, -- и только Творцу его извѣстно, что кроется подъ поверхностью Его подобія!

Я угодилъ бы вамъ плохо, если бы, превративши перо въ скальпель, началъ разсѣкать у васъ передъ глазами радости семейства, свидѣвшагося послѣ долгой разлуки. Я не послѣдую за докторомъ въ воспоминанія его горести при бѣгствѣ Мери, не скажу вамъ, какъ серьезенъ сталъ въ его глазахъ свѣтъ, гдѣ въ сердцѣ каждаго человѣка глубоко заброшенъ якорь любви, -- какъ убила его бездѣлица -- недочетъ маленькой единицы въ огромномъ итогѣ житейскихъ глупостей; я не стану разсказывать, какъ сестра его изъ состраданія къ его горькому положенію, давно уже, мало по малу, открыла ему всю истину и научили его цѣнить сердце добровольной изгнанницы, -- какъ открыли истину и Альфреду, въ теченіи этого года, -- какъ увидѣла его Мери и обѣщала ему, какъ брату, что ввечеру, въ день ея рожденія, Грація узнаетъ все отъ вся самой.

-- Извините, -- можно войти? спросилъ Снитчей, заглядывая въ садъ.

И не дожидаясь позволенія, онъ пошелъ прямо къ Мери и поцаловалъ ея руку съ непритворною радостью.

-- Если бы мистеръ Краггсъ былъ въ живыхъ, миссъ Мери, сказалъ Снитчей: -- онъ принялъ бы живое участіе въ общей радости. Все это доказало бы ему, мистеръ Альфредъ, что жить на свѣтѣ не черезъ чуръ легко, и что вообще не мѣшаетъ облегчать жизнь; а Краггсъ былъ человѣкъ, котораго можно убѣдить, сэръ. Онъ всегда соглашался съ доказанною истиной. Если бы онъ могъ выслушать доказательства теперь, я... но что за ребячество! Мистриссъ Снитчей, душа моя, -- и она появилась при этихъ словахъ изъ за двери, -- войдите; вы здѣсь среди старыхъ друзей.

Мистриссъ Снитчей, окончивши поздравленія, отвела мужа въ сторону.

-- Знаете ли, сказала она: -- не въ моихъ правилахъ тревожить прахъ усопшихъ....

-- Знаю, подхватилъ мужъ.

-- Мистеръ Краггсъ....

-- Умеръ, договорилъ Снитчей.

-- Но прошу васъ, вспомните балъ у доктора, прошу васъ, вспомните только. Если память не вовсе вамъ измѣнила, мистеръ Снитчей, и если вы не въ бреду, припомните, какъ я васъ просила, умоляя на колѣняхъ....

-- На колѣняхъ? повторилъ Снитчей.

-- Да, смѣло отвѣчала жена его: -- вы очень хорошо это знаете, -- просила остерегаться его, взглянуть на выраженіе его глазъ. Скажите теперь, не была ли я права? не было у него въ ту минуту на душѣ тайны?

-- Мистриссъ Снитчей, шепнулъ ей на ухо мужъ: -- наблюдали ли вы когда нибудь за выраженіемъ моихъ глазъ?

-- Нѣтъ, насмѣшливо отвѣчала мистриссъ Снитчей. -- Не воображайте себѣ такъ много.

-- Въ этотъ вечеръ, сударыня, продолжалъ онъ, дернувши ее за рукавъ: -- случилось такъ, что оба мы знали одну и туже тайну, которую не могли разглашать, уже по званію адвокатовъ. Чѣмъ меньше вы будете толковать о подобныхъ вещахъ, тѣмъ лучше, мистриссъ Снитчей. Это вамъ урокъ; впередъ старайтесь смотрѣть зорче и не такъ подозрительно. Миссъ Мери, я привезъ съ собою вашу старую знакомую. Войдите, мистриссъ!

Бѣдняжка Клеменси, отирая глаза передникомъ, вошла медленно, въ сопровожденіи мужа, убитаго предчувствіемъ, что если она предастся печали, такъ "Терка" погибла.

-- Что съ вами, мистриссъ! сказалъ Снитчей, останавливая Мери, бросившуюся было къ Клеменси, и становясь между ними.

