# Блюмсберийские крестины

Чарльз Диккенс

## Блюмсберійскія крестины.


Мистеръ Никодимусъ Домпсъ, или, какъ именовали его знакомые, "длинный Домпсъ", былъ холостякъ, шести футовъ росту, пятидесяти лѣтъ отъ роду, сердитый, съ наружностью мертвеца, злонравный и черезчуръ странный. Онъ тогда только и былъ доволенъ, когда другимъ казался жалокъ, и всегда былъ жалокъ, когда имѣлъ причину быть довольнымъ. Единственное и самое дѣйствительное удовольствіе въ его существованіи состояло въ томъ, чтобъ дѣлать огорченія ближнему; можно сказать, что онъ тогда только и наслаждался жизнью. Онъ крайне сокрушался тѣмъ, что получалъ изъ банка пятьсотъ фунтовъ въ годъ и нанималъ "первый этажъ съ мебелью", въ Пентонвиллѣ, избравъ его потому, что изъ оконъ представлялся печальный видъ сосѣдняго кладбища. Онъ знакомъ былъ съ каждымъ надгробнымъ камнемъ, и похоронная служба, по видимому, рождала въ немъ сильную симпатичность. Друзья мистера Домпса говорили, что онъ угрюмъ, а самъ мистеръ Домпсъ утверждалъ, что онъ чрезвычайно нервенъ; первые считали его за счастливца, а онъ возражалъ и говорилъ, что онъ -- "несчастнѣйшій человѣкъ въ мірѣ". При всемъ его дѣйствительномъ спокойствіи и при всѣхъ воображаемыхъ огорченіяхъ, нельзя, однако же, допустить, чтобы сердце его было совершенно чуждо болѣе нѣжнымъ чувствамъ. Онъ, напримѣръ, чтилъ память знаменитаго игрока Гойла, потому что самъ былъ удивительный и невозмутимый игрокъ въ вистъ и въ душѣ хохоталъ иногда надъ безпокойнымъ и нетерпѣливымъ противникомъ. Мастеръ Домпсъ ненавидѣлъ болѣе всего другого дѣтей. Впрочемъ, очень трудно опредѣлить, что именно мистеръ Домпсъ ненавидѣлъ въ особенности, потому что ему не правилось все вообще; въ этомъ отношеніи можно сказать только одно, что величайшее его негодованіе распространялось на кэбы, на старухъ, на двери, которыя неплотно затворялись, на музыкальныхъ аматёровъ и дилижансныхъ кондукторовъ. Мистеръ Домпсъ записался въ Общество Прекращенія Порока, для того только, чтобъ имѣть наслажденіе полагать предѣлы самымъ невиннымъ удовольствіямъ.

Мистеръ Домпсъ имѣлъ племянника, недавно женившагося, который въ извѣстной степени былъ фаворитомъ своего дядюшки, потому что служилъ отличнымъ субъектомъ къ развитію эксцентрическихъ способностей мистера Домпса. Мистеръ Чарльзъ Киттербелъ былъ маленькаго роста, худощавъ, съ огромной головой, съ широкимъ и добродушнымъ лицомъ, такъ что походилъ на изсохшаго великана, у котораго лицо и голова сохранили прежніе свои размѣры. Устройство глазъ его было довольно странное: кому приходилось разговаривать съ нимъ, тому весьма трудно было опредѣлить, куда именно направлялось его зрѣніе. Кажется, что глаза его устремлены на стѣну, а онъ между тѣмъ смотритъ на васъ, какъ говорятся, выпуча глаза; уловить его взглядъ не было никакой возможности; впрочемъ, надобно приписать особенной благости Провидѣнія, что подобные взгляды бываютъ неуловимы. Въ добавокъ жъ этой характеристикѣ можно присовокупить еще, что мистеръ Киттербелъ былъ одною изъ самыхъ легковѣрныхъ и тщеславныхъ маленькихъ особъ, какія когда либо жили на Россель-скверѣ, въ улицѣ Грэтъ-Россель. (Дядя Домпсъ терпѣть не могъ Россель-сквера, и если случалось ему упоминатъ о немъ, то онъ употреблялъ для этого выраженіе "Тотенгамъ-кортъ-роадъ".) .

-- Нѣтъ, дядюшка, клянусь жизнью, вы должны, непремѣнно должны дать обѣщаніе быть крестнымъ отцомъ, сказалъ мистеръ Киттербелъ, разговаривая, въ одно прекрасное утро, съ своимъ почтеннымъ дядюшкой.

-- Не могу, рѣшительно не могу, возразилъ Домпсъ.

-- Скажите, почему? Джемима сочтетъ это за пренебреженіе съ вашей стороны. Повѣрьте, вамъ не будетъ никакихъ хлопотъ.

-- Что касается до хлопотъ, сказалъ человѣкъ, постоянно жалующійся на свое несчастное существованіе: -- то я не обращаю на нихъ вниманія; но ты знаешь, въ какомъ положенія будутъ мои нервы: я рѣшительно не вынесу этого. Ты знаешь также, что я никуда не выѣзжаю.... Ради Бога, Чарльзъ, оставь ты стулъ въ покоѣ! ты просто съ ума сводишь меня.

Мистеръ Киттербелъ, вовсе не обращая вниманія на нервы своего дядя, занимался описываніемъ круга на полу ножкой конторской табуретки, на которой онъ сидѣлъ, въ то время, какъ прочія три ножки были подняты на воздухъ, и самъ онъ крѣпко держался за конторку.

-- Ахъ, извините, дядюшка! сказалъ пристыженный Киттербелъ, внезапно переставая держаться за конторку и въ ту же минуту опуская три плавающія по воздуху ножки съ такой быстротой, что сила удара готова была проломить полъ. -- Пожалуста, дядюшка, не откажитесь. Вѣдь вамъ извѣстно, что если будетъ мальчикъ, то должны быть два воспріемника.

-- Если будетъ мальчикъ! сказалъ Домпсъ. -- Почему же ты не скажешь сразу, кто будетъ, мальчикъ или дѣвочка?

-- Я былъ бы очень радъ сказать вамъ, но согласитесь, что это невозможно. Какже я могу сказать, кто именно будетъ: мальчикъ или дѣвочка, когда дитя еще не родилось?

-- Не родилось еще! воскликнулъ Домпсъ, и въ сверкающихъ глазахъ его загорѣлся лучъ надежды: -- зачѣмъ же ты такъ рано безпоковшься? Легко можетъ быть и дѣвочка, и тогда я вовсе не понадоблюсь; а если и мальчикъ, то легко можетъ случиться, что онъ умретъ до крестинъ.