-- Что со мною! воскликнула бѣдная Клеменси, удивленная, почти обидѣвшаяся этимъ вопросомъ и испуганная страннымъ ревомъ Бритна, она подняла глаза -- и увидѣла прямо передъ собою милое, незабвенное лицо Mери; она начала плакать, смѣяться, кричать, бросилась къ Мери и прижала ее къ сердцу, бросилась обнимать Снитчея (къ великому неудовольствію мистриссъ Снитчей), потомъ доктора, потомъ Бритна, и въ заключеніе закрыла себѣ голову передникомъ, въ припадкѣ истерики.

За Снитчеемъ вошелъ въ садъ кто-то незнакомый и остановился у воротъ, никѣмъ незамѣченный: общее вниманіе сдѣлалось монополіей восторженной Клеменси. Впрочемъ, онъ и не желалъ быть замѣченнымъ; онъ стоялъ поодаль, съ потупленными глазами, и несмотря на его прекрасную наружность, въ немъ было что-то унылое, рѣзко отличавшееся отъ общей радости.

Прежде всѣхъ замѣтили его зоркіе глаза тетушки Марты, и въ туже минуту она уже разговаривала съ нимъ. Потомъ, подошедши къ сестрамъ, она шепнула что-то на ухо Мери; Мери была, казалось, удивлена, но скоро опомнилась, робко подошла съ Мартою къ незнакомцу и тоже начала съ нимъ говорить.

Снитчей, между тѣмъ, досталъ изъ кармана какой-то документъ и говорилъ Бритну:

-- Поздравляю васъ: теперь вы единственный, полный владѣлецъ дома, въ которомъ содержали до сихъ поръ гостинницу, публичное заведеніе, извѣстное подъ названіемъ "Терки." Жена ваша должна была оставить одинъ домъ по милости мистера Уардена, -- теперь онъ желаетъ подарить ей другой. Я на дняхъ буду имѣть удовольствіе спросить вашъ голосъ, при выборахъ графства.

-- А если я перемѣню вывѣску, спросилъ Бритнъ: -- это ничего не измѣнитъ касательно голоса?

-- Нисколько отвѣчалъ адвокатъ.

-- Въ такомъ случаѣ, отвѣчалъ Бритнъ, возвращая ему крѣпость: сдѣлайте одолженіе, прибавьте тутъ слова: "и наперстокъ." Я велю написать ихъ девизы въ залѣ, вмѣсто портрета жены.

-- А мнѣ, произнесъ позади нихъ голосъ Мейкля Уардена:-- позвольте мнѣ прибѣгнуть подъ защиту этихъ девизовъ. Мистеръ Гитфильдъ! докторъ Джеддлеръ! я могъ оскорбить васъ глубже, -- что я этого не сдѣлалъ, въ томъ нѣтъ моей заслуги. Я не скажу, что я поумнѣлъ шестью годами или исправился. Я не имѣю никакого права на ваше снисхожденіе. Я дурно заплатилъ вамъ за гостепріимство; я увидѣлъ свои проступки со стыдомъ, котораго никогда не забуду, но надѣюсь, что это будетъ для меня не безъ пользы; мнѣ раскрыла глаза особа (онъ взглянулъ на Мери), которую я молилъ простить мнѣ, когда узналъ все ея величіе и свою ничтожность. Черезъ нѣсколько дней я уѣзжаю отсюда навсегда. Прошу у васъ прощенія. Дѣлай другимъ то, чего самъ отъ нихъ желаешь! Забывай и прощай!

Время, отъ котораго я узналъ послѣднюю часть этой исторіи, и съ которымъ имѣю честь быть лично знакомымъ лѣтъ 35, объявило мнѣ, опираясь на свою косу, что Мейкль Уарденъ не уѣхалъ и не продалъ своего дома, а напротивъ того, раскрылъ двери его настежь для всѣхъ и каждаго, и живетъ въ немъ съ женою, первою тамошнею красавицей, по имени Мери. Но я замѣтилъ, что время перепутываетъ иногда факты, и право не знаю, повѣрить ему или нѣтъ.


А. КРОНЕБЕРГЪ.


"Современникъ", No 3, 1847


OCR Бычков М. Н.