-- Не думаю, сказалъ будущій отецъ, съ весьма серьёзнымъ видомъ.

-- Я тоже не думаю, сказалъ Домпсъ, очевидно довольный предметомъ разговора. Онъ начиналъ испытывать полное удовольствіе. -- Я тоже не думаю, но въ теченіе первыхъ трехъ дней младенческой жизни несчастные случаи бываютъ безпрестанны; чаще всего случаются сильные обмороки, а конвульсіи, такъ это дѣло весьма обыкновенное.

-- Ахъ, Боже мой! что вы говорите, дядюшка! вскричалъ маленькій Киттербелъ, едва переводя дыханіе.

-- Я говорю правду; да вотъ хоть, напримѣръ, хозяйкѣ моей.... позволь, кажется во вторникъ, -- ну, да! во вторникъ.... Богъ далъ премиленькаго мальчика. Въ четвергъ вечеромъ кормилица сидѣла съ нимъ передъ каминомъ, и онъ какъ нельзя лучше былъ здоровъ. Вдругъ онъ весь почернѣлъ, и съ нимъ сдѣлались ужасныя спазмы. Тотчасъ же послали за ближавшимъ докторомъ, пробовали всѣ средства, но....

-- Какъ это страшно! прервалъ пораженный ужасомъ Киттербелъ.

-- И конечно ребенокъ умеръ. Впрочемъ, твое дитя, можетъ быть, и не умретъ, и если только будетъ мальчикъ и станетъ жить, то дѣлать нечего -- я буду воспріемникомъ.

Видно было, что это добродушіе явилось въ мистерѣ Домпсѣ вслѣдствіе увѣренности въ свои зловѣщія предположенія.

-- Благодарю васъ, дядюшка! сказалъ взволнованный племянникъ, сжимая руку Домпса съ такимъ усердіемъ, какъ будто тотъ оказалъ уже ему весьма важную услугу. -- Я думаю, мнѣ не къ чему передавать мистриссъ Киттербелъ о чемъ вы говорили мнѣ.

-- Ну, да; конечно, если она чувствуетъ себя дурно, то мнѣ кажется, что ей не зачѣмъ упоминать о несчастномъ случаѣ, замѣтилъ мистеръ Домпсъ, который самъ выдумалъ всю эту исторію: -- хотя съ одной стороны, по обязанности мужа, тебѣ слѣдовало бы непремѣнно приготовить ее къ худшему.

Спустя дня два, въ то время, какъ Домпсъ прочитывалъ свою утреннюю газету въ рестораціи, которую онъ постоянно посѣщалъ, взоры его встрѣтились съ слѣдующимъ объявленіемъ:

"Родившіеся. Въ субботу 18 текущаго мѣсяца, въ улицѣ Грэтъ-Россель, супруга Чарльза Киттербела разрѣшилась отъ бремени сыномъ."

-- Такъ значитъ мальчикъ! воскликнулъ Домпсъ, скомкавъ газету, къ величайшему изумленію лакеевъ. -- Гм! мальчикъ!

Но спокойствіе возвратилось къ нему едва только глаза его остановились на другомъ объявленіи, показывающемъ смертность младенцевъ.

Прошло шесть недѣль послѣ этого открытія; и такъ какъ отъ Киттербеловъ не получалось никакого извѣщенія, то Домпсъ начиналъ уже льстить себя надеждой, что новорожденный мальчикъ умеръ, какъ вдругъ слѣдующая записка разрѣшила его сомнѣнія.


"Улица Грэтъ-Россель.

Утро понедѣльника.


"Любезный дядюшка!


"Вамъ весьма пріятно будетъ услышать, что малая моя Джемима только что оставила свою комнату, и что будущій крестникъ вашъ ведетъ себя превосходно. Сначала онъ былъ очень худенькій, но теперь сдѣлался гораздо лучше, и кормилица говоритъ, что онъ полнѣетъ съ каждымъ днемъ. Онъ очень много кричитъ и имѣетъ какой-то особенный цвѣтъ, который очень безпокоитъ и меня и Джемиму; но такъ какъ кормилица увѣряетъ васъ, что цвѣтъ этотъ весьма натуральный, и какъ мы очень мало еще смыслимъ въ подобныхъ вещахъ, то остаемся совершенно довольны словами кормилицы. Мы думаемъ, что сынъ нашъ будетъ очень рѣзвый ребенокъ, да и кормилица увѣряетъ насъ, что онъ будетъ рѣзвый, потому что совсѣмъ почти не спитъ. Вы весьма охотно повѣрите намъ, что всѣ мы очень счастливы, -- только за недостаткомъ покоя немного утомились, потому что будущій крестникъ вашъ не даетъ намъ спать цѣлую ночь; но мы должны переносить это, такъ говоритъ кормилица, въ теченіе первыхъ шести или осьми мѣсяцевъ. Ему привили уже оспу, но такъ какъ операція сдѣлана была довольно неловко, то, вѣроятно, вмѣстѣ съ матеріей, попали въ руку небольшія частички стекла. Это-то, можетъ быть, и есть главная причина его безпокойства; такъ, по крайней мѣрѣ, говоритъ кормилица. Мы положили совершить надъ нимъ крещеніе въ пятницу ровно въ полдень, въ церкви Сентъ-Джоржъ, въ улицѣ Хартъ, и назвать его Фредерикомъ-Чарльзомъ-Вильямонъ. Прошу васъ, дядюшка, быть на мѣстѣ не позже трехъ-четвертей двѣнадцатаго. Вечеромъ къ вамъ соберется нѣсколько друзей, въ числѣ которыхъ мы непремѣнно надѣемся имѣть удовольствіе видѣть и васъ. Мнѣ очень больно объявить вамъ, что милый младенецъ нашъ сильно безпокоится сегодня; и я боюсь, что причина этому -- легеая простуда.

Примите увѣреніе, любезный дядюшка, въ совершенной преданности къ вамъ


Чарльза Киттербела.


"Р. S, Я еще пишу нѣсколько словъ, чтобъ сообщить вамъ, что мы сію минуту открыли настоящую причину безпокойства маленькаго Фредерика: это вовсе не простуда, какъ я полагалъ, но небольшая заноза, которую кормилица вчера вечеромъ нечаянно занозила ему въ ногу. Мы вынули ее, и дитя, по видимому, успокоилось, хотя бѣдняжка все еще часто принимается горько плакать."


Почти не предвидится надобности говорить, эти это интересное посланіе не произвело благотворнаго дѣйствія на душу ипохондрическаго Домпса. Отказаться теперь не было возможности, а потому Домпсъ принялъ при этомъ случаѣ самое лучшее выраженіе лица, -- то есть самое жалкое выраженіе; купилъ хорошенькій серебряный молочникъ для младенца Киттербела и приказалъ вырѣзать на немъ заглавныя буквы его имени: "Ф. Ч. В. К.", съ приличными украшеніями.

Понедѣльникъ былъ прекрасный день, вторникъ былъ очаровательный, среда равнялась обоимъ имъ вмѣстѣ, а четвергъ прекраснѣе ихъ всѣхъ: подумайте только, четыре послѣдовательныхъ дня прекрасной погоды въ Лондонѣ! Въ извощикахъ начала проявляться тоска, уличные подметальщики отчаявались уже въ средствахъ къ своему существованію. Газета "Утренній Вѣстникъ" увѣдомляла своихъ читателей, что до нея дошли слухи, будто бы одна старуха изъ Камденъ-Тоуна признавалась, что такой прекраснѣйшей погоды не запомнятъ самые древніе старожилы; эйлингтонскіе писцы, съ огромными семействами п скудными доходами, скидывали съ себя черные штиблеты, съ негодованіемъ отказывались брать съ собой зеленые зонтики и съ самодовольствіемъ отправлялись въ городъ въ бѣлыхъ чулкахъ и лоснистыхъ шляпахъ. Домпсъ смотрѣлъ на все это съ видомъ крайняго негодованія -- торжество его приближалось быстро. Онъ звалъ, что еслибъ прекрасная погода вмѣсто четырехъ дней простояла цѣлыхъ четыре недѣли, то при первомъ его выходѣ изъ дому непремѣнно пойдетъ дождь, и что въ пятницу будетъ самая несносная погода -- и, дѣйствительно, убѣжденіе его было справедливо.

-- Я зналъ, что это будетъ, говорилъ про себя Домпсъ, огибая въ пятницу около половины двѣнадцатаго часа уголъ, противоположный дому лорда-мера: -- я звалъ заранѣе, что это будетъ, -- такъ оно и есть.

И, въ самомъ дѣлѣ, физіономія дня была такова, что могла навести уныніе и на человѣка повеселѣе Домпса. Съ осьми часовъ утра лилъ сильный дождь, не прекращаясь ни на минуту; каждый, кто только входилъ въ Чипсэйдъ или выходилъ оттуда, казался мокрымъ, холоднымъ и грязнымъ. Всякаго рода заброшенные и долго скрываемые зонтики были пущены въ дѣло. Безпрестанно встрѣчались кэбы, съ "таксой", такъ тщательно вставленной между стекломъ и глянцовитыми каленкоровыми занавѣсками, какъ таинственная картинка въ какомъ нибудь радклифовскомъ замкѣ; отъ лошадей дилижанса паръ валилъ какъ изъ паровой машины; никто не думалъ "пережидать" подъ навѣсами подъѣздовъ и подъ воротами: каждый былъ убѣжденъ, что это была бы тщетная попытка, и потому каждый торопился къ своей цѣли, припрыгивая и перескакивая черезъ лужи, остерегаясь грязи, скользя во гладкимъ тротуарамъ, точь-въ-точь, какъ аматёры катанья на конькахъ, во время гулянья на каналѣ Серпентэйнъ.

Домпсъ остановился на минуту: онъ вспомнилъ, что на крестины ему нужно было показаться въ щеголеватомъ видѣ. Взять кэбъ значитъ навѣрное перебрызгаться грязью, взять карету -- это не согласовалось съ его экономическими идеями. На противоположномъ углу стоялъ дилижансъ -- самое послѣднее средство, -- но зато онъ не разу еще не слышалъ, чтобы дилижансы опрокидывались, и въ случаѣ, еслибъ кондукторъ, по неловкости своей, столкнулъ его въ грязь, то за это Домпсъ могъ бы "вывести его самого на чистую воду".

-- Не угодно ли, сэръ? вскричалъ молодой джентльменъ, исполнявшій должность кондуктора при дилижансѣ "Деревенскіе Ребята".

Домпсъ перебрался черезъ улицу.

-- Пожалуйте сюда! закричалъ возничій дилижанса "Не зѣвай", загородивъ входъ къ дверямъ своего противника. -- Сюда! пожалуйте сюда! тотъ дилижансѣ полнехонекъ!

Въ раздумьи Домпсъ остановился, и въ то время, какъ съ дилижанса "Деревенскіе Ребята" посыпался сильный градъ проклятій на дилижансъ "Не зѣвай", кондукторъ съ "Адмирала Нэпира" рѣшилъ споръ самымъ удовлетворительнымъ образомъ, схвативъ обѣими руками Домпса и всунувъ его въ средину своей кареты, которая только что подъѣхала, и въ которой недоставало не болѣе какъ шестнадцати человѣкъ.

-- Пошелъ! вскричалъ "Адмиралъ", и карета загремѣла, какъ паровозъ въ полномъ ходу, съ похищеннымъ пассажиромъ, то привскакивая на выдавшихся камняхъ мостовой, то соскакивая съ нихъ, то покачиваясь въ одну сторону, то въ другую.

-- Ради Бога! гдѣ я долженъ сидѣть? спросилъ несчастный Домпсъ стараго джентльмена, въ грудь котораго онъ толкнулъ уже въ четвертый разъ.

-- Гдѣ вамъ угодно; только пожалуста оставьте мою грудь въ покоѣ, отвѣчалъ старый джентльменъ, довольно сердитымъ тономъ.

-- Можетъ быть, джентльмену лучше бы хотѣлось сѣсть на козлы, подхватилъ мокрый адвокатскій писецъ, въ розовой рубашкѣ и съ улыбающейся физіономіей.

Послѣ нѣсколькихъ толчковъ, не имѣвшихъ, однако, никакихъ дурныхъ послѣдствій, Домпсу удалось наконецъ завладѣть мѣстечкомъ. Въ добавокъ къ невыгодному положенію этого мѣста, -- находившагося подъ боковымъ окномъ, которое не запиралось, и между двернымъ, которое, по принятому правилу, не должно было запираться, -- въ самомъ близкомъ соприкосновеніи съ нимъ находился пассажиръ, который все утро проходилъ безъ зонтика и до такой степени былъ мокръ, что казалось, какъ будто цѣлый день просидѣлъ въ чанѣ полномъ воды... и даже не былъ ли онъ и еще мокрѣе?

-- Сдѣлай милость, не хлопай дверью, сказалъ Домпсъ, обращаясь къ кондуктору, который только что впустилъ еще четырехъ пассажировъ: -- нервы мои чрезвычайно слабы -- это губятъ меня.

-- Кажется, джентльменъ изволитъ что-то говорить? отвѣчалъ кондукторъ, всунувъ въ дверное окно голову и стараясь показать видъ, что онъ не понялъ требованія Домпса.

-- Я сказалъ, чтобъ ты не хлопалъ дверью! повторилъ Домпсъ, съ самымъ кислымъ выраженіемъ въ лицѣ.

-- Что же я стану дѣлать, сэръ! эта дверь удивительно какая странная: безъ хлопанья не запрется ни за что, отвѣчалъ кондукторъ -- и въ подтвержденіе своего оправданія распахнулъ ее и хлопнулъ громче прежняго.

-- Извините пожалуста, сэръ, сказалъ маленькій, разряженный, щеголеватый старикъ-джентльменъ, сидѣвшій противъ Домпса: -- извините пожалуста; но, вѣроятно, вамъ случалось замѣчать, если только вы ѣзжали въ дилижансахъ въ дождливую погоду, что изъ пяти пассажировъ четыре всегда являются съ огромными каленкоровыми зонтиками, безъ ручекъ наверху и безъ мѣдныхъ наконечниковъ внизу?

-- Нѣтъ, мнѣ никогда не приходило въ голову замѣтить это, отвѣчалъ Домпсъ и въ тоже время услышалъ, что часы пробили двѣнадцать: -- но теперь, когда вы сказали мнѣ объ этомъ, я.... Ай! aй! завопилъ несчастный Домпсъ, замѣтивъ въ окно, что дилижансъ промчался мимо Друри-лэна, гдѣ онъ приказывалъ высадить себя. -- Ай! гдѣ кондукторъ?

-- Я полагаю, онъ на козлахъ, оказалъ молодой джентльменъ, въ розовой рубашкѣ, которая скорѣе похожа были на бѣлую, но разграфленную красными чернилами.

-- Мнѣ нужно выйти на этомъ мѣстѣ! оказалъ Домпсъ слабымъ голосомъ: предъидущія происшествія имѣли на него сильное вліяніе.

-- Ай! снова вскричалъ Домпсъ.

-- Ай! въ одинъ голосъ повторили пассажиры: дилижансъ миновалъ въ это время церковь Сентъ-Джилзъ.

-- Стой, стой! закричалъ кондукторъ: -- провались я сквозь козлы, если только мы не забыли выпустить джентльмена у Друря-лэна. Пожалуйте, сэръ, поскорѣе! поскорѣе! прибавилъ онъ, отпирая дверь и помогая Домпсу вылѣзть, съ такимъ хладнокровіемъ, какъ будто ничего не случилось.

Негодованіе Домпса было безпредѣльно.

-- Друри-лэнъ, сказалъ онъ голосомъ ребенка, котораго въ первые разъ опустили въ холодную ванну.

-- Вамъ угодно въ Друри-лэнъ? это здѣсь близехонько, сэръ: третій переулокъ направо, сэръ!

Домпсъ не могъ говорить отъ раздраженія; онъ стукнулъ зонтикомъ объ мостовую и пошелъ отъ дилижанса съ твердой рѣшимостью не заплатить ни гроша. Кондукторъ, по какому-то странному стеченію обстоятельствъ, былъ совершенно противнаго мнѣнія, и Богъ знаетъ сколько времени продолжалось бы это несогласіе, еслибъ оно не приведено было къ концу самымъ благоразумнымъ и удовлетворительнымъ совѣтомъ кучера.

-- Что тамъ такое! сказалъ этотъ почтенный человѣкъ, привставъ на козлахъ и облокотясь одной рукой о крышу дилижанса. -- Послушай, Томъ: скажи джентльмену, что ужь если онъ очень огорчился, то мы даромъ свеземъ его до Эджверской дороги и на обратномъ пути высадимъ у Друри-лэна. Онъ не можетъ отказаться отъ этого.

Возражать противъ такого предложенія не было возможности и Домпсъ заплатилъ оспориваемые шесть пенсовъ, и черезъ четверть часа находился уже на лѣстницѣ дома подъ No 14, въ улицѣ Грэтъ-Россель.

Все окружающее Домпса обнаруживало, что для вечерняго пріема нѣсколькихъ друзей дѣлались огромныя приготовленія. Въ коридоръ только что прибыли двѣ дюжины лишнихъ стакановъ и четыре дюжины рюмокъ, -- въ совершенной исправности; не доставило только имъ прозрачности, да еще нужно было вынуть изъ нихъ небольшіе кусочки соломы и потомъ обтереть. По лѣстницѣ разносился сильный запахъ мускатнаго орѣха, портвейна и миндаля; покрышки съ лѣстничныхъ ковровъ были сняты, и статуя Венеры, на первой площадкѣ той же лѣстницы, какъ будто стыдилась стеариновой свѣчи, которая вставлена была въ ея правую руку, и которая дѣлала очаровательный контрастъ съ закоптѣлой драпировкой богини любви. служанка, находившаяся, но видимому, въ сильныхъ хлопотахъ, провела Домпса въ главную гостиную, съ большимъ изобиліемъ блестящихъ маленькихъ вазъ, картинъ, китайскихъ фарфоровъ, розовыхъ и золотыхъ альбомовъ и въ радужныхъ переплетахъ книгъ, разбросанныхъ на разныхъ столахъ.

-- Ахъ, дядюшка! воскликнулъ мистеръ Киттербелъ: -- здоровы ли вы? позвольте мнѣ.... Джемима, мой другъ.... это мой дядюшка. Я полагаю, сэръ, вы надѣли мою Джемиму?

-- Имѣлъ это удовольствіе, отвѣчалъ длинный Домпсъ, между тѣмъ какъ голосъ его и взоръ возбуждали сильное сомнѣніе въ томъ, испытывалъ ли онъ хоть разъ въ жизни это пріятное чувство.

-- Я увѣрена, сказала мистриссъ Киттербелъ, съ томной улыбкой и легкимъ кашлемъ: -- я увѣрена... кх.... что всякій другъ.... кх... коего Чарльза.... кх.... а особливо родственникъ, есть....

-- Я заранѣе зналъ, что ты скажешь это, душа моя, сказалъ маленькій Киттербелъ, который хотя и устремилъ свои глаза на сосѣдніе дома, но въ самомъ-то дѣлѣ, съ чувствомъ глубочайшей пpeданности, смотрѣлъ на свою жену: -- тысячу разъ благодарю тебя.

Послѣднія слова произнесены были съ такой безсмысленной улыбкой и сопровождались такимъ сильнымъ пожатіемъ руки, что въ мистерѣ Домпсѣ возмутилась вся жолчь.

-- Джекъ, скажи кормилицѣ, чтобы она принесла сюда малютку, сказала мистриссъ Киттербелъ, обращаясь въ служанкѣ

Мистриссъ Киттербелъ была высокая, худощавая молодая лэди, съ бѣлокурыми волосами и чрезвычайно бѣлымъ лицомъ. Служанка вышла, и вслѣдъ за ея уходомъ явилась кормилица, съ замѣчательно малой ношей на рукахъ, завернутой въ голубое оокрывадо, обшитое по кралмъ бѣлымъ мѣхомъ. Это-то и былъ малютка Киттербелъ.

-- Ну, дядюшка, сказалъ мистеръ Киттербелъ, приподнимая съ величайшимъ восторгомъ ту часть покрывала, которой накрывалось лицо младенца: -- какъ вы думаете, на кого онъ похожъ?

-- Да, да! скажите-на на кого? сказала мистриссъ Киттербелъ, просовывая руку подъ руку мужа и всматриваясь въ лицо Домпса съ такимъ вниманіемъ, какимъ только она могла располагать.

-- Ахъ, Боже мой, какой онъ маленькій! вскричалъ любезный дядюшка, отступая назадъ съ притворнымъ изумленіемъ: -- удивительно маленькій!

-- Вы такъ думаете? спросилъ Киттербелъ, нѣсколько встревоженный. -- Да онъ теперь просто великанъ въ сравненіи съ тѣмъ, что былъ, -- не правда ли, кормилица?

-- Онъ просто милашка! сказала кормилица, сжимая ребенка и уклоняясь отъ отвѣта, не потому, чтобы она совѣстилась исказитъ истину, но потому, что ей не хотѣлось лишиться случая получить отъ Домпса полъ-кроны.

-- Ну такъ на кого же онъ похожъ? спросилъ маленькій Киттербелъ.

Домпсъ взглянулъ на красноватую массу передъ нимъ и въ эту минуту замышлялъ, какое бы лучше употребить ему средство для огорченія молодыхъ родителей.

-- Право, я не знаю на кого онъ похожъ, отвѣчалъ онъ, очень хорошо понимая, какого рода отвѣта ожидали отъ него.

-- Какъ вы думаете, похожъ онъ на меня? спросилъ племянникъ съ лукавой улыбкой.

-- О, рѣшительно не похожъ! возразилъ Домпсъ, нарочно дѣлая удареніе на слово "рѣшительно", чтобы въ отвѣтѣ его не заключалось ни малѣйшаго недоумѣнія. -- Рѣшительно не похожъ на тебя. Ни малѣйшаго нѣтъ сходства.

-- А на Джемиму? спросилъ Киттербелъ, слабымъ голосомъ.

-- Отъ, помилуйте! нѣтъ! ни на волосокъ нѣтъ сходства. -- Конечно, я не знатокъ въ подобномъ дѣлѣ; но мнѣ кажется, что онъ очень похожъ на одно изъ тѣхъ рѣзныхъ изображеній, которыя мы видамъ иногда на могильныхъ камняхъ.

Кормилица нагнулась надъ ребенкомъ и съ большимъ трудомъ остановила порывъ хохота. Па и ма глядѣли такими же жалкими, какъ ихъ любезный дядюшка.

-- Хорошо! сказалъ обманутый въ ожиданіяхъ родитесь; -- вы скоро намъ скажете, на кого онъ похожъ. Сегодня вечеромъ вы увидите его безъ покрывала.

-- Благодарю покорно, отвѣчалъ Домпсъ, чувствуя въ душе своей глубокую признательность.

-- Теперь, душа моя, сказалъ Киттербелъ, обращаясь къ своей женѣ: -- я думаю, намъ время отправляться. Дядюшка, мы встрѣтимся ужь въ церкви съ другими кумовьями -- это мистеръ и мистрисъ Вильсонъ -- ближайшіе наши сосѣди, люди превосходные. Хорошо ли ты закуталась, душа моя?

-- О, да, мой другъ!

-- Смотри, не нужно ли тебѣ другую шаль? спросилъ заботливый супругъ.

-- Зачѣмъ, душа моя! не нужно, отвѣчала очаровательная мать, принимая протянутую руку Домпса, -- и маленькое общество помѣстилось въ наемной каретѣ, которой предстояло отвезти его въ назначенную церковь.

Домпсъ во всю дорогу старался занимать мистриссъ Киттербелъ своимъ разговоромъ; онъ краснорѣчиво и въ увеличенномъ видѣ высказывалъ ей всѣ опасности, неизбѣжныя при кори, молочницѣ, зубкахъ и другихъ интересныхъ недугахъ, которымъ обыкновенно бываютъ подвержены дѣти.

Обрядъ (продолжавшійся, мимоходомъ сказать, не болѣе пяти минутъ) совершился безъ всякихъ приключеній. Священнику предстояло исполнить немедленно другія требы. Воспріемники исполнили свой долгъ, младенца окрестили, Домпсъ чуть-чуть не уронилъ его,-- словомъ сказать, дѣло кончилось надлежащимъ порядкомъ, и въ два часа по полудни Домпсъ проходилъ уже Банковыя ворота съ тяжелымъ сердцемъ и непріятнымъ убѣжденіемъ, что вечеромъ ему слѣдовало находиться числѣ избранныхъ нѣсколькихъ друзей.

Вечеръ наступилъ, а вмѣстѣ съ нимъ явились къ Домпсу заранѣе заказанные башмаки, чорные шолковые чулки и бѣлый галстухъ. Горемычный воспріемникъ переодѣлся въ конторѣ своего друга и оттуда съ духоамъ, понизившимся на цѣлые пятьдесятъ градусовъ, отправился на улицу Грэтъ-Россель пѣшкомъ, такъ какъ погода прояснѣла и вечеръ былъ въ полномъ смыслѣ превосходный. Тихо онъ прошелъ Чипсэйдъ, миновалъ улицу Ньюгетъ и опустился съ возвышеній Сноу и Голборнъ. Всю дорогу онъ казался такимъ угрюмымъ, какъ статуйка на носу военнаго корабля, и почти на каждомъ шагу встрѣчалъ новыя причины къ своему неудовольствію. Въ то время, какъ онъ огибалъ уголъ Хаттонскаго сада, на него внезапно налетѣлъ мужчина, повидимому, пьяный, и непремѣнно сбилъ бы его съ ногъ, еслибъ въ ту же минуту не былъ поддержанъ очень ловкимъ молодымъ джентльменомъ, который въ это время какъ будто нарочно очутился подлѣ него. Неожиданный толчокъ до такой степени разстроилъ какъ нервы мистера Домпса, такъ и его нарядъ, что онъ едва стоялъ на ногахъ. Джентльменъ взялъ его руку и съ величайшей снисходительностію провелъ его до Фернивальскаго суда. Домпсъ, можно сказать, въ первый разъ въ жизни чувствовалъ признательность и старался выказать всю свою учтивость, и наконецъ какъ онъ, такъ и молодой человѣкъ разстались съ выраженіемъ сердечной другъ къ другу признательности.

-- По крайней мѣрѣ есть нѣсколько благонамѣренныхъ людей въ этомъ мірѣ, проворчалъ человѣконенавистный Домпсъ, приближаясь къ концу своего путешествія.

-- Раттъ.... таттъ.... тр-p-p-раттъ, простучалъ, въ подражаніе джентльменскому лакею, кучеръ наемной кареты въ двери дома Киттербела, въ ту самую минуту, какъ Домпсъ приблизился къ нимъ.

Изъ кареты вышла старая лэди въ огромномъ токѣ, старый джентльменъ въ синемъ фракѣ и три фамильныя копіи со старой лэди. Въ розовыхъ платьицахъ и такихъ же башмачкахъ.

"Вѣрно унего большое собрание" -- со вздохомъ подумалъ крестный отецъ, отирая съ лица потъ и опираясь на чугунную рѣшетку у подъѣзда. Прошло нѣсколько минутъ прежде, чѣмъ Домпсъ собрался съ духомъ и постучался въ дверь. На стукъ его выскочилъ сосѣдній зеленщикъ, который нанятъ былъ за семь половиной шиллинговъ, но имѣлъ такія икры, что ему возможно бы увеличить плату вдвое. Появленіе этого новобранца, яркая лампа въ коридорѣ, стати Венеры на площадкѣ лѣстницы, въ добавокъ къ этому говоръ многихъ голосовъ и звуки арфы и двухъ скрипокъ -- вполнѣ убѣждали Домпса, что его предположенія были слишкомъ основательны.

-- Здоровы ли вы? сказалъ Киттербелъ, съ большимъ противъ обыкновеннаго шумомъ, высовываясь изъ маленькой боковой комнаты съ пробочникомъ въ рукахъ и разнообразными частичками сургуча, разсыпаннаго по его "невыразимымъ" въ видѣ неправильно разставленныхъ знаковъ препинанія.

-- Праведный Боже! воскликнулъ Домпсъ, врываясь въ ту же комнатку, чтобъ надѣть тамъ башмаки, которыя онъ принесъ съ собой въ карманѣ, и еще болѣе изумился при видѣ только что вынутыхъ семи пробокъ и соотвѣтствующаго имъ числа графиновъ. -- Скажи пожалуста, сколько же у тебя гостей?

-- Не больше тридцати-пяти. Мы вынесли ковры въ заднюю гостиную, а въ передней поставили фортепьяно и зеленые столы. Джемима разсудила, что гораздо лучше будетъ накрыть ужинъ въ передней гостиной; знаете, на случай краснорѣчивыхъ спичей и тому подобнаго. Но, Боже мой! дядюшка, что съ вами? продолжалъ маленькій человѣчекъ, въ то время, какъ Домпсъ, надѣвъ одинъ башмакъ, объискивалъ свои карманы съ самымъ ужаснымъ искаженіемъ физіономии. -- Что вы потеряли, дядюшка? ужъ не бумажникъ ли?

-- Нѣтъ, отвѣчалъ Домпсъ, опуская руку сначала въ одинъ карманъ, потомъ въ другой и произнося отвѣтъ свой такимъ глухимъ голосомъ, какой мы слышимъ въ роли Дездемоны, когда лицо ее закрыто подушкой.

-- Не футялръ ли изъ подъ карточекъ? не табакерку ли? не ключъ ли отъ квартиры? спрашивалъ Киттербелъ, посылая вопросъ за вопросомъ съ быстротою молніи.

-- Нѣтъ! нѣтъ! воскликнулъ Домпсъ, продолжая шарить въ пустыхъ карманахъ.

-- Такъ что же такое? ужь... ужь не молочникъ ли, про который вы говорили сегодня поутру?

-- Да, именно молочникъ! отвѣчалъ Домпсъ, опускаясь на стулъ.

-- Какъ же это такъ вы сдѣлали? спросилъ Киттербелъ. -- Хорошо ли вы помните, что вы взяли его съ собой?

-- Ну да! помню! О, теперь я понимаю, сказалъ Домпсъ, соскакивая со стула вмѣстѣ съ счастливой идеей, блеснувшей въ его головѣ. -- О, я несчастный! кажется, я затѣмъ только и родился, чтобы страдать. Понимаю теперь, понимаю! это дѣло молодого джентльмена!

-- Мистеръ Домпсъ! прокричалъ наемный лакей самымъ громкимъ голосомъ, отворяя дверь и впуская въ гостиную крестнаго отца, который въ теченіе получаса успѣлъ нѣсколько поуспокоиться.-- Мистеръ Домпсъ!

Всѣ гости обратились къ дверямъ, и въ ту же минуту появился мистеръ Домпсъ. Онъ чувствовалъ такую неловкость въ новомъ своемъ положеніи, какую почувствовалъ бы лосось, еслибъ заставили его проплыть по песчаной дорожкѣ.

-- Весьма пріятно видѣть васъ, сказала мистриссъ Киттербелъ въ совершенномъ невѣденіи о замѣшательствѣ и огорченіи несчастнѣйшаго смертнаго: -- позвольте мнѣ отрекомендовать васъ моимъ искреннимъ друзьямъ: вотъ это моя мама, мистеръ Домпсъ, а вотъ мой папа и мои сестры.

Домпсъ съ такимъ жаромъ схватилъ руку почтенной лэди, какъ будто она была его родная мать, сдѣлалъ поклонъ молодымъ дѣвицамъ, показалъ спину старому джентльмену, котороый стоялъ позади его, и не обратилъ ни малѣйшаго вниманія на отца мистриссъ Киттербелъ, который ровно три минуты съ четвертью безпрерывно ему кланялся.

-- Дядюшка, сказалъ маленькій Киттербелъ, послѣ того, какъ Домпсъ былъ отрекомендованъ дюжинамъ двухъ самыхъ некрасивыхъ друзей: -- позвольте мнѣ увести васъ въ другой конецъ комнаты и отрекомендовать моему задушевному другу Дантону. -- Удивительный человѣкъ! просто прелесть что за человѣкъ! Я увѣренъ, что вы съ перваго раза полюбите его. Сюда, сюда.

И Домпсъ слѣдовалъ за своимъ племянникомъ такъ послушно, какъ ручной медвѣдь.

Мистеръ Дантонъ былъ молодой человѣкъ лѣтъ двадцати-пяти, съ весьма значительнымъ запасомъ нахальства. Онъ былъ большой фаворитъ, особливо между дѣвицами отъ шестнадцати до двадцати-шестилѣтняго возраста. Онъ умѣлъ довольно искуссно подражать французскому рожку, неподражаемо пѣлъ комическія пѣсни и обладалъ необыкновеннымъ даромъ разсказывать вздоръ своимъ почитательницамъ. Какими-то непостижимыми путями, онъ пріобрѣлъ славу великаго остроумца, а вслѣдствіе столь важнаго пріобрѣтенія едва только онъ открывалъ свой ротъ, какъ всѣ, кто только зналъ его, начинали хохотать отъ всей души.

Рекомендація состоялась по надлежащей формѣ. Мистеръ Дантонъ поклонился и комически махнулъ дамскимъ носовымъ платкомъ, который онъ держалъ въ рукѣ. Друзья Дантона улыбнулись.

-- Очень тепло, сказалъ Домпсъ, чувствуя необходимость сказать что нибудь.

-- Да-съ. Вчера было теплѣе, возразилъ блестящій мистеръ Дантонъ.

Всеобщій смѣхъ.

-- Я считаю за особенное удовольствіе поздравить васъ съ вашимъ первымъ появленіемъ въ качествѣ отца, продолжалъ Дантонъ, обращаясь къ Домпсу:-- то есть въ качествѣ крестнаго отца.

Дамы хохотали безъ всякаго принужденія; мужчины находились въ безпредѣльномъ восторгѣ.

Общій ропотъ удовольствія и восхищенія положилъ конецъ дальнѣйшему развитію остроумія мистера Дантона и возвѣстилъ появленіе кормилицы съ новорожденнымъ. Дамы, въ одинъ моментъ оставили свои мѣста. (Дѣвицы всегда бываютъ въ восторгѣ при подобныхъ случаяхъ).

-- Ахъ, какой милашка! сказала одна.

-- О, какая прелесть! проговорила другая, и нарочно вполголоса, чтобъ сильнѣе выразить восторженный энтузіазмъ.

-- Восхитительно! присовокупила третья.

-- Какія крошечныя ручонки! сказала четвертая, приподнимая сжатую ручку ребенка, и имѣющую форму и величину лапки цыпленка.

-- Видѣли ли вы когда? спросила маленькая кокетка, имѣющая сходство съ литографіей парижскихъ модъ, дѣлая большой шумъ и обращаясь къ джентльмену въ трехъ жилетахъ: -- видѣли ли вы....

-- Никогда въ жизни, отвѣчалъ ее поклонникъ, поддергивая вортничекъ своей рубашки.

-- Ахъ, кормилица, позволь мнѣ подержать его! вскричала другая молоденькая лэди.

-- А, что кормилица, можетъ ли онъ открыть свои глаза? спросила еще какая-то дѣвица, показывая видъ безпредѣльной невинности.

Достаточно сказать, что всѣ незамужнія лэди единодушно произвели новорожденнаго младенца въ Купидоны, и что всѣ замужнія, nemine contradicente, соглашались, что онъ былъ во всѣхъ отношеніяхъ прекраснѣйшій ребенокъ, какого они когда либо видѣли, -- конечно исключая изъ этого числа своихъ собственныхъ дѣтей.

Танцы начались съ величайшимъ одушевленіемъ. Дантонъ во всѣхъ отношеніяхъ снискалъ себѣ полное превосходство предъ прочими кавалерами. Нѣкоторые молодыя леди очаровали общество и пріобрѣли поклонниковъ, пропѣвъ за фортепьяно. "Мы встрѣтились съ тобой"", "Я видѣлъ ее на ярмаркѣ мечты", "Я не повѣрю, чтобы вѣнокъ любви былъ тягостенъ для насъ", -- и другія -- въ одинаковой степени сантиментальныя и интересные романсы. "Молодые люди -- говорила мистриссъ Киттербелъ -- какъ нельзя болѣе милы и любезны"; дѣвицы тоже не теряли своихъ случаевъ; и все, по видимому, предвѣщало пріятное окончаніе вечера. Домпсъ, однакожъ, не надѣялся на это:онъ сидѣлъ и втайнѣ замышлялъ какой-то планъ -- придумывалъ что-то въ родѣ шутки на свой собственный ладъ -- и уже заранѣе вкушалъ удовольствіе! Онъ съигралъ робберъ и проигралъ. Мистеръ Дантонъ воспользовался этимъ случаемъ и отпустилъ острое словцо, при чемъ, конечно, всѣ расхохотались. Домпсъ сдѣлалъ возраженіе еще острѣе, но ему никто не улыбнулся, за исключеніемъ одного хозяина, который поставилъ себѣ въ обязанность смѣяться до слѣзъ рѣшительно всему. Словомъ сказать, вечеръ шелъ превосходно; только за музыкантами сдѣлалась небольшая остановка: они не играли съ такимъ одушевленіемъ какого желало общество. Однако, причина этому объяснилась весьма удовлетворительно, по показанію джентльмена, пріѣхавшаго вечеромъ изъ Гревзенда, открылось, что эти самые музыканты были наняты играть на пароходѣ цѣлый день, и они дѣйствительно играли почти безпрерывно во всю дорогу въ Гревзендъ и обратно, въ Лондонъ.

Ужинъ былъ превосходный; на столѣ красовались четыре фантастическія пирамиды изъ ячменнаго сахара, которыя, конечно, были бы прелестны, еслибъ только не растаяли при самомъ началѣ ужина; тутъ была и водяная мельница -- произведеніе искуснаго кондитера, которой недостатокъ состоялъ въ томъ, что вмѣсто того, чтобъ держать воду въ колесѣ, она выпустила ее на скатерть. -- Тутъ была и дичь, языки, пирожное, варенья, салатъ изъ морскихъ раковъ, говядина особаго приготовленія и вообще все, что вамъ угодно; Киттербелъ хлопоталъ о чистыхъ тарелкахъ -- и между тѣмъ тарелки не являлись; джентльмены, которымъ нужны были тарелки, объявили, что обойдутся и безъ нихъ; мистриссъ Киттербелъ выхваляла ихъ самоотверженіе; сосѣдній зеленщикъ сильно суетился и началъ уже думать, что семь съ половиной шиллинговъ достанутся ему не даромъ; молодыя лэди кушали очень мало, опасаясь потерять романтичное достоинство; замужнія же лэди кушали очень много, и притомъ безъ всякихъ опасеній; вина было выпито вдоволь, и каждый изъ гостей наговорился и насмѣялся еще больше.

-- Тише! тише! сказалъ мистеръ Киттербелъ, вставая и принимая весьма серьезный видъ. -- Душа моя (эти слова относилась къ его женѣ, на противоположномъ отъ него концѣ стола), позаботься пожалуста о мистриссъ Максвелъ, о своей мама и прочихъ замужнихъ лэди; а вы, джентльмены, я увѣренъ, постараетесь убѣдить молодыхъ дамъ наполнить ихъ рюмки.

-- Лэди и джентльмены! сказалъ Домпсъ, самымъ гробовымъ голосомъ и плачевнымъ тономъ, и всталъ съ мѣста своего, какъ призракъ въ Донъ-Жуанѣ: -- не угодно ли вамъ наполнить свои рюмки? Я желаю предложить заздравный тостъ.

Наступила мертвая тишина; рюмки были наполнены; гости приняли серьёзный видъ.

-- Лэди и джентльмены! противнымъ голосомъ продолжалъ зловѣщій Домпсъ.-- Я....

Въ эту минуту мистеръ Дантонъ издалъ, въ подражаніе французскому горну, двѣ самыя высокія ноты. Нервическій ораторъ задрожалъ; гоcти покатились со смѣху.

-- Порядокъ! тишина! вскричалъ мистеръ Киттербелъ, стараясь подавить свой смѣхъ.

-- Тишина! молчаніе! повторили джентльмены.

-- Дантонъ, успокойся, сказалъ задушевный его другъ.

-- Лэди и джентльмены! снова началъ Домпсъ, не потерявъ присутствія духа, потому что краснорѣчіемъ своимъ онъ славился: -- вслѣдствіе принятаго обыкновенія при подобныхъ случаяхъ, я, какъ одинъ изъ воспріемниковъ мастера Фридерика-Чарльза-Вильяма Киттербела (при этомъ голосъ оратора немного измѣнился; онъ вспомнилъ о серебряномъ молочникѣ), осмѣливаюсь предложить тостъ. Едва ли нужно говорить, что этотъ тостъ заключаетъ въ себѣ выраженіе нашего желанія о здравіи благоденствіи молодого джентльмена, событіе юной жизни котораго мы собрались сюда ознаменовать. (Общій ропотъ одобренія.) Леди и джентльмены! согласитесь со мной, невозможно предположить, чтобы добрые хозяева этого дома, въ отношеніи къ которымъ мы считаемъ себя искренними доброжелателями, могли провести эту жизнь безъ нѣкоторыхъ испытаній, безъ всякихъ страданій, безъ жестокихъ горестей и тяжелыхъ потерь.... (Здѣсь лукавый Домпсъ остановился и медленно вытащилъ изъ кармана бѣлый носовой платокъ; примѣру его послѣдовали многія лэди.) Да пощадятъ ихъ всякаго рода испытанія!-- вотъ искренняя молитва моя за нихъ, вотъ сердечное мое желаніе! (Слышно было, что бабушка новорожденнаго уже рыдала). Я надѣюсь, готовъ даже сказать: я увѣренъ, леди и джентльмены, что младенецъ, крестины котораго мы собрались сюда ознаменовать, не будетъ похищенъ изъ объятій своихъ родителей преждевременной смертью (нѣсколько батистовыхъ платковъ пущены въ дѣло); что его юный и, по видимому, цвѣтущій здоровьемъ наружный надъ не завянетъ подъ вліяніемъ томительныхъ недуговъ. (При этомъ Домпсъ окинулъ общество capдоническимъ взглядомъ, -- потому что многія замужнія лэди были уже сильно растроганы.) Я увѣренъ, вы единодушно согласитесь съ слѣдующимъ моимъ желаніемъ: да живетъ юный странникъ этой жизни въ утѣшеніе и благословеніе своимъ родителямъ. ("Вниманіе! вниманіе!" раздалось между гостями, и вмѣстѣ съ тѣмъ ясно было слышно, что мистеръ Киттербелъ всхлипывалъ.) Да не забудетъ онъ впослѣдствіи тотъ долгъ, которымъ онъ обязавъ имъ, и да не подвергнутся они несчастному опыту самой страшной истины, -- что неблагодарное дитя острѣе ядовитаго жала змѣи".

Мистриссъ Киттербелъ не вынесла. Съ платкомъ у глазъ и въ сопровожденіи многихъ дамъ, она бросилась изъ комнаты, оставивъ дражайшую половину свою почти въ такомъ же положеніи, и въ коридорѣ предалась сильной истерикѣ. Едва ли нужно прибавлять, что это обстоятельство совершенно нарушило гармонію текущаго вечера. Уксусъ, одеколонъ и холодная вода требовались теперь въ такомъ количествѣ, какъ требовались передъ тѣмъ за нѣсколько минутѣ негусъ, пирожное и конфекты. Мистриссъ Киттербелъ немедленно отведена была въ свою комнату; музыканты замолкли; любезность кавалеровъ прекратилась, и гости потихоньку разошлись, Домпсъ убрался при началѣ суматохи и шелъ домой спокойнымъ шагомъ и (дли него) съ веселымъ духомъ. Хозяйка его дома готова была побожиться, что слышала, какъ Домпсъ, замкнувъ за собою дверь, захохоталъ самымъ особеннымъ хохотомъ. Показаніе это такъ невѣроятно и носитъ на себѣ такой отпечатокъ неправдоподобія, что до сихъ поръ еще оно не пріобрѣло ни малѣйшаго подтвержденія.

Съ того времени, къ которому относится нашъ разсказъ, семейство мистера Киттербела значительно увеличилось: у него теперь два сына и дочь; и такъ какъ онъ въ скоромъ времени ожидаетъ еще приращенія къ своему цвѣтущему потомству; то сильно безпокоится о выборѣ почтеннаго воспріемника. Во всякомъ случаѣ, онъ положилъ обязать будущаго кума своего двумя условіями: первое -- кумъ долженъ дать торжественное обѣщаніе не говорить послѣ ужина спичей, и второе -- не долженъ имѣть никакихъ сношеній, ни связей съ "несчастнѣйшимъ человѣкомъ въ мірѣ".


Скиццы (Sketches) Чарльза Диккенса


"Современникъ", приложенія къ No 11, 1851


OCR Бычков М. Н.